Как палитра цветов

— Чёрт, Юнгёк! — выдохнула она, прижимая руку к груди, где сердце всё ещё пыталось вырваться наружу. — Чёрт тебя возьми!

Он моргнул. Медленно. Как сова.

— Я не хотел тебя пугать, — сказал он так, будто это было очевидно. — Я просто шёл за тобой.

Карина стояла, пытаясь отдышаться, и смотрела на него на этого странного, тихого мальчика, который не сказал ни слова у костра, а теперь стоял здесь, в темноте, и смотрел на неё с пугающим спокойствием.

— Зачем? — спросила она.

Юнгёк пожал плечами. Медленно. Без спешки.

— Ты сказала, что любовь — это пропасть. Я хотел спросить… а ты уже прыгнула? Или только стоишь на краю?

Карина стояла, всё ещё пытаясь успокоить дыхание. Луна светила ей прямо в лицо, делая кожу бледной, почти прозрачной, а глаза — тёмными и глубокими, как лес за её спиной. Юнгёк смотрел на неё. Без улыбки. Без напряжения. Просто смотрел, будто читал книгу, которую никто больше не видит.

— А если я собираюсь прыгать? — сказала Карина.

Голос её был тихим, но в ночной тишине он прозвучал отчётливо, как удар колокола в пустой церкви. Юнгёк не ответил сразу. Он опустил глаза на землю, будто искал там слова, которых у него никогда не было в избытке. А потом поднял их — и сделал шаг к ней.

— Тогда я поймаю тебя, — сказал он.

Карина не пошевелилась. Она смотрела на него, как смотрят на приближающуюся волну, заворожённо, не в силах отвести взгляд, хотя внутри всё сжимается от понимания: сейчас накроет.

— Ты не можешь обещать этого, — выдохнула она, и голос её дрогнул, рассыпался на тысячи мелких осколков, которые она так старательно собирала весь вечер. — Ты не знаешь, какой у меня вес. Не физический. А тот, который внутри. Тот, от которого люди устают и уходят. Ты не знаешь, сколько раз я уже падала.

— Ты сказала у костра, что носишь свои осколки с собой. Что не хочешь быть целой, если для этого придётся забыть, кем ты стала. Я понял это. Потому что я тоже ношу. Только я не говорю об этом вслух.

Он помолчал. Смотрел на неё, но взгляд его был мягким. Не давящим. Не требующим. Просто тёплым, как свет от костра, который они оставили позади.

— Я не умею говорить красиво. И я не умею обещать то, чего не смогу сделать. Но если ты прыгнешь — я буду стоять внизу. Не потому, что я герой. А потому, что я уже видел, как ты падаешь. И не хочу смотреть на это второй раз.

Карина смотрела на него. Смотрела и чувствовала, как внутри неё что-то трескается. Не больно. А так, как трескается лёд на реке весной чтобы уступить место воде.

— Ты странный, Юнгёк, — сказала она, и в голосе её дрогнула улыбка.

— Знаю, — ответил он. — Но ты тоже.

Она засмеялась — тихо, коротко, по-настоящему. Где-то вдали снова ухнула сова. Луна вышла из-за облака и залила поляну серебром. Она сделала шаг назад. И почувствовала спиной преграду. Шершавая кора упёрлась в лопатки старое, широкое дерево выросло прямо у неё за спиной, раскинув ветви, как руки, готовые обнять или запереть.

Карина замерла.

Она была в ловушке. Спереди — Юнгёк. Сзади — дерево. Под ногами — мокрая трава. Над головой — луна, которая видела всё и не собиралась отводить взгляд.

— Ты снова отступаешь, — тихо сказал Юнгёк. Не осуждающе. Констатируя, как факт.

Он начал двигаться к ней. Медленно. Шаг за шагом. Как в замедленной съёмке. Его кроссовки мягко ступали по влажной траве, но каждый шаг отдавался у неё в груди глухим ударом.

Первый шаг.

— Ты сказала, что любовь — это пропасть.

Второй.

— Что ты стоишь на краю.

Третий.

— Что ты готова прыгнуть.

Он остановился прямо перед ней. Вплотную. Теперь между ними не было даже лунного света только его дыхание и её сбившееся сердце. Он поднял руку и упёрся ладонью в кору дерева рядом с её головой. Не касаясь её. Но перекрывая последний путь к отступлению.

— А теперь ты упираешься спиной в дерево и думаешь, что это ловушка.

Он чуть наклонил голову, всматриваясь в её лицо.

— А что, если это не ловушка? Что, если это то место, где тебе не нужно больше убегать?

Карина смотрела на него снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она чувствовала его запах — хвоя, дым и что-то ещё, чистый, как утренний воздух.

— Ты меня запер, — выдохнула она.

— Нет, — ответил он тихо. — Я просто показал тебе, что есть стена, к которой можно прислониться, когда устанешь убегать.

Она смотрела на него и чувствовала, как воздух между ними становится плотным. Тягучим. Почти осязаемым. Юнгёк не отводил взгляда. Он смотрел на неё так, будто видел не только её лицо, а что-то глубже то, что она сама прятала от себя. И в этом взгляде не было вопроса. Было только ожидание. Он начал медленно наклоняться. Карина почувствовала, как её собственное дыхание сбивается, перестаёт подчиняться. Его лицо приближалось медленно, как во сне, где время течёт иначе. Она видела каждую деталь: тень от его ресниц, блик луны в его зрачках, лёгкое движение губ, которые уже почти…

Её сердце пропустило удар. А потом — вспышка.

Школа. Крыша. Солнце, бьющее в глаза. Тёплые губы Сокджуна на её губах. Его руки на её талии.

Нет.

О боже, нет.

Это неправильно.

Всё это неправильно.

— ЮНГЁЁЁК!!! — донёсся издалека голос Усока, разрывающий ночную тишину.

Юнгёк замер. Не дёрнулся. Не отскочил. Не развёл руки в стороны, как пойманный мальчишка. Он просто замер. Медленно, очень медленно, он выпрямился. Его лицо не выражало ни паники, ни смущения, ни сожаления. Ничего. Будто он не услышал крика. Он убрал ладонь с коры дерева. Спокойно. Без лишней спешки. Опустил руку в карман куртки. И повернул голову в сторону голоса.

— Мы тут, — сказал он ровно, без тени смущения. — Карина со мной. Сейчас придём.

Он постоял ещё секунду. Посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом, который невозможно было прочитать. А потом развернулся и пошёл к костру бесшумно, плавно, как тень. Как ни в чём не бывало. Будто только что не стоял в миллиметре от её губ. Будто ничего не случилось.

Карина осталась у дерева. Она не могла пошевелиться. Внутри неё всё смешалось в один огромный, липкий ком. Разочарование — горячее, горькое, обжигающее горло. И следом за ним — облегчение. Холодное, как этот ночной воздух. Оно пришло и осело где-то в груди, тяжёлое и неловкое. И стыд. Тягучий, липкий стыд, который поднимался откуда-то изнутри. Но самое странное было не это. Самое странное было то, что он не извинился. Не сказал «прости». Не сделал вид, что это была случайность. Он просто остановился, когда его позвали, и ушёл. Как будто для него это было логичным завершением момента. Как будто он решил: «Не сейчас».

Она провела ладонью по лицу, выдохнула дрожаще, неровно. Прислонилась затылком к коре и закрыла глаза.

— Чёрт, — прошептала она в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Луна всё так же висела над ней. Холодная. Равнодушна. Сова молчала. Где-то впереди мелькнул свет костра. Она оттолкнулась от дерева и медленно, будто нехотя, пошла на свет.

Карина вышла из темноты в круг света, и пламя костра ударило по глазам, заставив её сощуриться. Она моргнула пару раз, привыкая, и только тогда увидела их всех — сидящих вокруг огня, повернувших головы в её сторону. Ёсу сидела ближе всех. Она вгляделась в лицо Карины и нахмурилась.

— Карина, с тобой всё в порядке? Выглядишь так, будто привидение увидела. Такая бледная.

Карина замерла на мгновение. Она чувствовала на себе взгляды — Ёсу, Сары, Усока, Юны, Хёнджуна, Джихана. И краем глаза — Сокджуна, который сидел чуть в стороне и смотрел на неё, не отрываясь. А потом она увидела Юнгёка. Он уже сидел на своём месте, поджав одну ногу под себя, и смотрел в огонь. Он не повернул головы, когда она вошла. Не поднял глаз. Он просто сидел и смотрел на пламя. Карина перевела дыхание и выдавила улыбку бледную, натянутую, как струна.

— Да нормально. Просто замёрзла, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там холодно. Очень холодно.

Она опустилась на своё место, рядом с Юной, и протянула руки к огню. Ладони дрожали но не от холода, а от того, что она никак не могла забыть, как он смотрел на неё у дерева.

— Налейте ей чаю, — сказал Усок, протягивая кружку. — А то она сейчас превратится в сосульку и рассыплется.

Ёсу хихикнула, взяла кружку, налила горячий чай и сунула в руки Карине.

— Держи. Пей.

Карина сжала тёплую кружку ладонями, чувствуя, как жар постепенно возвращается в замёрзшие пальцы. Она подняла голову и увидела Сокджуна. Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Карина отвела взгляд и вдруг ей показалось, что стало темнее. Она подняла голову — и замерла. Ещё минуту назад небо над поляной было чистым. Луна висела низко огромная, серебряная, почти наглая в своей яркости. Звёзды усыпали небо, как рассыпанная соль, мелкие, частые, холодные. А теперь их не было. Одна за другой они гасли, будто кто-то задувал их сверху, медленно и методично. Луна тоже начала тускнеть — не сразу, а постепенно, как будто её накрывали тонкой пеленой. Край неба, тот, что за лесом, наливался чернотой. Не тёмно-синей, не фиолетовой. А именно чёрной густой, плотной, как чернила, которые растекаются по бумаге, впитываясь в каждую клетку. Карина смотрела, как эта чернота поднимается всё выше, заглатывая звёзды одну за другой, и чувствовала, как воздух становится тяжёлым. Вязким. Его было трудно вдыхать будто кто-то сжал лёгкие изнутри. Кузнечики молчали. Лягушки, которые весь вечер перекликались где-то у реки, тоже замолчали — оборвали свою песню на полуслова. Лес затаил дыхание.

— Эй, — сказал Хёнджун, поворачивая голову. — Вы слышите?

— Ничего не слышу, — ответила Юна.

— Вот именно.

И в этот момент ветер дотронулся до лица Карины. Сначала — легко. Почти невесомо. Просто движение воздуха, которое можно было принять за чужое дыхание. Прядь волос шевельнулась у щеки, и Карина машинально убрала её за ухо. Ветер дунул снова. Сильнее. Он пришёл оттуда, где небо было чёрным, из глубины леса, из темноты, которая росла и наступала. Он пах влажной землёй, пылью и чем-то ещё электричеством, озоном, той самой свежестью, которая бывает перед грозой. Ветер набирал темп. Он не просто усиливался он рос, набухал, как волна перед тем, как разбиться о берег. Сначала он зашевелил листву на нижних ветках. Потом качнул верхушки сосен. Потом загудел в кронах — низко, протяжно, как струна. Трава прилегла к земле. Пламя в костре заметалось, забилось, пригибаясь к налетающим порывам. Искры взметнулись вверх, закружились и понеслись в сторону леса, как светлячки, сорвавшиеся с цепи.

— Ого, — сказала Карина, поднимая голову. В её голосе появилась настороженность. — Кажется, начинается гроза.

Она ещё не успела договорить, как в небе что-то вспыхнул. Молния расколола черноту — белая, ветвистая, как корень огромного дерева, перевёрнутый корнями вверх. Она осветила всё вокруг: каждое лицо, застывшее в напряжении, каждую сосну на краю поляны, каждую каплю пота на лбу. И через секунду гром ударил так, что земля дрогнула. А потом с неба рухнула вода. Это была стена плотная, тяжёлая, которая обрушилась на них, как удар. Карина не успела даже вдохнуть вода залила лицо, нос, глаза, хлестнула по губам.

Они сорвались с мест все разом. Кто-то побежал влево, кто-то вправо, но все к одному: к жёлтому прямоугольнику света, который горел в темноте на краю поляны. Карина бежала, чувствуя, как ноги скользят по мокрой траве, как вода заливает кроссовки, как ветер рвёт волосы, бросая их в лицо. Рядом кто-то смеялся — кажется, Сара, запрокинув голову, ловя дождь открытым ртом. Где-то позади матерился Джихан. Юна бежала впереди, прикрывая голову руками, хотя это было бесполезно. Дверь распахнулась перед ними кто-то уже успел добежать первым и распахнул её настежь. Они ввалились внутрь все разом, толкаясь, цепляясь друг за друга, мокрые, запыхавшиеся, хохоча и отплёвываясь.

Дверь захлопнулась, отрезая вой ветра и шум ливня. В доме стало тихо, только тяжелое дыхание, вода, капающая на деревянный пол, и где-то в глубине дома мерное тиканье настенных часов. Карина стояла, прислонившись спиной к стене, чувствуя, как вода стекает с волос на лицо, по шее, за воротник.

Карина сделала шаг от стены, собираясь снять толстовку, и в этот момент за окном полыхнуло снова. Вспышка белая, ослепительная, она на миг сделала все предметы в комнате чёрно-белыми, лишёнными теней. А через долю секунды гром ударил так, что стёкла жалобно задребезжали, а половицы дрогнули под ногами. И в ту же секунду лампочка под потолком погасла, вместе с последним раскатом грома, будто звук вырвал свет из дома, как вырывают страницу из книги. Тьма упала мгновенно. Густая. Абсолютная. Живая.

Карина перестала видеть собственные руки. Перестала видеть что-либо вообще. Только чёрная пустота перед глазами, только тишина, в которой слышно было, как стучит её собственное сердце.

— Охренеть, — выдохнул кто-то в темноте. Голос звучал приглушённо, будто шёл из-под воды.

— Спокойно, — раздался голос Усока, уже твёрже. — Я знаю, где свечи. Ящик у камина. Никому не двигаться, я найду.

Тьма упала мгновенно. Густая. Абсолютная. Живая. Карина замерла на месте. Она стояла посреди комнаты, боялась сделать шаг. Боялась протянуть руку. Боялась, что наткнётся на угол стола, на спинку стула, на чужое плечо. Она стояла, не дыша, вслушиваясь в темноту, где-то слева возился Усок, чертыхаясь сквозь зубы.

И в этот момент она поняла, что она не одна, воздух стал другим плотнее, теплее, будто кто-то вошёл в её пространство, за её спиной кто-то есть. Тепло. Чужое тепло, которое вдруг оказалось совсем рядом — в миллиметре от её спины, от её шеи, от её затылка.

Она замерла. Дыхание коснулось её шеи, горячее, неровное, обжигающее влажную кожу. Карина хотела отшатнуться, но тело не слушалось. А потом руки легли на её плечи. Медленно. Осторожно. Как будто он боялся спугнуть. Ладони скользнули вниз, по плечам, по рукам, по мокрой ткани толстовки. Медленно. Невесомо. Карина чувствовала каждое прикосновение через мокрую ткань, через холод, через дрожь, которая била её тело. Руки скользнули ниже, и остановились на её запястья. Пальцы переплелись с её пальцами. Медленно. Аккуратно. Так, будто он вплетал нитку в иголку.

Карина дёрнулась. Сделала шаг вперёд в темноту, в пустоту, прочь от него. Но он не отпустил. Его пальцы сжались крепче, и он шагнул следом прижался к её спине, к её плечам, к её мокрым волосам.

Дыхание обожгло её шею. Горячее. Глубокое. Оно прошлось по влажной коже, по каплям воды, которые стекали за воротник, по ложбинке между ключицами. И в ту секунду, когда она почувствовала это дыхание на своей шее, она почувствовала и его губы.

Мягкие. Горячие. Чужие. Поцелуй в шею, короткий, почти невесомый, от которого у неё подкосились колени, а сердце пропустило удар и понеслось вскачь.

— Кто ты? — шепнула она в темноту. Голос дрожал. — Кто ты, чёрт возьми?

Он не ответил. Сильные руки развернули её резко, но не грубо. Она не успела ничего понять. Просто в один миг она уже стояла лицом к нему, чувствуя его дыхание на своих губах, а в следующую секунду его губы накрыли её. Поцелуй был глубоким. Требовательным. Чужим. Она не знала этих губ. Не знала этого вкуса. Не знала этого дыхания. Но губы эти запоминались влажные, горячие, с привкусом мяты и чего-то едва уловимого, сладкого на самом кончике языка. Этот вкус не сочетался с его напором контрастный, почти нежный на фоне жёстких пальцев, сжимающих её плечи. Карина поймала себя на том, что этот вкус отпечатывается где-то глубоко в памяти, как зарубка на дереве: если она когда-нибудь почувствует его снова — узнает сразу. Она чувствовала, как всё тело горит, как пальцы сжимают её плечи, как он притягивает её ближе, как стирает границу между «можно» и «нельзя».

А потом — всё исчезло. Он просто исчез. Руки отпустили. Губы ушли. Тепло, которое обжигало её кожу, растворилось в темноте, как будто его и не было. Карина стояла одна в чёрной пустоте. Мокрая. Дрожащая. С гулко бьющимся сердцем. Губы горели. Шея горела. Пальцы всё ещё помнили его прикосновение.

И где-то в темноте чиркнула спичка.

— Нашёл, — сказал Усок.

Свеча зажглась. Тёплый свет поплыл по комнате, выхватывая из темноты лица. Карина стояла посреди комнаты, тяжело дыша, глядя перед собой остановившимся взглядом. Никто не стоял рядом с ней. Никто не смотрел в её сторону. Никто не подходил к ней. Никто не касался её. Вот только губы всё ещё горели, и на шее, там, где его дыхание обожгло кожу, остался след невидимый, но пульсирующий, горячий, живой.

Карина сглотнула. Пальцы дрожали. Она не знала, кто это был. Но она знала, что это было реально.

Усок зажёг вторую свечу, рядом с ним уже горела одна свеча тонкая, восковая, оплавленная с одного бока. Он протянул третью Саре.

— Зажигайте всё, что найдёте.

Через минуту по комнате поплыли первые огоньки сначала один, потом два, потом целая россыпь маленьких пламен. Тьма отступила в углы, затаилась за шторами, за шкафами, но не исчезла — она ждала, готовая вернуться, как только свечи догорят.

Усок чиркнул спичкой, поднося её к растопке в камине. Сухие дрова схватились сразу весёлое, жадное пламя лизнуло бересту, затрещало, загудело, выбрасывая в воздух тёплый свет и запах дыма.

Они разбрелись по комнатам — переодеваться, выжимать волосы, приходить в себя.

Карина стояла перед зеркалом в ванной, глядя на своё отражение. Мокрые волосы прилипли к вискам, глаза всё ещё испуганные, губы чуть припухшие. Она провела пальцем по шее, там, где ещё минуту назад горело чужое дыхание. Ничего. Только кожа. Только холодок от мокрых волос. Она выдохнула и переоделась в сухое.

Когда она вернулась в гостиную, комната уже преобразилась. В камине весело трещал огонь, выбрасывая тёплые оранжевые блики на стены и потолок. Свечи горели на подоконнике, на буфете, на полу десяток маленьких огоньков, которые разогнали тьму по углам, но не прогнали её совсем. Пахло дымом, старой древесиной и мокрой тканью.

Все постепенно стягивались к камину. Волосы у всех были влажными у кого-то собраны в небрежный пучок, у кого-то рассыпаны по плечам, у кого-то зачёсаны назад, открывая лицо.

Карина опустилась на пуф, поджав ноги, и закуталась в серый шерстяной плед. Она чувствовала себя странно как будто всё ещё не до конца здесь. Как будто часть её осталась в той темноте, в том поцелуе, которого будто бы и не было.

Сокджун сидел напротив, через круг. Он был в чёрной футболке с длинным рукавом, волосы всё ещё влажные, уложены назад. Он смотрел на огонь пристально, не мигая, как будто видел в нём что-то, чего не видели другие.

Юнгёк сидел справа от неё, чуть поодаль. Он успел переодеться в белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Мокрые волосы падали на глаза, и время от времени он откидывал их назад резко, раздражённо.

Сара развалилась в кресле, подобрав под себя ноги. На ней был огромный свитер явно не её, скорее всего, Усока, и она выглядела в нём уютно и расслабленно, как кошка, которая нашла тёплое место.

Ёсу сидела на полу, опершись спиной о ножку дивана, и грела руки о кружку с чаем. Усок всё ещё возился у камина подкладывал дрова, поправлял угли, хотя огонь и так горел ровно и жарко.

Хёнджун сидел в кресле напротив Сары, скрестив руки на груди, и смотрел на огонь с лёгкой задумчивостью. Джихан занял место у края круга сидел на полу, вытянув ноги, и вертел в руках зажигалку, крутил её между пальцами, ловил и снова крутил, явно скучая.

Юна свернулась калачиком в кресле в углу, укутавшись в плед с головой, и, кажется, начинала дремать. Было тихо. Только дождь барабанил по крыше, ветер завывал в трубе и огонь потрескивал, разгоняя тишину.

— Ну и денёк, — сказал Усок, наконец отрываясь от камина и садясь на пол. Он потянулся, хрустнув плечами. — Сначала этот разговор у костра. Потом гроза. Теперь сидим тут как в осаде.

— Атмосферно, — повторила Сара свою любимую фразу и усмехнулась. — Я бы сказала, идеально для чего-нибудь интересного.

— Скучно, — вдруг сказал Джихан, разрывая тишину.

Все повернулись к нему. Он сидел, откинувшись на локти, и крутил зажигалку, щелчок, щелчок, щелчок. Монотонный звук, который резал тишину острее, чем слова.

— Сидим, молчим. Гроза. Атмосфера, конечно, но что толку, если мы сидим как в библиотеке. Могли бы уже и повеселиться.

— А что ты предлагаешь? — спросил Усок, поднимая бровь.

Джихан пожал плечами. Посмотрел на Сару. Потом на бутылку, которая стояла на буфете пустая, тёмно-зелёная, поблёскивающая в свете свечей.

— Да хоть в бутылочку, — сказал он с лёгкой, кривой усмешкой.

Сара подняла голову. В её глазах мелькнул тот самый огонёк — хищный, предвкушающий.

— В бутылочку? — переспросила она, медленно растягивая слова. — Серьёзно?

— А почему нет? — Джихан пожал плечами. — Классика. Только без детских вопросов.

Сара улыбнулась. Медленно. Сладко. Как кошка, которая только что заметила мышку.

— Согласна, — сказала она. — Но тогда с условием.

Она обвела взглядом круг. Задержалась на каждом лице.

— Вопросы и желания 18+, — сказала она и подмигнула. — Ну что, слабо?

Ёсу фыркнула, прикрыв рот ладонью.

— Сара, ты невозможна.

— Я знаю, — ответила она без тени смущения. — Но вам же скучно. А я предлагаю вечер, который вы не забудете.

Хёнджун хмыкнул, но ничего не сказал. Усок улыбнулся — криво, но согласно. Юна открыла один глаз из своего пледа.

— Я пас, — сказала она сонно. — Я буду зрителем.

— Ну уж нет, — отрезала Сара. — Если играем то играют все. Правила есть правила. Даже зрители.

Она встала, подошла к буфету, взяла пустую бутылку и вернулась в круг. Поставила её в центр на пол, на деревянные половицы. Тёмно-зелёное стекло тускло блеснуло в свете огня. Сара села на своё место и посмотрела на Джихана.

— Ты предложил, ты и начинаешь.

Джихан усмехнулся, сел прямо, положил ладонь на горлышко бутылки и обвёл взглядом круг.

— Правила простые, — сказал он. — Крутим. На кого указывает горлышко — тот выполняет желание или отвечает на вопросы того, кто крутил. Желания любые.

Он сделал паузу. Улыбнулся — медленно, с вызовом.

— Без ограничений.

Сара хлопнула в ладоши.

— О, я уже люблю эту игру.

— Только без грязи, — тихо сказала Юна из своего кресла. — Я предупреждаю.

— Не ссы, — отмахнулся Джихан. — Всё будет культурно. Почти.

Он крутанул бутылку. Тёмно-зелёное стекло закрутилось на деревянном полу, со скрипом описывая неровные круги. Все затаили дыхание. Тени от камина плясали на стенах, и на миг Карине показалось, что бутылка крутится слишком долго бесконечно долго, как будто время застыло.

Бутылка замедлилась, качнулась в последний раз и остановилась. Горлышко указывало на Сару. Сара расплылась в улыбке.

— О, — сказала она, откинувшись в кресле. — Ну здравствуй, судьба.

Джихан посмотрел на неё. В глазах его заплясали огоньки.

— Сара, — начал он медленно, — вопрос или действие?

Сара прищурилась, как кошка, которая решает, стоит ли выпускать когти. Она провела пальцем по краю своей кружки, задумчиво глядя на Джихана. В комнате стало тихо — только огонь трещал, бросая тени на лица, да дождь барабанил по крыше.

— Действие, — сказала она наконец. — Вопросы — это слишком легко. Я хочу, чтобы ты постарался.

Джихан усмехнулся, явно ожидая этого ответа. Он откинулся назад и на секунду задумался.

— Хорошо. Тогда слушай. Ты должна прошептать на ухо тому, кто сидит слева от тебя, самое постыдное, что с тобой случалось. То, о чём ты даже своим подругам не рассказывала. Так, чтобы никто больше не услышал.

Сара подняла бровь. Медленно повернула голову налево. Слева от неё сидел Хёнджун. Он смотрел на неё с лёгкой насмешкой, но в глазах мелькнуло любопытство. Он ждал, чуть склонив голову набок.

— Ну, — сказал он, — я весь во внимании.

Сара улыбнулась, той самой улыбкой, которая могла означать всё что угодно. Она подалась вперёд, приблизилась к уху Хёнджуна и замерла на мгновение. В комнате стало тихо. Даже дождь, казалось, стих на секунду. Сара прошептала что-то коротко, едва слышно. Её губы шевельнулись, и только Хёнджун мог слышать, что именно она сказала.