Грехопадение: Крылья нового Эдема

— Каин? — переспросила она, нахмурившись. Голос дрогнул — не от страха, от непонимания. — Его зовут как того самого? Из Завета?

Он не тот, о ком ты думаешь. Голос Ауриэля стал твёрже, в нём прорезались нотки, которых Ева не слышала раньше. Завет лжёт. Как и всё, что создали ангелы.

— Не понимаю, — Ева покачала головой. Вода поднялась до груди, и холод сжал сердце ледяными пальцами. Каждое слово давалось с трудом, будто их вырывали из глубины, с корнем.

Каин был человеком. Начал Ауриэль, и его голос стал тише, задумчивее, будто он перелистывал страницы древней книги, которую никто не читал веками. Первым, кто убил. Не из злобы, как пишут в Завете, не из зависти, а из отчаяния. Он убил Авеля камнем. А потом пришёл... Задкииль. Он воскресил Авеля, сделал его своим орудием — Серафимом, правой рукой.

Ева слушала, затаив дыхание.

— А Каин? — спросила она. — В Завете сказано, что Иерарх казнил его за содеянный грех.

Так и есть.

Ева чувствовала, как сон уходит, как темнота сгущается, как голос становится глуше, будто он удаляется, уходит в глубину, куда ей не добраться.

Ты обязана выжить, Ева. Он тебе поможет ты должна уб...

Тьма сомкнулась. Холод исчез. Ева открыла глаза с немым криком. Сон ушёл, оставив после себя только тяжесть в груди и имя, которое не хотело отпускать. Каин. Оно пульсировало в голове, как вторая кровь, как чужой ритм, наложенный на её собственный.

Она провела рукой по лицу — щёки были мокрыми. Снова слёзы?

Зона Возделывания

Площадь была единственным местом в Зоне Возделывания, которое ангелы не просто сохранили, а возвели заново — по своим правилам, по своим канонам. Иерарх Задкииль лично выбирал каждый камень, каждую колонну. Здесь, на этих плитах, кровь смешивалась со священными текстами, и никто не мог сказать, что страшнее — капли, падающие с меча, или слова, слетающие с губ палача.

Каин стоял в тени крайней колонны, сливаясь с серым камнем, как бесплотная тень. Чёрные глаза, в которых никогда не было искры, смотрели на площадь из-под полуопущенных век. Он не двигался. Он вообще редко двигался без нужды — движения выдавали присутствие, а он научился быть незаметным задолго до того, как эти крылатые твари спустились с небес.

Длинный тёмный плащ укрывал его фигуру до самых пят. Под плащом не было оружия — только тело, иссечённое старыми шрамами, и сила, которую Ауриэль вложил в него триста двадцать один цикл назад.

Площадь расстилалась перед ним, как раскрытая пасть. Высокие колонны обрамляли её с трёх сторон. В центре возвышался помост Искупления. Он был невысоким, сложенным из грубых каменных блоков.

Каин смотрел на помост, и его чёрные глаза не выражали ничего. Ни жалости, ни гнева, ни надежды. Только холодное, абсолютное спокойствие человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться или бояться.

На помосте стояли двое. Ангелы. Один — Власти. Второй — Начала, в длинной белой мантии, расшитой золотыми письменами, с лицом, похожим на восковую маску. Они о чём-то говорили, Каин видел движение губ, но не слышал слов. Да и не хотел слышать. Их разговоры всегда были одними и теми же: порядок, приговор, исполнение.

Каин медленно перевёл взгляд на колоннаду, где в тени другой колонны замерла белая фигура.

Иеродул Чистоты.

Её звали Фекла, она была его глазами в Культе Первозданного Завета уже много циклов — запуганная, оттого и преданная. Он не доверял ей. Никому не доверял. Но она была полезна.

Каин шагнул из тени, пересек небольшой коридор и остановился рядом с ней. Через полупрозрачную белую вуаль можно было разглядеть её тело — обнажённое, как у первых людей в раю, до грехопадения. На запястьях звенели молитвенные браслеты с крестами. Из-под ткани виднелись только подбородок и дрожащие пухлые губы.

— Господин, — прошептала она.

— Что говорят? — спросил Каин. Голос его был низким, тихим, без единой эмоции.

— Иерарх объявил, — ответила Фекла, ещё сильнее понижая голос. — Завтра на рассвете. Публичная казнь той, кто совершила первородный грех. Её имя уже шепчут в храмах. Ева.

Каин молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска. Только чёрные глаза чуть сузились — и тут же вернулись к прежнему спокойствию.

— Способ? — спросил он.

— Не знаю, — ответила иеродул. — Никто не знает. На помосте ничего не готовят. Ни цепей, ни огня, ни меча. Говорят — она запнулась, будто не решаясь произнести следующее слово. — Говорят, что Иерарх хочет казнить её сам.

Каин перевёл взгляд на помост. Пустой. Холодный. Чистый.

Хочет казнить её через печать, — подумал он. — Через печать, которой у неё нет. Или превратить в камень.

Он представил, как Задкииль поднимает руку, как белый свет обволакивает тело Евы, как кожа становится серой, твёрдой, как последний вздох застывает в груди. Ещё одна статуя в Сад Сломленных. Статуя с толстой длинной косой и вызывающим взглядом.

— Она умрёт медленно, — сказал он вслух. Не вопрос, а констатация.

— Да, — подтвердила Фекла. — Если Иерарх сам вершит казнь, она может длиться часами. Или днями. Он же любит наблюдать.

Каин усмехнулся — криво, одними уголками губ. Шрам на губе дрогнул, сделав усмешку почти звериной.

— Знаю.

Он повернулся к ней. Она стояла, не поднимая глаз, перебирая браслеты на запястьях. Её пальцы дрожали.

— Ты будешь на площади завтра? — спросил он.

— Да, господин. Иерарх приказал всем иеродулам присутствовать.

— Хорошо, — Каин отвернулся. — Ты ничего не видела. Ты ничего не слышала. Ты меня не знаешь.

— Как всегда, господин, — прошептала она.

Каин шагнул в тень колонны, собираясь уйти. Но Иеродул внезапно подняла голову, и в её глазах мелькнула почти мольба.

— Господин вы придёте завтра?

Каин замер. Не обернулся — только чуть наклонил голову, давая понять, что слышит.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Но если вы если что-то случится — голос её дрожал, — что мне делать?

— Выживать, — ответил Каин. — Как всегда.

Он шагнул в темноту между колоннами и исчез. Бесшумно, как тень. Только запах ладана и пепла остался висеть в воздухе, медленно рассеиваясь, как дым над потухшим алтарём.

Фекла постояла ещё немного, глядя на пустой помост. Потом развернулась и ушла, растворившись в серых сумерках.

Площадь опустела. Только ветер гулял между колонн, гоняя пыль и сухие листья. Только где-то высоко, в небе, кружили ангелы, не замечая тени, которая уже покинула это место.

А завтра на рассвете здесь прольётся кровь. Или камень поглотит ещё одну душу.

Каин шёл по тёмным и грязным улицам Зоны Возделывания, и в голове у него пульсировала одна мысль: Я должен успеть.

Он не знал как. У него не было оружия, не было союзников, не было плана. Только старая, выжженная ненависть и долг перед тем, кто дал ему второй шанс.

Этого должно было хватить. Или нет.

Рассвет пришёл серый, как и все рассветы в Небесном Доминионе. Ни золота, ни пурпура — только бесконечная, тягучая пелена облаков, которая давила на землю, пригибая к ней даже самых гордых. Воздух был сырым, тяжёлым, пахло камнем и железом.

Ева стояла на помосте Искупления.

Цепи охватывали её запястья — тяжёлые, грубые, выкованные из тёмного металла, который, казалось, впитывал свет. Они давили, напоминая о том, что она больше не человек. Она — приговорённая. Вещь, которую сегодня уничтожат.

Она не спала всю ночь, потому что не видела смысла. Сон, если приходил, приносил только ледяную воду, Ауриэля и его древний, усталый голос. Но сегодня даже он молчал. Или она перестала его слышать.

Помост был сложен из грубых каменных блоков, тёмных, впитавших кровь многих казней. Она стояла прямо, не сгибаясь, хотя спина болела от напряжения, а плечи ныли, вывернутые тяжестью металла.

Ветер шевелил её чёрные волосы, выбившиеся из косы, и белый хитон, который висел на её худощавой фигуре. Кожа была бледной, почти прозрачной — такой же, как почти у всех, кто вырос под этим жалким небом. Под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались, но в глазах — глубоких, серых, окружённых синевой — горел слабый, упрямый огонь.

Площадь была полна.

Ева смотрела на толпу, не отводя взгляда. Работники с плантаций, мастера из ремесленных кварталов, жители Зоны Возделывания — практически все пришли смотреть. Кроме жителей Зоны Покоя: им никогда не позволяли присутствовать на казнях. Лица были разными — испуганные, любопытные, равнодушные. Кто-то шептался, кто-то молчал, кто-то сжимал кулаки, кто-то улыбался. Дети смотрели широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит, но чувствуя, что это — важно.

Ближе к помосту, в первом ряду, стояли иеродулы Культа Первозданного Завета. Белые полупрозрачные вуали скрывали их тела — нагие, открытые, как символ чистоты и покорности. На запястьях звенели молитвенные браслеты с крестами. Их лица были скрыты, но Ева чувствовала на себе их взгляды — холодные, фанатичные, лишённые жалости.

Рядом с помостом возле лестницы замерли ангелы Власти. Они не двигались. Они вообще редко двигались без приказа. Их задача была простой: не дать осуждённой сбежать, не дать толпе вмешаться, не дать ничему нарушить порядок.

Чуть дальше Евы стоял ангел Начала. Его белая мантия, расшитая золотыми письменами, струилась на ветру, и от этого он казался статуей, ожившей на мгновение. В руках он держал свиток — Завет Первородного Сына, книгу законов, по которым жил Доминион. Сегодня он должен был читать. Читать о грехе, о наказании, о том, что смерть — это справедливость. Его лицо было бледным, тонким, с глазами цвета старого серебра. Он не смотрел на Еву. Он смотрел в свиток, будто искал там ответы на вопросы, которые никто не задавал.

Все ждали. Ждали Иерарха.

Ева стояла на помосте, и время тянулось медленно, как патока. Она не знала, сколько прошло — минут, часов. Может быть, вечность. В голове пульсировала одна мысль, холодная и острая, как заточённый осколок серпа, который она вонзила в Дориона.

Она краем глаза взглянула на ангелов Власти, на их безликие шлемы, на их механические движения.

Может ли человек убить ангела?

Вопрос возник неожиданно, но, возникнув, вцепился в сознание, как клещ. Она никогда не задумывалась об этом раньше. Ангелы казались неуязвимыми — их сила, их крылья, их горящие глаза.

Возможно ли убийство на самом деле? У неё не было силы. Не было оружия. Не было даже печати. Только тело: уставшее, истощённое; и сердце, полное ненависти.

Ненависть.

Да.

Это она чувствовала сейчас, стоя на помосте, глядя на толпу, на иеродулов, на ангелов. Она ненавидела ангелов за их ложь, за их жестокость, за то, что они называли справедливостью. Ненавидела Дориона за его подлость, за то, что он стоит сейчас, наверное, среди зрителей, и ухмыляется. Ненавидела Задкииля за его золотые глаза, за его равнодушие, за то, что он смотрел на неё, как на пустое место.

Я не пустое место, — подумала она. — Я — Ева. У меня есть имя. У меня есть право!

Но даже эта мысль не давала уверенности. Она стояла в цепях, на помосте, и ждала смерти. И никто — ни Ауриэль, ни какой-то человек по имени Каин, ни её друзья — не мог прийти. Потому что если бы могли, они пришли бы раньше.

Бри, — вспомнила она. — Ной. Яннис. Где вы? Смотрите на меня из толпы? Плачете? Или вы не пришли?

Она не знала. И это незнание было тяжелее цепей.

Взгляд Евы снова медленно заскользил по толпе. Она искала друзей, но не находила.

А потом она увидела его.

Среди иеродулов, в первом ряду, стояла фигура, которая показалась ей знакомой. Узнала его по тому, как он держал голову — чуть назад, с выражением превосходства, которое не могла скрыть даже белая ткань.

Дорион.

Ева узнала его. По тяжести, с которой он стоял; по тому, как его руки — толстые, короткопалые — сжимались в кулаки, когда он смотрел на неё.

Всё-таки он действительно состоял в Культе, действительно был верным псом ангелов.

Он смотрел на неё. Ева чувствовала этот взгляд — маслянистый, самодовольный, полный предвкушения. Он пришёл насладиться. Пришёл увидеть, как та, кто посмела дать отпор, умрёт. Пришёл убедиться, что правосудие — его правосудие — восторжествовало.

Кровь ударила в голову.

Ева почувствовала, как внутри, в том месте, где всегда была тишина, что-то оборвалось. Терпение. Всё, что она сдерживала последние дни — страх, отчаяние, бессилие, — превратилось в одно-единственное чувство. Такое чистое, такое острое, что у неё перехватило дыхание.

Ненависть, но другая. Горячая, как расплавленный металл, обжигающая вены, застилающая глаза красной пеленой. Ненависть, которая хотела мести. Ненависть, которая кричала: Убей его. Убей прямо сейчас. Голыми руками, зубами, цепями, но убей.

Цепи зазвенели — она дёрнулась, сама не заметив. Ангел Власти, стоявший внизу, повернул голову, но ничего не сказал.

Ева смотрела на Дориона, который стоял среди иеродулов, одетый в символ чистоты и покорности, и улыбался. Знала, что он улыбается. Чувствовала это каждой клеткой своего измученного тела.

Ей захотелось плюнуть в него. Крикнуть что-то такое, от чего его самодовольная маска треснет, от чего иеродулы расступятся, а ангелы задумаются. Но голос не слушался.

Ты можешь убить его, — прошептал кто-то внутри. Возможно, это была её собственная, выжженная ненавистью душа. — Ты можешь убить его. Если выживешь.

Она выпрямилась, насколько позволяли цепи, и посмотрела Дориону прямо в глаза. Сквозь ткань вуали. Сквозь расстояние. Сквозь страх, который отступил, уступив место чему-то более древнему, чем страх.

— Я запомнила тебя, — прошептала она одними губами. — Если я умру, ты будешь видеть моё лицо каждую ночь. А если останусь жива — я найду тебя. Где бы ты ни спрятался. В какой бы белый балахон ни нарядился.

Дорион не слышал слов. Но, может быть, почувствовал взгляд. Его фигура напряглась, он сделал шаг назад, почти незаметно, будто хотел спрятаться за спины других. Ева усмехнулась — криво, одними уголками губ.

Боишься, — подумала она. — Даже сейчас, когда я в цепях, ты боишься.

Внезапно тишина на площади стала абсолютной. Даже ветер, который только что гонял пыль между колонн, замер. Толпа застыла — сотни лиц, обращённых вверх, туда, где за серой пеленой облаков вдруг появился просвет. Белый, ослепительный, как свет огня, который зажгли в кромешной тьме.

Ева подняла голову. Цепи звякнули, впились сильнее в руки, но она не обратила внимания. Она смотрела туда, откуда этот свет исходил, и чувствовала, как внутри что-то замирает.

Он шёл.

Не летел — шёл. По воздуху, как по невидимой лестнице, ступень за ступенью, и каждый его шаг отдавался в камнях площади глухим, тяжёлым гулом. Белые одежды струились за ним, как дым, и в них, в этих складках, угадывались очертания крыльев — ещё сложенных, но уже готовых расправиться.

Сначала они увидели свет. Потом — тень. Огромную, чёрную, падающую на землю и накрывающую собой половину площади. А потом — его.

Иерарх Задкииль.

Он спустился на помост Искупления, встав напротив Евы, и в этот момент его крылья — шесть, сложенных попарно — расправились, заполнив собой всё пространство.

Ева стояла прямо, глядя в золотые глаза, и цепь на её руках казалась теперь единственной земной вещью в этом божественном ужасе.

Иерарх был прекрасен. Белые длинные волосы, как свежевыпавший снег, сейчас были распущены и струились по плечам, переливаясь в золотистом свете серебряными искрами. Если вглядеться в золотые глаза, можно было увидеть бездну. Бездну, которая смотрела на Еву сейчас, не мигая, не дыша.

— Ева, дочь неизвестных, — произнёс он. Голос его был низким, тягучим, как расплавленный металл. — Ты приговорена к смерти за грех, который не имеет прощения. Сегодня ты предстанешь перед Заветом. Сегодня ты ответишь за кровь, которую хотела пролить.

Он говорил не только для неё — для всех. Его голос разносился над площадью, отражался от колонн, от стен, от невидимого купола небес, и каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь в сухое дерево.

— Но прежде чем ты умрёшь, — продолжил Задкииль, — ты увидишь, что такое справедливость. Ты увидишь, как Завет карает тех, кто осмеливается поднять руку на ближнего своего.

Он поднял руку. И в этот момент его крылья дрогнули, расправились ещё шире, и ветер, пахнущий ладаном и смертью, ударил в лицо Еве, заставив её зажмуриться.

Толпа ахнула. Кто-то упал на колени, кто-то закричал, кто-то заплакал. Иеродулы замерли, прижав руки к груди, их белые вуали колыхались, как призраки. Ангелы Власти склонили головы.

Ева открыла глаза. Не опустила голову. Не попросила пощады.

Она смотрела.

— Делайте, что должны, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, несмотря на цепи, несмотря на страх, несмотря на смерть, которая стояла напротив.

Золотые глаза Иерарха сузились. В них мелькнуло что-то. Любопытство. И, может быть, уважение. Но только на мгновение.

— Смелость не спасёт тебя.

Он опустил руку. Крылья сложились. Иерарх отошёл в сторону, освобождая пространство для того, кто должен был читать приговор.

Ангел Начала вышел вперёд, развернул свиток.

— Слушайте Завет! — провозгласил он, и голос его, высокий, пронзительный, разнёсся над площадью.

Ева стояла, глядя перед собой. Она не слушала. Она смотрела туда, где среди иеродулов, в первом ряду, замерла фигура Дориона. И непроизвольно улыбнулась. Холодно, жестоко, как улыбаются те, кому нечего терять.

— и сказал Иерарх: тот, кто поднимет руку на брата своего, да будет проклят. Ибо кровь пролитая взывает к небу, и нет прощения тому, кто нарушил порядок, установленный от начала времён. Первородный грех Каина живёт в каждом, кто осмелится

Ева не слушала. Слова врезались в её сознание, но не задерживались, скользили по поверхности, как камешки по воде, не находя отклика. Она стояла, глядя перед собой, и чувствовала только одно — тяжесть. Тяжесть смерти, которая уже опустилась на её плечи, сжала грудь, перехватила дыхание.

Внутри было пусто. Та самая тишина, которую она носила в себе с рождения, вдруг стала больше — заполнила всё тело, вытеснив страх, гнев, надежду.

Слёзы потекли по её щекам от обиды. От той огромной, несправедливой обиды, которая копилась годами: на ангелов, на Дориона, на Задкииля, на этот мир, который называл свободой — рабство, а справедливостью — смерть. Слёзы были горячими, солёными, они текли по её бледному лицу, капали на цепи, на каменный помост, исчезали в трещинах, где уже много циклов спала чужая кровь.

Но она не опустила голову. Не закрыла глаза. Не зарыдала в голос. Она стояла прямо, как научили её годы работы на полях — спина прямая, плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд.

— и да будет наказание, — продолжал ангел Начала, и его голос стал выше, пронзительнее, — по воле Иерарха! Ибо только он — судья и палач, только его рука вершит правосудие!

Свиток свернулся сам собой, с шипением, как потревоженная змея. Ангел Начала отступил на шаг, склонился и замер, ожидая.

Задкииль вновь остановился напротив Евы, в двух шагах. Его золотые глаза смотрели на неё сверху вниз, и в них не было ни гнева, ни жалости — только абсолютное, ледяное спокойствие. Он поднял руку, на ладони загорелся свет — белый, ослепительный, нестерпимый, и цепи, сломавшись, с громким звуком упали. Её руки с жгучими красными отметинами повисли вдоль тела, как у тряпичной куклы.

— Ты умрёшь не быстро, — сказал Задкииль. Голос его был тихим, почти ласковым. — Будешь чувствовать, как камень поднимается от ног к сердцу. Как кровь останавливается. Как мысли застывают одна за другой. Ты будешь слышать всё, что происходит вокруг, но не сможешь пошевелиться. Ты будешь видеть, но не сможешь закрыть глаза. И ты будешь стоять в Саду Сломленных вечно, пока ветер не сотрёт твоё лицо.

Ева смотрела в золотые глаза. Слёзы всё ещё текли, но она не отвела взгляда.

Свет на ладони стал ярче, ослепительнее, и Ева почувствовала, как холод поднимается от ступней, сковывая лодыжки, поднимаясь к коленям. Камень. Он превращал её в камень. Медленно, с наслаждением.

И в этот момент, когда камень уже сжал её колени, когда холод добрался до бёдер, а свет на ладони Задкииля стал невыносимым, — раздался крик.

— Ева!

Голос был мужским, низким, полным ярости. Он разнёсся над площадью, ударил в колонны, отразился от стен и вернулся эхом, многократно усиленный. Толпа ахнула, шарахнулась в стороны. Кто-то закричал, кто-то упал, кто-то побежал.

Из толпы, из самой гущи, где только что стояли люди, вылетело копьё. Небольшое, меткое, с золотым наконечником, который сверкнул на солнце, как падающая звезда. Копьё летело прямо в Задкииля — в грудь, в то место, где у людей бьётся сердце.

Время замедлилось. Ева видела каждую деталь: как воздух закручивается вокруг древка, как золотой наконечник рассекает серую пелену, как лицо Задкииля меняется — спокойствие уходит, уступая место чему-то, похожему на удивление. Иерарх не боялся. Он просто не ожидал.

Но и он был не один.

Справа, из-за колонны, с невероятной скоростью вылетела белая фигура. Крылья — огромные, с голубоватым отливом — расправились, закрывая собой Иерарха. Рука, бледная, сильная, взметнулась вверх, и пальцы сомкнулись на древке копья за мгновение до того, как оно должно было вонзиться в грудь Задкииля.

Серафим, правая рука Иерарха тот, кого Ева видела в зале суда — с короткими белыми волосами, холодными голубыми глазами, с лицом, которое казалось таким знакомым, но чужим. Авель. Он стоял между ней и Задкиилем, сжимая в руке копьё, и его лицо было спокойным — только в глазах, в этих льдистых глубинах, загорелся огонь. Огонь, который не сулил ничего хорошего тому, кто посмел поднять руку на Иерарха.

Задкииль опустил руку. Свет на его ладони погас, и холод, сковывающий ноги Евы, отступил. Она почувствовала, как камень отпускает — медленно, неохотно, будто не желая расставаться с добычей. И она стояла. Живая. Пока.

Золотые глаза Иерарха обратились туда, откуда прилетело копьё. В толпу, которая расступилась, оставляя пустое пространство — там, где только что стоял кто-то, кто осмелился бросить вызов.

— Ева! — крикнул уже совсем другой голос, и этот она узнала.

Яннис.

Он выбежал из толпы, расталкивая и отталкивая замешкавшихся зрителей. Его чёрные с проседью волосы развевались, лицо было искажено яростью и страхом. За ним бежал Ной — взлохмаченный, бледный. Они оба кричали её имя. Они оба бежали к ней, к помосту, к смерти.

А следом, из задних рядов, высыпали люди в тёмной одежде. Их лица были скрыты капюшонами, в руках — мечи, кинжалы, копья. Они молча набросились на ангелов Власти, охранявших помост.

Ева видела это краем глаза — как фигуры ангелов замерли на мгновение, не понимая, что происходит, как тёмные тени сшибли их с ног, как зазвенел металл, как закричали люди. Но главное было перед ней.

Задкииль медленно повернул голову, глядя на копьё. Его золотые глаза сузились, и в них впервые мелькнуло нечто, похожее на гнев

— Авель, — сказал он тихо. — Кто посмел?

— Не знаю, — ответил Серафим. Его голос был ровным, но Ева заметила, как напряглись его крылья. — Я остановлю их.

— Останови, — приказал Иерарх. — А я пока закончу.

Он снова поднял руку. Белый свет вспыхнул ярче. Но Ева уже не смотрела на него. Она смотрела на Янниса и Ноя, которые прорывались сквозь толпу, смотрела на тени, сражающиеся с ангелами, смотрела на копьё в руке Авеля — золотое, чужое, неожиданное.

Авель уже развернул крылья, готовясь взлететь. Он должен помочь ангелам Власти, которых теснили люди в тёмных одеждах. Он должен восстановить порядок, пока Иерарх вершит казнь.

Копьё с золотым наконечником всё ещё было в его руке. Он не выпустил его, когда отбил.

Ева не думала. Не размышляла, не взвешивала последствия. В ней не осталось ничего, кроме чистого, первобытного инстинкта: выжить. Или умереть, но забрать с собой как можно больше врагов.

Она рванулась вперёд — туда, где стоял Авель, туда, где в его руке мерцало золото. Цепи больше не сковывали её. Тело было лёгким, почти невесомым, несмотря на усталость и боль. Она схватила копьё за древко — холодный металл обжёг ладони — и рванула на себя.

Авель не ожидал. Он был слишком сосредоточен на том, что происходило внизу, слишком уверен, что осуждённая — беспомощная жертва, которая не посмеет. Его пальцы разжались — на долю секунды, на меньшее, — и копьё оказалось в руках Евы.