- -
- 100%
- +
— Вот скажите мне, — наёмница пристально уставилась на мясо, будто ища в нём ответы на важные вопросы, — вы как часто можете есть мясо?
— Да хоть каждый день, — удивился Брунс, пережёвывая кусок.
— А у них — нет. Многие простолюдины его не едят. Недоступно оно им. И ещё, Брунс. Ты когда женился, это как было?
— Ну как… Познакомились, пообщались, встречались какое-то время. Потом обряд провели — и живём, дочь растим. Ты странные вопросы задаёшь.
— Они не странные. Вы сами решение приняли? Оба?
— Ну да, оба.
— В Касталинии не так. Там семьи создают с теми, с кем велят. Выбора у людей нет. Часто они даже деревню свою покинуть не могут — всю жизнь живут там, где родились. А знать и вовсе женит детей только по расчёту. Бывает, женщина только на свадьбе узнаёт, как выглядит её жених. И он, кстати, тоже. Особенно дочери королей. Выходят за незнакомцев, потому что отцу что-то от того жениха нужно. А с кем дочери жить — его не волнует.
— У нас бы тому, кто до такого додумался, мигом топор в голову всадили, — Брунс даже жевать перестал от возмущения.
— Согласна. Так и надо. Дальше слушай. Твой отец, ты рассказывал, воином был. Почему он им стал?
— Пришёл к нужному человеку и сказал, что хочет воевать. Армия у нас — дело добровольное. Захотел — пошёл, не захотел — не пошёл.
— А там иначе. Могут заставить. У них закон такой: каждый мужчина обязан служить в армии. Не помню, сколько лет.
— Бред какой-то. Боюсь представить, что у них ещё творится.
— Король у них считается ставленником Единого. Проповедники постоянно об этом твердят, восхваляют его, говорят, что власть короля — священна.
— Чего? — не выдержал Велтен. — Не высоко ли забрался?
— Сама удивилась. Но у них так заведено. С детства учат подчинению: любая власть — от Единого. Всё, что происходит, — по его воле. Случилось худое — значит, так богу надо, терпи и радуйся.
— Ладно, хватит об этом, — поморщился Велтен. — Понял я: добра от них не жди. Давайте лучше о хорошем. Сегодня сюда бард обещал зайти, Радульф, из Клана Филина. Хочется песен послушать.
— —
Дверь таверны скрипнула, пропуская человека в чёрном. В руках он бережно нёс лиру. Посетители встретили его одобрительными возгласами.
Радульф поприветствовал присутствующих и направился к стойке.
— Пива и вяленой козлятины, — бросил он, выкладывая монеты.
Хозяин мигом исполнил заказ: присутствие барда из другого клана сулило хорошую прибыль — на выступление соберётся много народу, а значит, заказов прибавится.
Бард быстро перекусил, взял свободный стул и устроился в углу. Положил лиру на колено, провёл по струнам — переливчатая мелодия разлилась по заведению. Радульф остался доволен звуком и, не торопясь начинать, оглядел посетителей. Ждал, когда подтянется побольше народу.
Люди сдвигали столы, расставляли заказанную еду, занимали свободные места. Таверна понемногу напоминала пиршественный зал — многие там не бывали, но представляли, как должно быть. Стол Велтена, Бриды и Брунса остался нетронутым, чему компания обрадовалась: никто чужой не помешает.
Наконец, когда приготовления закончились, Радульф поднялся.
— Приветствую вас, жители Клана Кабана! — голос его звучал бодро. — Снова я здесь, в этом славном месте, в таверне «Сломанный Меч». Погощу у вас несколько дней, так что успеете ещё песен послушать. А сейчас — начнём!
Пальцы барда коснулись струн, и полилась знакомая мелодия. Слова песни слушатели знали наизусть — в ней рассказывалось об одном из чертогов Подземного Леса, где обитает Олдрис, бог смерти.
Вокруг лишь мрак. Повсюду кровь.
Большое зло приходит вновь.
Бог смерти снова всех собрал.
Властитель Тьмы, твой час настал!
Низкий голос певца, его умение придавать интонациям пугающую глубину завораживали. Слушатели словно воочию видели мрачные чертоги. Следом зазвучала песня о бродячем торговце, что решил ночью сократить путь через вымершую от чумы деревню, где хозяйничали заложные покойники.
Не думал торговец, что рядом угроза,
И ночью в деревню ту лучше не лезть.
Там сгинуть бесследно легко вместе с возом
Он может. Любой будет рад его съесть.
Велтен слушал заворожённо. Радульф был редким гостем в этих краях, и его песни звучали совсем иначе, чем у местных певцов. Те тоже играли, но души в них не было — не хватало той самой щемящей ноты, что рождается только в Клане Филина.
Одна песня сменяла другую. Бард играл о людях, сгинувших в трясине и ставших рабами Владычицы Болота, о мертвецах, что охотятся по ночам на живых, о жестокой правительнице, которой всегда мало власти.
Как ночь наступит, она вновь своих рабов
Толпой отправит на жестокую охоту.
Кого поймать сумеет свора мертвецов,
Тому и быть слугой владычицы болота.
И вдруг музыка переменилась.
Радульф заиграл медленно, на низких, тревожных нотах. Лицо его сделалось напряжённым, почти испуганным. В зале повисла тишина, какой не было прежде.
Он запел о страшном. О войне, что идёт с юга. О людях в чёрных одеяниях, что несут не веру — гибель. О насильственном обращении в единобожие, о казнях несогласных, о вереницах рабов, угоняемых в чужие земли, о городах и деревнях, преданных огню.
Не будет больше жизни, что когда-то
Дарила нам свободу и покой.
Всё то, что мы любили, будет смято
Жестокой и убийственной войной,
Коль мы не отстоим все наши земли
И не дадим противнику отпор.
Враг близко. Злоба в нём давно не дремлет.
И вынес он уже нам приговор.
Последние ноты замерли, и в таверне стало тихо.
Радульф поднялся.
— На сегодня всё, — голос его звучал устало. — Я ещё побуду в вашем клане, так что успеете послушать. Приводите друзей. А сейчас мне нужно отдохнуть.
Его тут же обступили: кто-то протягивал монеты, кто-то — кружку пива. Просто так уйти барду не дали.
Велтен, Брида и Брунс переглянулись. Лесоруб кивнул на дверь, предлагая выйти наружу. Солнце уже садилось, заливая небо оранжевым.
— Ну и как вам новая песня? — спросила Брида.
— Радульф превзошёл себя, — тихо ответил Брунс. — Похоже, эти единобожники пострашнее всех троллей и оборотней будут.
— —
Со стороны поля собраний донёсся знакомый грохот барабанов.
Вождь Клана Кабана созывал народ. Видимо, хотел сказать что-то важное — настолько важное, что не стал откладывать до утра.
Велтен, Брида и Брунс переглянулись и, не сговариваясь, зашагали на звук.
Узкие улочки заполнялись людьми. Все двигались в одном направлении — к полю, где обычно вершились суды, объявлялись войны и оглашались решения вождей. Если Варин решил обратиться к клану сразу по возвращении, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.
Барабанный бой становился всё громче. Ритм был ровным, без сбоев — били опытные руки.
Когда троица выбралась на поле собраний, там уже собралась изрядная толпа. В центре, сменив дорожную броню на богатую одежду, стоял Варин Одноглазый. По краям поля горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Трое мужчин и одна женщина мерно били в барабаны, продолжая собирать запоздавших.
Народ всё прибывал. Варин окинул толпу единственным глазом и поднял руку.
Барабаны умолкли.
— Доброго здравия всем, — голос вождя прокатился над притихшей толпой. — Я собрал вас не для пустых разговоров. То, что скажу, можете принимать как угодно, но это изменит вашу жизнь. Я только что с совета вождей. У Рабана Длиннобородого, в Клане Ворона, говорили о самом важном.
Он сделал паузу, давая людям осмыслить услышанное. Перешёптывания пробежали по рядам, но быстро стихли — все ждали продолжения.
— Вы все видели чужаков в чёрном со странными амулетами, — продолжил Варин. — Тех, кто зовёт себя проповедниками Единого. Они приходят с юга, из Касталинии, и несут не просто новую веру. Они несут иной порядок. Порядок, при котором женщина становится вещью, мужчина — рабом на службе у короля, а любой, кто не принимает их бога, подлежит смерти или изгнанию.
Кто-то в толпе выкрикнул ругательство, другие загудели.
— Я знаю, — кивнул Варин. — Многие из вас уже встречались с ними. Моя жена сегодня утром разговаривала с одним таким. Разговаривала по-свойски. — В уголках губ вождя мелькнула тень усмешки, но тут же исчезла. — Но дело не в одном проповеднике. Дело в том, что их становится больше. Они проникают в наши земли, мутят воду, сбивают людей с толку. И если мы ничего не сделаем, скоро нам придётся выбирать: принять их бога или погибнуть.
Толпа зароптала громче. Велтен почувствовал, как стоящий рядом Брунс сжал кулаки.
— —
Длинный прямоугольный стол в центре просторного зала тонул в полумраке. Факелы на стенах горели тускло, и лица сидящих то выступали из темноты, то снова прятались в тени.
На одной скамье теснились четверо. Перед каждым стояла дубовая кружка с мёдом — всего одна. При решении важных вопросов больше не полагалось.
Рабан Длиннобородый, вождь Клана Ворона, восседал отдельно от остальных, напротив четверых собеседников. Он отхлебнул из своей кружки, неторопливо поставил её на стол и поднялся.
— Приветствую вас, — голос его звучал ровно, без лишней гордости. — Я потратил немало времени, чтобы наконец собрать всех вместе. Очень надеюсь, что сегодня мы решим всё, о чём говорить давно пора, и не придётся возвращаться к этим разговорам снова.
— Надеюсь, вопрос того стоит, — подал голос Бернд Отважный, вождь Клана Медведя. В его тоне сквозило высокомерие — он явно давал понять, что пустые разговоры не стоят его времени.
— Если бы не стоил, я бы не стал тратить ни своё, ни ваше время, — спокойно парировал Рабан. — Вы все видели людей в чёрных одеяниях. Со странными амулетами. С речами о Едином. То, что они нам навязывают, нельзя допустить. Некоторые из наших людей уже начинают прислушиваться к ним. А если единобожие пустит корни — начнётся резня. Мы перережем друг друга быстрее, чем любой враг с юга.
— И что ты предлагаешь? — Хродалф Хищник, вождь Клана Волка, подался вперёд, опираясь локтями о стол.
— Для начала — прекратить грызню между собой. Я знаю, вы воюете с другими кланами. Это даже объединяет — против общего врага. Но ваше взаимное противостояние видно. И я не верю в союзы, скреплённые только ненавистью к кому-то третьему. Они всегда недолгие.
Он перевёл взгляд на Бернда.
— А ты, Бернд, постоянно пытаешься доказать Варину, что делаешь для войны больше, чем он. Хотя разницы я, признаться, не вижу.
— Ты вообще ни с кем не воюешь, — огрызнулся Бернд. — С каких пор ты стал судьёй в военных делах?
— Слухи разносятся быстро, — усмехнулся Рабан. — Остров не такой уж большой. Ты человек гордый, хочешь, чтобы тебя замечали. Это не плохо. Плохо, когда гордость превращается в обесценивание других. Выделяться нужно успехами, а не принижением соседей.
— Он прав, — неожиданно подал голос Варин Одноглазый, вождь Клана Кабана. — Я поддержал тебя, когда ты войну Клану Орла объявил. Ко мне Арвид Лысый приходил, помощи просил. А я отказал. Встал на твою сторону. Хотя мог бы и не вмешиваться. Может, оно было бы разумнее.
— Варин, ты знаешь Арвида, — Бернд сдержал раздражение. — Он ненадёжен. Поддержать его было бы ошибкой. Я сам ждал от него удара.
— Его два клана поддержали, — напомнил Варин. — Хорошо, что Ортрун Рыжая решила не вмешиваться. Мы и так людей теряем. А ты всё кому-то что-то доказываешь.
— Вы знаете, почему Ортрун отказалась, — вмешалась Латгард Дикая, вождь Клана Рыси, единственная женщина среди собравшихся. — И Рабан прав: хватит состязаться.
— Я хочу предложить большее, — Рабан выдержал паузу. — Давно пора создать союз кланов. Хотя бы тех, кто сейчас здесь сидит. Вы все знаете об угрозе с юга. Единобожники не остановятся на проповедях. Рано или поздно они придут с мечом.
— Ты понимаешь, что тогда и тебе придётся воевать вместе с нами? — Хродалф прищурился. — Латгард, тебя это тоже касается.
— Знаю, — кивнул Рабан. — Потому и предлагаю.
— Хродалф, если ты думаешь, что я откажусь, — Латгард усмехнулась, — то ошибаешься. Я — за.
— Есть возражения? — Рабан обвёл взглядом собравшихся.
— Нет, — первым отозвался Хродалф.
— Я согласен, — кивнул Варин.
— И я, — нехотя процедил Бернд. — Но если уж союз, то нужен верховный вождь.
— Верно, — Рабан словно ждал этого вопроса. — Союзом кто-то должен управлять. Лучше, если это будет один из нас.
— Давайте тебя выберем, — предложила Латгард.
— Я бы рад, но для меня это слишком большая ответственность. Могу не справиться, — Рабан покачал головой.
— Ты смог собрать вождей, предложил дело, но считаешь, что не справишься? — удивилась Латгард.
— Управлять одним кланом проще, чем пятью. Поэтому я предлагаю Бернда.
— Это почему же? — брови Латгард поползли вверх.
— Он сумел объединить против врага три клана. Да, война — не лучший повод для союза, но она стала первым шагом. Бернд доказал, что умеет вести других за собой. Я голосую за него.
— Я тоже, — поддержал Хродалф.
— И я, — отозвался Варин, хоть в голосе его и чувствовалась некоторая натянутость.
Латгард вздохнула:
— Что ж, спорить бессмысленно. Поддерживаю. Бернд, скажешь что-нибудь?
Бернд Отважный медленно поднялся, расправил плечи. Глаза его блеснули торжеством, но он сдержал улыбку.
— Я не подведу. Клан Медведя объединит Северные Земли. — Он говорил громко, и чувствовалось, как ему нравится собственная речь.
— Поменьше красивых слов, Бернд, — осадил его Рабан. — Власть — это не только почёт. Это ответственность. Если жизнь у людей станет хуже, виноватым назначат тебя. Не забывай об этом.
Бернд помрачнел, но спорить не стал. Медленно опустился на скамью.
— Тогда слушайте мой первый приказ…
— —
— Нам приказано сделать нового идола Хладвига, — голос Варина Одноглазого вновь прокатился над притихшей толпой. — Большого идола. Будем строить общее капище — такое, какого нигде ещё не было. На нём будут все боги. Чтобы каждый, кто придёт, видел: мы едины.
Он перевёл дух и продолжил:
— Для этого нужно дерево. Крепкое, высокое, достойное богов. Охотники и лесорубы пойдут вместе. Завтра с утра выступаете к Кровавому Озеру. Там лагерь, оттуда пойдёте в лес. Найдёте подходящий ствол — срубите и привезёте сюда. Всё остальное обсудите со старшими.
Варин обвёл толпу тяжёлым взглядом единственного глаза, словно проверяя, все ли поняли важность сказанного. Потом развернулся и, не добавив больше ни слова, зашагал прочь. Охрана последовала за ним, бесшумными тенями скользнув в темноту.
Толпа взорвалась гулом.
Глава 2. Лесной страж
Раннее утро только начинало окрашивать небо в бледно-розовые тона, когда телеги с охотниками и лесорубами покинули город. Колёса мерно поскрипывали, лошади фыркали, нетерпеливо перебирая ногами, — животные тоже чувствовали приближение долгого дня.
Велтен сидел на скамье, вцепившись в борт телеги, и чувствовал себя прескверно. Вчерашнее пиво тяжёлым грузом ворочалось в голове, каждое движение отзывалось глухой болью в висках. Брида, разместившаяся напротив, выглядела немногим лучше — бледная, с тёмными кругами под глазами, она то и дело морщилась, когда телегу особенно сильно встряхивало на ухабах. Тем не менее наёмница сумела найти подход к старшему лесорубу. Велтен не слышал, о чём они говорили, но видел, как Сигберт небрежным жестом одобрил её присутствие. Похоже, женщина с копьём и боевым опытом за плечами не вызывала у него вопросов.
Брунс, напротив, вёл себя на удивление бодро. Пиво на него словно не действовало — или же он просто умел держать себя в руках лучше других. Охотник оживлённо переговаривался с товарищами, то и дело поглядывая на лес, к которому они приближались.
Лошади ускорили шаг, когда дорога стала ровнее. Телеги покачивало мерно, почти убаюкивающе, но Велтен не мог расслабиться. Время тянулось мучительно долго. Многие в группе хотели поскорее добраться до лагеря и приступить к работе, чтобы потом быстрее вернуться обратно. Люди переговаривались вполголоса, обсуждая кто предстоящую работу, кто вчерашние события.
Сигберт сидел в той же повозке, что и лесорубы, и его высокомерие чувствовалось даже в том, как он держал спину. Он не удостаивал подчинённых разговорами, лишь изредка бросал короткие замечания, которые больше походили на приказы. Велтен покосился на него и мысленно вздохнул. Единственный человек, с которым ему совсем не хотелось работать, оказался здесь главным.
Когда повозки въехали в лес, разговоры стихли сами собой. Бесконечные ряды сосен обступали дорогу с обеих сторон, их тёмные силуэты таили в себе множество загадок и опасностей. Даже лошади, казалось, притихли, лишь изредка всхрапывая. Время потянулось ещё медленнее, каждый шаг теперь отсчитывался с особой тщательностью.
Телега, шедшая впереди, внезапно остановилась, вынудив вторую замереть на месте. Возница первой повозки привстал, вглядываясь вперёд, и вдруг резко указал рукой в сторону обочины.
— Смотрите! — голос его дрогнул. — Там…
— —
Проповедника грубо вышвырнули за ворота. Он едва устоял на ногах, когда тяжёлые створки с грохотом захлопнулись за спиной. Несколько мгновений он стоял, тяжело дыша, прижимая ладонь к саднящей скуле, потом сплюнул кровью в пыль.
В предместьях показываться нельзя — там наверняка уже знают о случившемся. Если в городе его едва не убили, то что сделают те, кто живёт за стенами, даже думать не хотелось. Оставалась только одна дорога — через лес. Дальше, к следующим поселениям, где ещё не слышали о проповеднике, несущем слово Единого.
Он зашагал прочь от ворот, стараясь не оглядываться. Нога болела после падения, каждый шаг отдавался тупой болью в колене. Дорога вела через сосновый бор — ровная, укатанная, но казавшаяся бесконечной.
Солнце поднялось уже высоко, когда он впервые остановился перевести дух. Прислонился спиной к шершавому стволу, прикрыл глаза. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только где-то далеко стучал дятел да ветер шелестел в кронах.
Проповедник двинулся дальше. Тропа виляла между деревьями, то поднимаясь на пригорки, то опускаясь в низины. Несколько раз он спотыкался о корни, один раз упал, больно ударившись локтем. Поднялся, отряхнул мантию и пошёл снова.
Внезапно с ветки старой сосны прямо над ним раздалось громкое карканье. Проповедник поднял голову — на суку сидел ворон, чёрный, крупный, и смотрел на него в упор немигающим глазом. Что-то было в этом взгляде такое, от чего по спине пробежал холодок.
— Глупая птица, — буркнул проповедник, отгоняя неприятное чувство. — Скоро все ваши Северные Земли очистим. Истинную веру принесём.
Ворон каркнул снова — громче, резче, словно в ответ. Перепрыгнул на ветку повыше. Проповедник нагнулся, поднял валявшуюся под ногами гнилую палку и швырнул в птицу. Палка пролетела мимо, ударилась о ствол и упала в кусты. Ворон даже не шелохнулся, только переступил с лапы на лапу и каркнул в третий раз — теперь это походило на явную угрозу.
— Тьфу ты, — проповедник махнул рукой и зашагал дальше, стараясь не думать о странной птице.
Вскоре он услышал шум воды. Где-то поблизости журчал ручей или небольшая речка. Проповедник прибавил шагу — в горле пересохло, лицо саднило от пота и пыли, хотелось умыться. Он свернул с дороги, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали по щекам, цеплялись за одежду, но он упрямо лез вперёд, на звук.
Заросли расступились, и он вышел на берег. Река оказалась неширокой, с прозрачной водой, сквозь которую просвечивало песчаное дно. Течение было медленным, ленивым. Идеальное место, чтобы отдохнуть.
Проповедник огляделся — ни души. Тогда он принялся стаскивать с себя мантию, оставшись в одном исподнем. Осторожно ступил в воду, вздрогнул от холода, но зашёл по пояс, присел, зачерпнул воду ладонями и умыл лицо. Прохлада освежила, смыла усталость и страх. Он прикрыл глаза и начал шептать молитву на родном языке — слова благодарности Единому за то, что тот хранит его в этих диких землях.
Что-то скользнуло рядом. Проповедник открыл глаза и замер. Мимо него, в каких-то двух локтях, проплыла женщина. Она лежала под водой совершенно неподвижно, вытянувшись струной — руки вдоль тела, ноги вместе, длинные волосы тянулись следом, словно водоросли. Её несло течением, и она не делала ни малейшего усилия, чтобы плыть или хотя бы дышать.
Проповедник хотел закричать, но голос пропал. Женщина проплыла мимо, и на одно мгновение он увидел её лицо, повёрнутое к нему. Глаза были открыты. Белые, без зрачков, без единого проблеска жизни. И в то же время они смотрели — смотрели прямо в душу, выворачивая наизнанку все тайные мысли, все страхи, все грехи, о которых он сам старался не вспоминать.
Течение унесло её дальше, и она скрылась за поворотом реки.
Проповедник стоял по пояс в воде, мелко дрожа, и не мог пошевелиться. Потом часто-часто заморгал, потряс головой. Померещилось. Конечно, померещилось. От усталости, от голода, от всего, что случилось в этом проклятом городе. Надо просто выпить воды и уходить.
Он зачерпнул пригоршню, сделал глоток — и тут же выплюнул. Вода показалась затхлой, отдавала тиной, хотя только что была чистой и прозрачной.
Проповедник спешно выбрался на берег. Стоя спиной к реке, натягивал мантию дрожащими руками и всё время чувствовал взгляд — чей-то тяжёлый, неотступный взгляд из-за спины. Он резко обернулся. Никого. Те же деревья, те же кусты, та же река. Но теперь она казалась тёмной, глубокой, таящей неведомую угрозу.
Он схватил заплечный мешок и зашагал прочь от берега, решив не возвращаться на дорогу тем же путём, а выйти напрямую через лес. Пройдёт немного — и снова выйдет к тракту: лес не бесконечный.
Он шёл долго, то и дело оглядываясь. Лес стоял плотной стеной, солнце пробивалось сквозь кроны редкими лучами. Вдруг впереди снова блеснула вода. Проповедник остановился как вкопанный. Перед ним опять была река. Та же самая. Он узнал и этот поворот, и выступающий из воды корень, и куст ивы на противоположном берегу.
— Как? — прошептал он. — Я же шёл…
Он развернулся и почти побежал в другую сторону, теперь уже тщательно выбирая направление, стараясь держаться подальше от воды. Продирался сквозь заросли, царапал руки о ветки, спотыкался, но упрямо шёл вперёд. И снова вышел к реке.
На этот раз страх ударил по-настоящему. Холодный, липкий, он поднялся изнутри, сжимая горло. Проповедник заметался по берегу, как загнанный зверь. Бросался то в одну сторону, то в другую — и каждый раз через некоторое время деревья расступались, открывая всё ту же реку.
— Единый, спаси, — зашептал он, сжимая амулет. — Единый, выведи меня отсюда…
Он побежал наугад, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. Он падал, поднимался и снова бежал, пока не выдохся окончательно.
Остановился, согнувшись, упёршись ладонями в колени. Поднял голову.
Река была здесь. Тихо журчала, перекатываясь через камни, и в её журчании теперь слышались насмешливые нотки.
Заросли на противоположном берегу шевельнулись. Проповедник замер, глядя туда. Из тростника поднялась фигура. Женщина. Та самая. Мокрая, бледная, с длинными волосами, в которых запутались водоросли. Хранительница вод. Существо шагнуло в воду, вынырнуло где-то на середине и двинулось к нему. Оно стояло по колено в воде и смотрело на него — всё теми же белыми, пустыми глазами.