Как палитра цветов

— Ну что, загадочный? — спросила Карина, улыбнувшись. — Впечатлён?

Джихан перевёл взгляд на неё. Пауза.

— Допустим, — ответил он. И прошёл внутрь, оставляя её стоять с лёгкой улыбкой.

Она покачала головой и шагнула следом. Вечер только начинался.

— Так, народ! — Усок хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Давайте так: сейчас разбираем комнаты. Наверху шесть спален, нас… — он быстро пересчитал головы, — …девять. Кто-то будет делить комнату.

— Я с Ёсу! — тут же выкрикнула Сара, подскакивая с дивана и хватая подругу за руку. — Мы занимаем самую большую!

— Эй, нечестно! — возмутилась Юна. — Я тоже хочу большую!

— Ты будешь с Кариной, — усмехнулся Усок. — Все комнаты большие.

Юна посмотрела на Карину, та пожала плечами.

— Я не против, — сказала Карина. — Если ты не храпишь.

— Я не храплю! — возмутилась Юна.

— Принято, — усмехнулась Карина.

— Я один, — коротко бросил Джихан и направился к лестнице, не дожидаясь остальных.

— Ну, классика, — прокомментировал Хёнджун, провожая его взглядом. — Тогда я, наверное, тоже один. Если никто не против.

— Я с тобой! — неожиданно подал голос Юнгёк, который до этого молча сидел в углу и листал телефон. Он поднял голову и улыбнулся. — Ты не против?

Хёнджун удивлённо поднял бровь, но пожал плечами.

— Валяй. Только предупреждаю: я могу рисовать посреди ночи.

— Я сплю как убитый, — заверил его Юнги. — Меня даже землетрясение не разбудит.

— А ты? — Усок повернулся к Сокджуну.

Тот оглянулся на лестницу, потом перевёл взгляд на Карину, всего на секунду, но этого хватило.

— Я, наверное, тоже один, — ответил он спокойно. — Если найдётся свободная комната.

— Найдётся, — кивнул Усок. — Я беру комнату в конце коридора. Если кому-то что-то понадобится — я там. Сокмин пошли.

Сара уже тащила Ёсу вверх по лестнице, громко обсуждая, кто будет спать у окна. Юна лениво потянулась и направилась следом, жестом позвав Карину.

— Пошли, посмотрим, что нам досталось.

Карина бросила последний взгляд на гостиную — на вечерний свет за окном, на зелень растений, на этот уютный, живой дом — и улыбнулась своим мыслям.

— Иду.

Она поднялась по лестнице следом за Юной, чувствуя, как с каждым шагом напряжение этого дня остаётся где-то внизу. Впереди был вечер. И, кажется, он обещал быть хорошим.

Юна толкнула дверь, и обе замерли на пороге. Комната, доставшаяся им, была именно такой, какую можно ожидать от этого дома современной, минималистичной, но при этом тёплой. И главное — окна. Огромные, от пола до потолка, панорамные окна занимали почти всю стену. Мягкий вечерний свет заливал комнату тёплыми, золотистыми лучами, и казалось, что лес и горы — это не пейзаж за стеклом, а часть самой комнаты.

— Ого, — выдохнула Юна, шагнув внутрь. — Это… круто.

Карина вошла следом и остановилась.

Посередине комнаты стояла большая двуспальная кровать с чёрным покрывалом, утопающим в подушках. Рядом — две небольшие тумбы, на одной из которых горела настольная лампа, а на другой стояли свечи, ещё не зажжённые. Всё это располагалось на мягком сером ковре, согревающем пол. Цветовая гамма — чёрный, серый и натуральный древесный оттенок успокаивала глаз. Ничего лишнего. Никакого визуального шума. Только простые формы, натуральные материалы и свет.

— О, у нас отдельная ванная комната, — глаза Юны загорелись детским восторгом.

— Кла-а-асс…— потянула девушка.

Карина подошла к окну, почти коснувшись его ладонью. Вид открывался, бескрайний лес уходил вдаль, к горам, подсвеченным низким солнцем. Отсюда, с высоты второго этажа, казалось, что они парят над деревьями. Она почувствовала, как тишина этого места обволакивает её.

— Красиво, — тихо сказала она.

— Ага, — отозвалась Юна, уже плюхаясь на кровать и раскидывая руки в стороны. — Я, кажется, никогда отсюда не выйду.

Карина усмехнулась и, бросив рюкзак у тумбы, опустилась рядом на край кровати.

— Чур я у окна, — сказала она.

— Договорились, — зевнула Юна. — Но только потому, что ты первой сказала.

Они помолчали. В комнате было слышно только тихое дыхание и далёкий шум леса за окном.

— Знаешь, — вдруг сказала Юна, не открывая глаз, — я рада, что мы сюда поехали.

Карина посмотрела на неё, потом снова перевела взгляд на лес, уходящий вдаль.

— Я тоже, — ответила она тихо. И это было правдой…

Лес встретил их запахом хвои и влажной земли. Воздух здесь был плотным, прохладным — он оседал на коже, проникал в лёгкие, заставляя дышать глубже, медленнее. Ветки сосен переплетались высоко над головой, пропуская редкие лучи закатного солнца, которые скользили по мху, по камням, по лицам. Под ногами пружинил ковёр из опавшей хвои и сухих листьев. Где-то рядом журчал ручей — невидимый, но слышный. Пахло сыростью, корой и чем-то сладковатым — то ли цветущим кустарником, то просто смолой, нагретой за день.

— Ну и красота тут, — выдохнула Сара, разводя руки в стороны, будто пытаясь обнять весь лес сразу. — Ёсу, ты только посмотри на это!

Ёсу шла чуть позади, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть то необычный лист, то корягу, поросшую мхом. Она улыбалась, щурилась на солнце и молчала — но молчание это было наполненным, тёплым. Юна шагала рядом с Кариной, не отрывая взгляда от телефона. Пальцы быстро скользили по экрану — она то и дело всё фоткала и снимала подряд.

Карина держала в руках книгу — ту самую книгу Бодлера, от Юнгёка. Она шла, поглядывая то на дорогу, то на обложку, но не открывала её. Пока просто держала, чувствуя вес страниц и гладкость переплёта под пальцами. Тропа вывела их на небольшую поляну. Мягкий закатный свет заливал пространство, делая его почти сказочным. Высокие сосны расступались, открывая небо — оранжевое, уходящее в фиолетовый. Трава здесь была гуще, зеленее, усыпанная мелкими белыми цветами.

— Давайте тут посидим? — предложила Ёсу, уже опускаясь на траву.

Сара тут же плюхнулась рядом, запрокинула голову и закрыла глаза.

— Я бы тут осталась навсегда.

Карина некоторое время стояла. Смотрела на свет, пробивающийся сквозь ветки. Слушала ветер. Потом, не говоря ни слова, отошла чуть в сторону — туда, где трава была особенно мягкой, где мох устилал землю зелёным ковром. Юна всё ещё держала телефон в руке. Она переключила камеру на видео и, не привлекая внимания, навела объектив на Карину.

Экран поймал её со спины: серая толстовка, капюшон, скрывающий чёрные волосы. Лица не видно — только расслабленные плечи и книга в руке, которую она держала бережно, будто единственное, что имело значение в этом лесу. Свет скользил по капюшону, по корешку, по траве у ног — и вся она, от линии плеч до кончиков пальцев, была воплощением тишины. Карина опустилась на землю. Задержалась на мгновение, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья. Потом, будто приняв решение, откинулась назад.

Юна снимала, не отрываясь.

Ветер шелестел листвой, создавая мелодичный шум, который сливался с пением птиц. Запахи смолы и хвои наполняли воздух, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. Тело Карины мягко легло на зелёный мох. Она замерла на секунду, глядя в небо сквозь ветви. Вдохнула. Выдохнула. Она лежала на мхе, словно лист, упавший на землю. Вокруг неё лес дышал, и она чувствовала, как его дыхание проникает в её душу, очищая её от всех тревог. И поднесла книгу к лицу. Страницы закрыли небо. Закрыли свет. Весь мир остался за обложкой — только корешок, пальцы и тишина леса. Юна держала кадр ещё несколько секунд. Последний луч заката упал на переплёт, высвечивая край страницы. Трава чуть колыхалась от ветра.

— Идеально, — прошептала Юна, останавливая запись.

Она опустила телефон и ещё несколько мгновений смотрела на Карину, которая так и лежала — неподвижно, с книгой на лице, дыша в такт лесу.

— Скинь мне потом, — раздался голос Карины из-под книги.

Юна улыбнулась.

— Обязательно.

Небо над поляной окончательно потеряло цвет. Оранжевый сменился тёмно-синим, а следом — густым лиловым. Солнце ушло за деревья, и лес наполнился сумерками — синими, глубокими. Сумерки, как вы тихим и нежны. Розовый отблеск, дрожащий на горизонте, подобно огню умирающего дня, при триумфальном наступлении ночи. Говорят, в сумерках проверяется равновесие между человеком и планетой. Бог смешивает тьму со светом, чтобы увидеть, есть ли у Земли смелость продолжать вращаться. Если Земля не испугается тьмы, минет ночь, и заблещет новое солнце.

— Ой, уже темнеет, — Ёсу поёжилась, обхватив себя за плечи.

И тут Сара вскочила. Трава — высокая, выше колен — качнулась и раздалась в стороны.

— Кто последним добежит до того дуба, — выпалила она, на секунду запнувшись, — тот весь вечер моет посуду!

Она не договорила — сорвалась с места, разбрызгивая зелень.

— Сара, это нечестно! — крикнула Ёсу, вскакивая следом, и помчалась за ней, разрезая высокую траву. Волосы разлетелись, голос растворился в вечернем воздухе.

Юна встрепенулась, сунула телефон в карман и рванула за ними.

— Ах вы мелкие! Я вас догоню!

Три фигуры мелькали между стволов, петляя между сосен. Голоса — звонкие, прерывистые от смеха и бега — разлетались по лесу, разбивая вечернюю тишину на осколки.

Карина вскочила следом. Книга в руке — она сжала её покрепче, прижала к груди локтем. Другой рукой выхватила телефон, провела пальцем по экрану. Камера. Видео. Есть.

— Девчя-я-ят! — закричала она, бросаясь вперёд, разрезая высокую траву коленями.

Экран прыгал, ловил спины, поле, горы, темнеющее небо. Бегущие впереди силуэты тонули в высокой траве и снова появлялись. Смех — громкий, настоящий, до слёз — заглушал всё. Кто-то крикнул что-то неразборчивое, кто-то взвизгнул.

— Я вас снимаю! — хохотала Карина, не сбавляя шага. Книга билась о рёбра, но она не отпускала её. — Я всё снимаю!

Лес нёсся мимо. Последний свет угасал за горизонтом, но они бежали — в сумерках, среди сосен, по высокой траве. Ноги несли вперёд, туда, где в темноте мелькали силуэты подруг, где смех становился громче, ближе, роднее. Они бежали. Все четверо. И были счастливы…

Тихое небо, скромно мерцающее звездами, и словно сделанная серебром луна. Всё было спокойно, бесстрастно. По горам в лесу огни, точно звезды плавали, поднимаясь и спускаясь по склонам холмов. Это определённо они – светлячки. Всё в такую минуту казалось красивым, невесомым, удивительно приятным: и густые тени деревьев, и лунные блики, рассыпанные по земле, и тихий, нежный шёпот леса. Мгновение – и всё утонуло во мраке. Как будто кто-то задумчиво пел без слов, и не было слышно голоса, и только представлялось потонувшая в ночной синеве речонка, и костёр, и мутный обрыв, и в тёмной глубине чуть видимые звёзды. Кузнечик играл на своей скрипке о любви до гроба, о счастье безвозвратно и о муках сердца, и о том подобном, неактуальных мелочах.

Карина сидела у костра, обхватив колени руками, и медленно оглядывалась по сторонам. Пока они с девчонками носились по лесу, снимая дурацкие видео и хохоча до слёз, парни, оказывается, успели сделать всё. Беседка светилась тёплыми гирляндами, мангал ещё дымился, а в очаге весело потрескивал огонь. Запах дыма и жареного мяса всё ещё витал в воздухе — они уже всё съели, но этот запах, казалось, въелся в одежду, в волосы, в сам вечер.

Карина перевела взгляд на Усока — он сидел у самого огня, подкидывая сухие ветки в пламя, и что-то рассказывал Саре, которая слушала, смешно наморщив нос. Рядом с ними устроился Хёнджун — он откинулся назад, опираясь на ладони, и смотрел в небо, словно считал звёзды. Чуть левее сидел Юнгёк. Он молчал, но в руках у него была палочка, которой он ворошил угли — просто чтобы занять руки. Карина заметила, как он улыбнулся про себя, услышав какой-то обрывок разговора, и отвела взгляд. Джихан сидел поодаль, чуть в тени. Он не участвовал в общем разговоре, но и не отстранялся — просто был здесь, с ними. Его лицо освещалось огнём лишь наполовину, и Карина поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем планировала. Он перехватил её взгляд и чуть приподнял бровь, будто спрашивая: «Что?». Она мотнула головой — мол, ничего. Сокджун сидел на бревне, поджав одну ногу, и крутил в пальцах пустую банку из-под содовой. Рядом с ним Ёсу — она смеялась чему-то, что сказал Хёнджун, и заправляла прядь волос за ухо. Юна уже почти спала, положив голову Карине на плечо, и тихо посапывала.

Карина снова подняла глаза к небу. Звёзды. Луна. Тишина. И они — все здесь, у костра. Пламя танцевало, отбрасывая тени, и на секунду Карине показалось, что это не просто вечер. Что этот момент застынет где-то внутри неё навсегда. Она медленно потянулась за телефоном. Экран осветил её лицо, когда она открыла камеру и переключила на видео. Навела объектив на огонь. В кадре было только пламя. Языки огня тянулись вверх, облизывали поленья, рассыпали искры, которые уносились в темноту и гасли, так и не долетев до звёзд. Карина смотрела на них сквозь экран и думала: «Огонь — как люди. Сначала вспыхивает, жадно глотает воздух, растёт, тянется к небу, будто хочет достать до самого солнца. А потом затихает. Становится тише, теплее. Переходит в угли, которые ещё долго хранят тепло, даже когда пламени уже нет.»

Она перевела камеру чуть выше — туда, где искры исчезали в темноте: « Иногда мне кажется, что мы все — просто искры. Короткая вспышка света в бесконечной ночи. Мы горим ярко, сгораем быстро и оставляем после себя только тепло в тех, кто сидит рядом. Но, может быть, в этом и есть смысл. Не в том, чтобы гореть вечно, а в том, чтобы успеть согреть тех, кто сидит у твоего костра.»

Она опустила телефон. Экран погас, и лицо её снова скрылось в полумраке, освещаемое только отблесками пламени.

Юна пошевелилась у неё на плече и встала, протирая глаза.

— Я ничего не пропустила?

— Веселье только начинается, — издала смешок Сара.

Она потянулась, хрустнув шеей, и обвела всех взглядом хитрым, чуть сонным, но уже разгоревшимся.

— Слушайте… а давайте серьёзно. Раз уж мы здесь, у костра, и никто никуда не бежит.

Она помолчала. Огонь треснул, выбросив сноп искр.

— Что для вас любовь?

Вопрос повис в воздухе, как тот самый дым от костра медленный, тягучий, проникающий под кожу. Карина невольно напряглась. Но не от испуга. От того, что вопрос попал в точку, в самую середину груди, где она обычно прятала такие вещи подальше.

Первым заговорил Усок. Он смотрел в огонь, но не искал там слова, он искал там разрешение. Разрешение сказать то, что думает, не боясь, что его осудят.

— Для меня любовь… это когда есть кто-то, кто решает за тебя.

Он усмехнулся, провёл рукой по затылку.

— Звучит странно, да? Но я всю жизнь боялся сделать неправильный выбор. А когда рядом есть человек, которому ты доверяешь… ты просто идёшь за ним. И знаешь, что он не приведёт тебя в пропасть.

Он помолчал.

— Я не умею быть один. И, наверное, это моя слабость. Но я хочу, чтобы тот, кто рядом, не пользовался этим. А просто… был.

Ёсу поправила прядь волос и заговорила не сразу. Она смотрела в темноту между деревьями — туда, где могли прятаться тени.

— Для меня любовь — это когда ты знаешь, что тебя не предадут. Но ты всё равно проверяешь. Каждый день. Каждое слово. Каждый взгляд. Ты ищешь подвох — потому что привык, что его найдут. И если его нет… ты не веришь. Думаешь, что просто ещё не заметила.

Она перевела дыхание.

— Любовь для меня — это когда я могу хотя бы на минуту перестать искать доказательства, что меня обманут. Когда я просто сижу и не жду удара. Это… редкое чувство.

Сара фыркнула и подалась вперёд, будто ей было тесно сидеть на месте.

— Ох, ну вы даёте. Для меня любовь — это когда я могу быть собой, даже когда я разношу всё вокруг. Когда я завожусь с пол-оборота, когда я говорю быстрее, чем думаю, когда я забываю про время, про еду, про сон, и он не говорит мне «успокойся». Потому что я не могу успокоиться. Я просто… такая. И мне нужен кто-то, кто не будет пытаться меня переделать. Кто скажет: «Да, ты хаос. Но ты мой хаос».

Она хмыкнула и добавила тише:

— И кто не забудет купить мне еду, потому что я забываю есть.

Лёгкий смех прокатился по кругу.

— А ты, Хёнджун? — повернулась к нему Сара.

Хёнджун долго молчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что внутри него шла борьба: сказать правду или сказать правильно.

— Мой отец умер, когда мне было двенадцать. Он работал с утра до ночи. Я злился. Думал, что он нас не любит. А потом я нашёл его дневник. Он писал каждую ночь. Про то, как я научился читать. Про то, как мама вязала ему шарф. Про то, как мы спали втроём на одной кровати.

Пауза.

— Любовь для меня — это порядок. Это когда ты делаешь одно и то же каждый день, даже если никто не видит. Потому что если ты пропустишь хотя бы день, всё рухнет. Я знаю, что это звучит как… одержимость. Но для меня любовь, это ритуал. И я не умею иначе.

Тишина стала густой, как смола. Юнгёк сидел молча. Смотрел в огонь. Не говорил ни слова. Никто не обернулся к нему. И он ничего не сказал. Сокджун крутил в пальцах пустую банку. Он не поднимал глаз, когда заговорил.

— Любовь — это когда ты можешь снять маску. Не ту, которую носишь для всех, а ту, которую носишь для себя. Когда ты перестаёшь проверять, правильно ли ты выглядишь, правильно ли говоришь, правильно ли молчишь. Потому что внутри меня постоянно работает счётчик. «А правильно ли я сказал? А не обидел ли? А вдруг я сделал не то?» И я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто выключит этот счётчик. Хотя бы на минуту.

Он поднял глаза.

— Но я не знаю, как попросить об этом.

И он посмотрел на неё. Прямо на неё. В этом взгляде было что-то, от чего у Карины перехватило дыхание. Не потому, что он был громким. А потому, что он был тихим. Таким тихим, что она услышала в нём всё. Она смотрела на него и перед глазами всплыл школа, крыша, солнце, его губы на её губах, тот поцелуй, о котором они оба молчали. И сейчас, у костра, в свете огня, она поняла: он тоже думает о ней. Между ними пробежала искра. Не та, что видна всем. А та, что живёт только между двоими. Карина отвела взгляд первой. Но уголки её губ дрогнули в улыбке, которую она не успела спрятать.

Джихан сидел чуть поодаль и, кажется, видел всё. Но он молчал. Смотрел на огонь с лёгкой, едва заметной усмешкой. И заговорил только тогда, когда тишина стала слишком тягучей.

— А что мне сказать? — спросил он, пожав плечами. — Любовь — это когда ты смотришь на человека и видишь, что он достоин тебя. Я серьёзно, — продолжил он, и голос его был ровным, без капли смущения. — Любовь — это когда ты выбираешь не того, кто тебе нужен, а того, кто тебе подходит. Кто не тянет тебя вниз. Кто не мешает тебе быть лучшей версией себя.

Он перевёл взгляд на огонь.

— Я не буду любить того, кто делает меня слабее. Это не любовь. Это жалость.

Карина смотрела на него, на его профиль, освещённый огнём с одной стороны и скрытый тенью с другой, и думала о том, как точно он описал себя, даже не осознавая этого.

Карина заговорила.

— А для меня любовь — это когда ты знаешь, что он тебя уничтожит. И ты всё равно идёшь. Когда ты смотришь на человека и видишь не будущее, не дом, не детей, не счастливую старость. А пропасть. И ты знаешь, что если шагнёшь — полетишь вниз, разобьёшься, и никто не соберёт тебя обратно.

Она помолчала. Взяла ветку и ткнула ею в угли, заставив искры взметнуться вверх.

— Но ты всё равно стоишь на краю. И думаешь: «Может, он поймает». Хотя внутри уже знаешь ответ. Любовь, это когда он делает тебе больно, а ты находишь оправдание. Когда он молчит ты думаешь: «Устал». Когда он уходит ты думаешь: «Вернётся». Когда он не пишет, ты придумываешь тысячу причин, лишь бы не признавать одну-единственную.

Она усмехнулась — горько, коротко.

— Это когда ты готова сгореть дотла, лишь бы он почувствовал тепло. Даже если он не заметит, что тебя больше нет.

Тишина стала другой. Не той тягучей, что после Хёнджуна. А колючей. Опасной. Сара перестала улыбаться. Ёсу замерла. Даже огонь, казалось, притих.

— И знаете, что самое страшное? — Карина перевела взгляд на огонь. — Я не хочу другой любви. Не умею по-другому. Мне предлагали спокойную, тёплую, правильную. А мне казалось, что я задыхаюсь. Потому что без этой боли, без этого страха, без этого «а вдруг» — это не любовь. Это просто… договор. Наверное, я сломана, — добавила она тихо, почти шёпотом. — И это моя любовь к себе. Не та, про которую пишут в книгах. Не «прими себя и будь счастлива». А вот эта: когда ты знаешь все свои трещины, все осколки, все места, где тебя когда-то разбили, — и не пытаешься их склеить. Ты просто… носишь их с собой. Потому что это твоя история. И ты не хочешь быть целой, если для этого придётся забыть, кем ты стала по пути.

Она подняла глаза. В них уже не было горечи. Только ровная, спокойная правда.

— Может, это и есть любовь к себе. Не лечить. Не замазывать. А смотреть на свои шрамы и говорить: «Да. Это я. И я не буду извиняться за то, как я выжила». Наверное, это и есть моя любовь.

Она замолчала. И в этой тишине каждый услышал что-то своё. Все молчали. Только огонь трещал, да где-то вдали стрекотал кузнечик свою бесконечную песню.

— Я пойду прогуляюсь, — сказала Карина и встала, отряхнув джинсы от сухой травы.

— Осторожно, там волки, — шутливо крикнул Усок ей вслед.

— Усок, это уже не смешно! — не оборачиваясь, крикнула девушка, но в голосе её не было злости, только усталая усмешка.

Она пошла прочь от костра, от света, от голосов. С каждым шагом тень забирала её, пока она не растворилась в темноте. Лес встретил её тишиной. Не той, что пугает, а той, что обнимает. Воздух был холодным и острым, как лезвие. Он проникал под серую толстовку, заползал под ткань, оставляя мурашки на коже. Карина обхватила себя руками, но это не помогало, холод уже пробрался внутрь, смешался с тем, что она только что сказала у костра. Она шла по тропинке, не разбирая дороги. Ноги сами несли её туда, где деревья расступались, открывая небо. Луна висела низко, огромная, серебряная, почти неприлично яркая. Она заливала всё вокруг холодным, призрачным светом: сосны, тропу, её собственные руки, которые она всё ещё сжимала на плечах. Ветки над головой сплетались в кружево, сквозь которое пробивались звёзды, мелкие, дрожащие, будто им тоже было холодно. Где-то в глубине леса ухнула сова. Размеренно. Спокойно. Будто говорила: «Ты здесь не одна».

Карина остановилась на небольшой поляне. Трава под ногами была влажной от росы. Воздух пах хвоей, прелой листвой и чем-то ещё неуловимым, чистым, как первая минута после дождя. Она подняла голову к небу и выдохнула. Пар вырвался изо рта и растворился в морозном воздухе. Ей было холодно. Толстовка не спасала джинсы промокли от росы, пальцы онемели. Но она не хотела возвращаться. Не сейчас. Здесь, в этой тишине, среди деревьев, под этой огромной луной, её слова всё ещё звучали в голове. Она сказала их вслух. Впервые. И никто не убежал. Никто не сказал, что она сумасшедшая. Девушка закрыла глаза и просто стояла — холодная, сломанная, но не извиняющаяся.

Где-то позади послышался хруст, резкий, сухой, как выстрел в тишине. Карина инстинктивно открыла глаза. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Кто здесь?

Тишина. Густая, вязкая, как смола. Лес замер вместе с ней. Даже луна, казалось, спряталась за облако на секунду. Карина медленно обернулась. Сделала шаг. Ещё один. Ветки хрустели под её ногами слишком громко, разрывая ночную тишину. Она всматривалась в темноту между деревьями, но видела только тени длинные, чёрные, тянущиеся к ней. Ещё шаг. Где-то слева снова хрустнуло. Ближе. Она замерла. Воздух застрял в лёгких. И тут из-за спины тихо, почти над ухом:

— Я тебя напугал?

Карина подпрыгнула на месте. Сердце рухнуло в пятки, а потом взлетело обратно с такой силой, что зашумело в ушах. Она развернулась резко, готовая ударить, закричать, убежать. И увидела Юнгёка. Он стоял в двух шагах от неё, руки в карманах, голова чуть наклонена. На лице ни улыбки, ни извинения. Просто спокойное, ровное выражение, будто он вышел подышать воздухом, а не подкрадывался к ней в тёмном лесу.