Грехопадение: Крылья нового Эдема

И впервые за всё время ей стало по-настоящему страшно. Не из-за смерти. Из-за того, насколько чудовищным было это спокойствие.

— Тогда это не справедливость, — тихо сказала она. — Это просто власть.

Задкииль остановился прямо перед ней. От него пахло металлом и грозой.

— Власть и есть справедливость, — ответил он. — Иначе мир погрузится в хаос.

Ева подняла голову.

— Тогда я не буду каяться.

Золотые глаза чуть сузились.

— Даже сейчас?

— Я не совершала греха.

Ветер поднялся внезапно.

Крылья Задкииля дрогнули, и по залу прокатилась ледяная волна воздуха. Свет потускнел. Чёрное отражение под прозрачным полом будто стало глубже.

— Ты смела, — произнёс Иерарх.

Он наклонился к ней так близко, что Ева увидела тонкие тёмно-золотые прожилки в его радужках.

— Но смелость — это всего лишь отсутствие страха. А страх необходим. Страх удерживает людей в повиновении. Страх создаёт порядок.

— А если человек не боится?

На мгновение в золотых глазах мелькнуло что-то древнее. Почти голодное.

— Тогда его уничтожают.

Тишина после этих слов стала оглушительной.

— Ты умрёшь через два дня, — сказал Задкииль. — На площади. Перед всеми. Твоя смерть станет напоминанием.

Он выпрямился.

Крылья за его спиной медленно сложились.

— Но я всё ещё могу отменить приговор. Моё слово — закон. Проси пощады.

Ева долго смотрела на него.

Потом медленно покачала головой.

— Нет.

— Почему?

Она устало улыбнулась. Впервые за всё время.

— Потому что вы позвали меня сюда не ради покаяния, — продолжила она. — Вы хотели лишь потешить своё эго. Хотели убедиться, что люди действительно ничтожны по сравнению с вами. По сравнению с силой Небес.

Задкииль молчал.

— И знаете что? — тихо сказала Ева. — Самое страшное даже не то, что вы жестоки. А то, что вы считаете себя правыми.

В золотых глазах вспыхнул слабый свет. Иерарх улыбнулся. На этот раз по-настоящему.

Улыбка была прекрасной. И от этого — ещё более жуткой. Он снова подошёл почти вплотную. Ева смотрела в золотые глаза, не отводя взгляда, хотя внутренний голос кричал: опусти глаза, склони голову, упади на колени. Но она не могла.

И вдруг Задкииль сделал то, чего она не ожидала.

Он не прикоснулся к ней. Не произнёс ни слова. Просто смотрел, и в его взгляде появилось нечто новое. Давление. Ментальное. Оно нахлынуло внезапно, как волна ледяной воды, и Ева поняла: он пытается проникнуть в неё. Он пытается найти ту самую печать, которая есть у каждого человека, и через неё сломать её волю, подчинить, заставить упасть ниц.

Ева почувствовала, как это давление скользит по её сознанию, как щупальца невидимого спрута, ощупывающие каждую трещинку, каждый изгиб мысли. Это было похоже на то, как если бы кто-то огромный шарил внутри её головы, ища слабое место.

Давление росло. Золотые глаза Задкииля сузились, и в их глубине мелькнуло что-то — недоумение? Непонимание? Ева чувствовала, как его сила скользит по пустоте, не находя опоры, как слепой, ощупывающий стену, которой нет. Он искал боль, которую должна была причинить печать, но боль не приходила.

И тогда Ева сделала выбор.

Она вздрогнула от боли, которую изобразила. Её плечи напряглись, спина согнулась, и она издала короткий, сдавленный стон, будто от внезапного удара. Её лицо исказила гримаса страдания, и она опустила голову, пряча глаза, чтобы он не увидел в них правды.

Притворяйся, — приказала она себе. — Притворяйся, что больно. Притворяйся. Иначе он поймёт.

Задкииль чуть наклонил голову, наблюдая за ней. Его золотые глаза блеснули — в них появилось удовлетворение, смешанное с лёгким, едва уловимым разочарованием. Он снова надавил — сильнее, настойчивее, и Ева снова вздрогнула, на этот раз закусив губу, чтобы не закричать по-настоящему от напряжения, которое требовалось, чтобы удержать маску.

Он не чувствует, — поняла она. — Он не знает, что печати нет. Он просто думает, что я сопротивляюсь сильнее, чем другие.

И вдруг внутри неё, в той самой тишине, что жила за грудиной, что-то дрогнуло. Чувство. Тёплое, сладкое, почти пьянящее.

Он не имеет надо мной власти, — подумала она. — Сам Иерарх, Повелитель Небесного Доминиона, тот, кто превращает людей в камень и казнит без суда, — он не может сделать мне больно. Потому что у меня нет того, на что он давит.

Она почувствовала, как уголки её губ чуть дрогнули в почти неконтролируемом порыве ликования. Ей хотелось рассмеяться. Прямо здесь, в этом ледяном зале, глядя в золотые глаза, в которых застыло самодовольство победителя.

Но она сдержалась. Только опустила голову ниже, изображая смирение, и позволила плечам обмякнуть, будто её сломали.

Он отступил на шаг, и давление исчезло. Ева вздохнула от необходимости сохранять видимость. Внутри всё пело. Ликовало. Танцевало.

Он не знает. Он не знает. Он не знает.

Никогда в жизни она не чувствовала такого наслаждения. От невидимой победы. От того, что сильнейшее существо в Доминионе только что пыталось сломать её и не смогло. Не заметило. Не поняло.

Задкииль отвернулся от неё, и его крылья колыхнулись, закрывая её от света.

Ева смотрела в его спину, на белые перья, переливающиеся голубоватым свечением, и улыбалась.

— Уведите её.

Из тьмы выступили ангелы Власти. Высокие фигуры в доспехах безлико приблизились к ней, схватили за локти. Ева не сопротивлялась.

Её повели обратно через бесконечные коридоры — мимо белых стен, серебряных письмен, бесконечных архивов и залов суда. Но слова Задкииля продолжали звучать в голове.

Когда дверь камеры захлопнулась, звук металла эхом ударил по тишине. Ева медленно опустилась на пол. Темнота здесь уже не казалась такой страшной.

Внутри неё шевельнулось что-то странное. Не страх. Не отчаяние. Нечто другое. Тихое. Горячее. Живое.

Тьма вокруг камеры казалась густой, почти живой. И где-то глубоко внутри этой тьмы Ева улыбнулась. Не от радости.

От предвкушения.

Ты ошибаешься, Иерарх, — подумала она, закрывая глаза. — Я изменю всё. Или умру, пытаясь.

Ночь была глухой, как дно колодца. Бесконечная, серая пелена облаков, нависшая над Зоной Возделывания, как крышка гроба. Ной и Яннис шли молча, каждый думал о своём, и только шорох их шагов по каменистой тропе нарушал тишину. Где-то со стороны Стены, донёсся хлопок крыльев — ангелы Силы сменили патруль у Главных Врат. Ной вздрогнул, но не остановился.

Южная часть Зоны Возделывания была самой старой в этой части Доминиона. Главные Врата охранялись, но совсем недалеко от них лачуги бедняков жались к стене, как паразиты к телу хозяина. Здесь пахло гнилью, дымом и ещё чем-то кислым — перебродившим питьём, которое старьёвщики гнали из корнеплодов в обход ангельских законов. Воздух был сырым, тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом.

Старьёвщик сидел на пороге своего жилища — низкого, сложенного из битого камня и дранки, с провалившейся крышей, прикрытой рваной тканью. Он был невысоким, сгорбленным, с редкими седыми волосами, торчащими из-под грязной повязки. Лицо его избороздили морщины — глубокие, как трещины в высохшей земле. Глаза — мутные, с жёлтыми белками — смотрели на мир с той усталой, всезнающей насмешкой, которая появляется у людей, переживших слишком много, чтобы ещё чему-то удивляться.

Он курил. Скрученная в трубочку тряпица тлела на конце, издавая густой, горьковатый дым, пахнущий чабрецом и ещё чем-то незнакомым, чужим. Дым стелился по земле, поднимался к стене, таял в темноте.

Яннис остановился в трёх шагах, глядя на старика сверху вниз. Ной остался чуть позади, настороженно оглядываясь по сторонам — нет ли ангелов, нет ли чужих глаз в щелях соседних лачуг.

— Эй, — сказал Яннис негромко, но твёрдо. — Не спишь?

Старьёвщик поднял голову. Его мутные глаза медленно сфокусировались на говорившем, и в них мелькнуло что-то — узнавание? Удивление? Ной не мог разобрать.

— Яннис, — прохрипел старик. Голос его был низким, надорванным, как у человека, который слишком много кричал в прошлом. — Старый пёс. Я думал, ты забыл дорогу.

— Не забыл.

— Жаль. Забыл бы — жил бы дольше.

Старьёвщик усмехнулся, обнажив жёлтые, редкие зубы. Потом перевёл взгляд на Ноя, окинул его быстрым, оценивающим взглядом — от ботинок до взлохмаченных волос.

— А это кто? Сын? Подмастерье? Или новый напарник по несчастью?

— Ной, — коротко ответил Яннис. — Мой человек.

— Твой человек, — повторил старьёвщик, выпустив клуб дыма. — У тебя никогда не было людей, Яннис. Ты всегда был один. Койот-одиночка. Что изменилось?

— Время, — ответил Яннис. — Нужна помощь.

Старьёвщик потушил тряпицу, придавив её пальцами. Дым прекратился, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то за стеной скребётся мышь.

— Всегда нужна, — сказал он, почесав седую щетину. — Говори. Но помни: за слова я не отвечаю. А за дела — тем более.

Яннис сел рядом с ним на порог — грубо, по-солдатски, не спрашивая разрешения. Ной остался стоять, прислонившись плечом к стене дома, и продолжил оглядываться.

— Ты помнишь Кира? — спросил Яннис, глядя прямо перед собой — туда, где в темноте угадывалась Стена.

Старьёвщик замер. Его морщинистое лицо стало неподвижным, как маска. Даже редкие волосы на голове, казалось, перестали шевелиться от ветра.

— Кир, — повторил он. — Тот, кто ждал тебя у Стены десять циклов назад?

— Он самый.

— Ты тогда не дошёл.

— Я знаю.

— Он думал, ты мёртв. Оплакивал. Говорил, что зря не пошёл с тобой, зря не рискнул. А теперь ты приползаешь — живой, почти целый — и просишь о помощи. Не стыдно?

— Стыдно, — ответил Яннис. — Но девушка умирает. Ради неё я готов и стыд проглотить, и гордость.

— Девушка? — старьёвщик оживился, повернулся к Яннису. — Какая девушка? Дочь? Возлюбленная?

— Подруга. Работница с плантаций. Её зовут Ева. Она защищалась от нападения одних уродов, ранила одного из них, а на следующий день ангелы осудили её на смерть. Послезавтра казнь.

— Обычно у них дела идут дольше. Значит, кто-то поторопился.

— Дорион — тот, кого она ранила, — возможно, Иеродул Чистоты. Член Культа. Ангелы покрывают его.

Старьёвщик присвистнул — тихо, почти беззвучно, но этого было достаточно, чтобы Ной напрягся.

— Иеродул, значит. Пёс ангелов. — он покачал головой. — Плохи твои дела, Яннис. Если ангелы уже решили, что она виновата, они не отступятся. Даже если ты притащишь сотню свидетелей.

— Поэтому мне нужен Кир. И его люди.

— А что Кир? Он уже не тот мальчишка, что ждал тебя у Стены. У него теперь Сопротивление. Люди, планы, риск. Зачем ему влезать в смертельную авантюру ради какой-то девчонки?

— Потому что он должен мне, — сказал Яннис.

Старьёвщик долго молчал. Смотрел на свои руки — грязные, с чёрными ногтями, искривлённые артритом. Потом поднял голову и посмотрел на Янниса долгим, пристальным взглядом.

— Ты знаешь, что такое долг, Яннис? — спросил он.

— Знаю.

— Нет, — старьёвщик покачал головой. — Ты не знаешь. Ты привык решать всё силой. А долг — это не сила. Это слабость, которую ты носишь в себе годами. Я тоже должен. И знаешь кому? Этой стене, — он кивнул в сторону Стены. — Я должен был перелезть через неё двадцать циклов назад. Должен был бежать, когда была возможность. Но я струсил. Остался. И теперь каждый раз, когда смотрю на эту стену, я вижу своё предательство.

— Ты поможешь нам? — спросил Яннис, возвращая разговор в нужное русло.

Старьёвщик вздохнул, потёр лицо ладонями

— Передать весть могу, — сказал он наконец. — Но не обещаю, что Кир ответит. Ему тоже есть что терять.

— Передай, — попросил Яннис. — Скажи, что старый долг пора отдавать.

— Какой долг? — усмехнулся старьёвщик. — Я слышал эту фразу от Кира много раз. «Я должен Яннису. Я должен». Но когда он мне говорил, он не уточнял, за что.

— Он знает, — ответил Яннис. — И ты знаешь. Не притворяйся.

Старьёвщик помолчал, потом кивнул — медленно, тяжело, как человек, который соглашается на сделку с совестью. Поднялся, ушёл в лачугу, и вернулся через минуту с маленьким, глиняным кувшином. Протянул Яннису.

— Вино, — сказал он. — Дрянное, но тёплое. Выпей за успех.

— Я не пью перед делом, — ответил Яннис

— А зря, — старьёвщик пожал плечами и отхлебнул сам. — Ну, ваше дело. Я передам весть на рассвете. Ждите днём огней на холме за Стеной. Если не будет — значит, Кир не может. Или не хочет.

— Спасибо, — сказал Яннис.

— Не благодари, — старьёвщик отвернулся и снова сел на порог, глядя в темноту. — Благодарность — это тоже долг. А я и так по уши в долгах.

Яннис и Ной ушли так же тихо, как пришли. Возвращались молча, каждый думал о своём. В голове Ноя крутились обрывки разговора — про долг, про стену, про Кира. Он хотел спросить Янниса, что именно тот сделал для Кира десять циклов назад, но не решился. Не время. И не место.

Только когда мастерская осталась позади, и они стояли у порога, Ной спросил:

— А если не получится? Если огней не будет?

Яннис остановился, посмотрел на него усталыми, но твёрдыми глазами.

— Тогда будем думать дальше.

— А если и дальше не получится?

— Тогда пойдём с голыми руками. Как ты и сказал. И будем надеяться, что ангелы в этот раз промахнутся.

Ной усмехнулся — криво, с вызовом.

— Надежда — это для слабаков.

— Верить — это единственное, что у нас осталось, — ответил Яннис и тяжело вздохнул.

Поле простиралось до горизонта — бесконечное, ровное, безжалостное. Сотни тысяч стеблей тянулись из потрескавшейся земли. Серая, тягучая пелена неба давила на плечи, и даже ветер, казалось, боялся шуметь слишком громко.

Бри работала на своей борозде, согнувшись в три погибели, пальцы механически перебирали стебли. Корзина за плечами тяжелела с каждым часом, спина ныла привычной, тупой болью. Но сегодня она не чувствовала ничего, кроме напряжения. Каждый нерв, каждая клетка были натянуты, как струна перед тем, как лопнуть.

Дорион работал в трёх бороздах левее. Она видела его краем глаза — массивную, грузную фигуру, которая двигалась медленно, но уверенно. Его толстые пальцы срывали листья безжалостно, с хрустом, будто он мстил растениям за что-то. От него по-прежнему разило старым вином, хотя с утра никто не пьёт. Или пьют. Бри не знала.

Она опустила голову ниже, делая вид, что сосредоточена на работе. Но взгляд то и дело скользил влево, к его рукам.

Браслет, — вертелось в голове. — Если он иеродул, то он точно носит молитвенный браслет! Где-то под рукавом. Или на запястье! Надо увидеть.

Сердце колотилось где-то в горле, и Бри боялась, что этот стук услышат ангелы, парящие над полем. Она выпрямилась на секунду, сделала вид, что разминает спину, и бросила быстрый взгляд влево. Дорион стоял к ней вполоборота. Его рука — толстая, с короткими пальцами — сжимала стебель. Рукав хитона сполз чуть выше запястья, открывая смуглую, грубую кожу. Без браслета.

Может, он снимает его перед работой? — подумала Бри. — Или прячет под тканью?

Она снова согнулась, делая вид, что работает. Страх пульсировал в груди, смешиваясь с отвращением. Этот человек хотел изнасиловать Еву. Этот человек нажаловался ангелам, и Еву приговорили к смерти. А он работает здесь, спокойно перебирает стебли, будто ничего не случилось. Будто она не умрёт через два дня.

Чудовище, — подумала Бри. — Ты — чудовище.

Она снова взглянула на него — украдкой, боясь, что кто-то заметит. Дорион повернулся, и теперь она видела его мясистое лицо: тяжёлая челюсть, маленькие, глубоко посаженные глаза. Он выглядел довольным. Удовлетворённым. Как человек, который выиграл большую игру.

Он знает, что она умрёт, — поняла Бри. —И радуется.

От этой мысли внутри всё перевернулось. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Она заставила себя дышать глубже, ровнее, чтобы не выдать себя.

Надо увидеть браслет. Или хоть что-то, что докажет, что он из Культа.

Дорион потянулся к высокому стеблю, и его рука поднялась выше. Рукав хитона сполз ещё сильнее, почти до локтя. Кожа была грязной, в царапинах — и вдруг Бри заметила бледную, тонкую полоску. След. Там, где что-то давило на кожу долгое время. Где-то чуть выше запястья, там, где обычно носят молитвенные браслеты.

Она хотела рассмотреть лучше, но Дорион резко повернулся и посмотрел прямо на неё.

Бри замерла. Сердце перестало биться — или забилось так часто, что она перестала различать удары. Её руки застыли над стеблем, глаза расширились. Она смотрела в его маленькие, свинячьи глазки и чувствовала, как по спине ползёт ледяной пот.

Дорион усмехнулся. Криво, одними уголками губ, обнажив жёлтые, гнилые зубы. Он не сказал ни слова. Не сделал ни шага. Просто смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего кровь стыла в жилах. Он знал, что она смотрит. Он знал, что она что-то ищет. И ему, кажется, было всё равно.

Она опустила голову, сделала вид, что вытирает пот со лба. Пальцы дрожали, в горле пересохло. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, маслянистый, как и он сам. И не могла понять, смотрит он на неё до сих пор или уже отвернулся.

Закончить работу, — сказала она себе. — Дожить до вечера. И рассказать Ною и Яннису.

Она больше не смотрела влево. Работала механически, считая минуты до рожка, который ознаменует конец смены. Спина болела, пальцы гудели, но она не останавливалась. Только иногда, краем глаза, она видела, как Дорион передвигается по своей борозде — медленно, тяжело, уверенно. Как хищник, который знает, что он — в безопасности.

Когда рожок наконец протрубил — длинно, протяжно, с надрывом, — Бри выпрямилась, чувствуя, как всё тело ноет от усталости. Она не стала ждать, пока Дорион уйдёт. Быстро сдала корзину, получила свою скудную плату и направилась прочь с поля — в сторону ремесленных кварталов.

Она шла, не оглядываясь, но чувствовала спиной чужой взгляд. Тяжёлый, омерзительный. Дорион смотрел ей вслед — она знала это.

— Иди, иди, — прошептала она себе. — Не оборачивайся. Иди.

Бри шла быстро, почти бежала. Ноги сами несли её по знакомой тропе — между развалинами, мимо колонн, поросших мхом, мимо груды битого камня, где когда-то был древний храм. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло сыростью и гниющими листьями. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь, и тени становились всё гуще, всё чернее.

В голове пульсировала одна мысль: Надо предупредить Ноя и Янниса. Надо сказать, что Дорион — иеродул. Надо

Она не закончила.

Боль пришла неожиданно — резкая, обжигающая, как удар раскалённой иглы. Она вонзилась в левое плечо, пробила ткань хитона, впилась в мышцу, и Бри вскрикнула — коротко, надрывно, как подстреленная птица. Ноги подкосились, мир качнулся, поплыл. Она упала на колени, вцепившись здоровой рукой в землю, и только тогда поняла, что случилось.

Стрела.

Небольшая, с чёрным оперением, торчала из её плеча, чуть ниже ключицы. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — потекла по руке, закапала на землю. Но странное дело: боли почти не было. Только жжение, а потом — холод. Такой холод, что зубы застучали, а тело обмякло, будто из него вынули все кости.

Яд, — мелькнула паническая мысль. — Или отрава. Усыпляют.

Она попыталась встать, но ноги не слушались. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, жёлтые. Тропа расплывалась, превращаясь в мутное, неясное пятно. Где-то вдалеке, на краю сознания, послышались шаги — тяжёлые, размеренные, приближающиеся.

Страх скрутил внутренности в тугой, болезненный узел. Бри попыталась ползти, отталкиваясь одной рукой, но тело не слушалось. Оно становилось чужим, тяжёлым, неподъёмным. Пальцы царапали землю, ногти ломались о камни, но она почти не чувствовала боли — только этот ледяной холод, поднимающийся от плеча к шее, к затылку, к глазам.

Не закрывай глаза, — приказала она себе. — Не закрывай. Не

Шаги приблизились. Бри слышала, как хрустят ветки под тяжёлыми ботинками, как шуршит ткань — плотная, дорогая, не такая, как у работников. Её тело подкосилось окончательно, она упала на бок, прижавшись щекой к холодной земле. Глаза слипались, мир расплывался в мутное, бесформенное пятно.

И в этом пятне, перед самым провалом, она увидела чьи-то ноги. Ботинки. Тяжёлые, кожаные, с металлическими вставками. Не такие, как носят работники. Не такие, как носят даже мастера. Штаны из грубой, тёмной ткани, заправленные в ботинки. Край длинного плаща — тёмного, почти чёрного, с вышитой на подоле змеей.

Она хотела закричать, позвать на помощь, но язык не слушался. Губы шевелились, но не издавали ни звука. Только тихий, едва слышный стон вырвался из горла — и затих.

Яд разлился по венам, как ледяная вода, замораживая тело изнутри. Глаза закрывались, сознание угасало.

Ной Яннис Ева — пронеслось в голове. — Простите

А потом ничего.

Только тьма — глубокая, бесконечная, без единой мысли, без единого звука.