GORD Порог

— Я помнила её совсем другой. Она всегда говорила, что в молодости была красивой.

— Она очень приметная, совсем как ты.

Лика вздохнула:

— Вот от этого всё и становится хуже.

Я перевернул фотографию ещё раз. Бабушкин почерк на обороте был молодой — широкие буквы, длинный хвост у цифры восемь. Позже она писала мельче, экономила место на записках и всегда прижимала бумагу левой рукой, чтобы не дрожала.

Менять лицо перед бегством оказалось неприятнее, чем я ожидал. Я слишком долго доказывал себе, что память врёт, а теперь добровольно собирался помочь чужой памяти ошибиться. Семён искал банковского сотрудника с моей фотографией; через час из квартиры выйдет человек в очках и чужой куртке.

Лика кивнула на наши фотографии в досье Семёна.

— Поэтому нам нужны другие лица.

В ванной нашлись ножницы, машинка с одним живым аккумулятором и коробка краски «Тёмный каштан». На упаковке улыбалась женщина, которая явно никогда этой краской не пользовалась. Срок годности закончился два года назад.

— Волосы не выпадут? — спросил я.

— Узнаем через двадцать минут.

— Успокоила.

Лика села на табурет и накинула на плечи старое полотенце.

— Короче, — сказала она. — Уши оставить.

— Постараюсь.

Я умел считать кредитные риски, заполнять отчёты и объяснять человеку, почему банк заберёт его квартиру. Стрижка в этот список не входила.

Ножницы зажевали первую прядь.

— Поздно передумывать, — сказал я.

— Я и не начинала.

Через десять минут на полу лежала половина её прежней причёски. Я подровнял затылок машинкой, насколько смог. Лика проверила результат двумя зеркалами.

— Сойдёт.

— Высшая оценка.

Она натянула перчатки и смешала краску; когда запах аммиака добрался до коридора, я открыл форточку.

— Теперь ты, — сказала Лика.

Машинку она держала увереннее: прошла виски и затылок, сняла длину сверху, не оставив времени на обсуждение.

— Готово.

В зеркале был человек, которого могли выпустить из отделения под подписку. Я достал из ящика в прихожей старые компьютерные очки Лики, с умным видом примерил.

— Лучше?

— Намного хуже.

— Значит, работает.

Краска дала цвет темнее, чем на коробке. Лика вымыла голову, вытерла раковину, собрала волосы и использованные перчатки в отдельный пакет. По фотографии из досье её теперь узнали бы не сразу. Этого хватало.

Я сменил рубашку на старый свитер, сверху надел кожаную куртку, которую Лика вытащила из глубины шкафа. Она выбрала тёмную парку и шапку, которая закрывала стрижку. Паспорта разложили по разным карманам. Телефоны выключили, аккумуляторы вынули. Сим-карты я разрезал ножницами над раковиной.

Ингалятор я переложил в куртку. В колпачке застряла крошка табака; я вытряхнул её в раковину, почистил край ногтем и застегнул карман.

— Мать будет звонить, — сказал я.

— Ответишь — вас свяжут по вышке.

— Уже понял.

Я стряхнул обрезки сим-карт в пакет и завязал его.

Потом всё-таки снял кухонную трубку. Скажу: командировка, несколько дней буду без связи. Начал набирать. Перед последней цифрой остановился. Мать спросит, куда отправляют. Надолго ли. Придётся врать дальше.

— Она поймёт по голосу, — сказала Лика из дверей. — Ты сам говорил, что от неё ничего не скрыть.

— Отличная поддержка.

— Я свою так обманывала. Не получилось.

Я положил трубку и ещё немного постоял возле телефона.

В сушилке осталась чашка, на стуле — Ликина рубашка. Возле зеркала лежала квитанция, которую она так и не оплатила. Я подумал, не убрать ли всё, и оставил как есть. Будто вечером вернёмся.

Лика обошла комнаты, проверила газ и краны, стёрла следы со стола. Я забрал тетрадь с распечаткой Талла и положил фотоальбом обратно в её сумку.

У двери задержались перед узким зеркалом. Шапка закрывала Ликину новую стрижку. Своё лицо в очках я ещё не привык видеть.

— Готова? — спросил я.

— Нет.

— Я тоже.

Мы вышли.

На Ленинградский вокзал мы не поехали. Добирались к Твери с пересадками: сначала метро, затем пригородный автобус, а последний участок — в старом микроавтобусе. Водитель запросил двойную цену. Я заплатил, и вопросов он больше не задавал.

Я записывал повороты и время. За окном дворы сменились торговыми центрами, потом пошли склады и пустыри. Иногда поднимал голову, чтобы посмотреть назад, но возвращался к тетради. Хоть потом буду знать, каким путём нас везли.

В пригородном автобусе Лика сначала сидела через проход. На остановке перебралась к двери, потом уступила место женщине с ребёнком. Остаток пути стояла вполоборота к салону и поглядывала в водительское зеркало. Я несколько раз посмотрел туда же — никого подозрительного не заметил.

— Тебя этому учили? — спросил я, когда автобус опустел.

— Следить за тем, кто входит? Да.

— Хорошая школа.

— На «Лавине» иначе нельзя. Ты ещё её не видел.

Я отвернулся к окну. Лавину-то я видел, только рассказывать об этом сейчас не хотелось.

Поезд догнали уже в Твери.

В вагоне пахло угольной пылью и варёными яйцами. Проводница сверила фотографии в паспортах, ещё раз посмотрела на мои очки и вернула документы.

Когда состав тронулся, я достал карту.

— Через Петербург дольше, — сказала Лика.

— Зато не по прямой.

— Ты всегда так планируешь?

— Обычно я планирую обед. Получается не лучше.

— Тогда объясни хотя бы этот план, — сказала Лика. — Почему Петербург?

— Потому что прямой путь в Женеву будут смотреть первым. В Петербурге переждём, проверим документы, найдём маршрут через Беларусь. Если Семён закроет международные рейсы, мы уже окажемся в стороне от списка пассажиров.

— А если он ждёт, что ты выберешь обходной путь?

— Тогда порадуется, что не зря получал зарплату.

Лика приподнялась на локте. В свете ночника её новое лицо казалось строже.

— Артём, ты можешь остановиться. Вернуться домой, передать тетрадь и потребовать защиту. Это будет разумно.

— А ты вернёшься?

Она ответила не сразу.

— Нет.

— Значит, план остаётся плохим, но совместным.

— Совместный не значит правильный.

— Я работал в банке. Там это почти одно и то же.

Она легла на нижнюю полку и отвернулась к стене. Через несколько минут её дыхание выровнялось.

Я не спал. За окном шли чёрные леса, редкие станции и собственное отражение в стекле.

ГЛАВА 10. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

ЛИКА

В Петербург я въехала лицом к окну.

Ночь отступала медленно. Под низкими облаками лежал серый свет, в котором снег терял белизну и становился голубым. Между домами мелькнула вода. Потом дома расступились, и я увидела Неву. У самого берега течение крутило тонкие льдины. Чайку, летевшую над рекой, порыв ветра снёс к самому мосту.

Она развернулась над водой и почти зависла, работая крыльями против ветра. Я провожала её взглядом, пока поезд не унёс нас за дома.

Артём проснулся перед вокзалом. Сел и проверил рюкзак.

— Приехали?

— Почти.

Он перевёл взгляд за окно.

— Чайки зимой. Я думал, они только у моря.

— Здесь море близко.

— Значит, не потерялись.

На платформе пришлось сразу натянуть шарф на нос. Ветер шёл с воды; пока я застёгивала куртку, пальцы озябли.

Артём поднял воротник.

— Где квартира?

— Петроградская сторона. Двадцать минут.

— Пешком?

— С пересадкой.

— Отличный город.

Сняли квартиру на верхнем этаже старого дома. Хозяин пересчитал деньги, отдал ключ и ушёл, не спросив, надолго ли мы приехали. Поднявшись по узкой лестнице, я первым делом подошла к окну на Большую Невку. Рамы рассохлись. В щель над подоконником холодной струйкой просачивался уличный воздух и шевелил край занавески.

Артём проверил замок. Потом окно во двор, пожарную лестницу и розетки.

— Один выход, — сказал он. — Плохо.

Я открыла форточку. Над крышей прошла стая голубей, плотная и тёмная. На повороте птицы разом показали светлые животы, и стая на секунду исчезла в небе.

— Река рядом, — сказала я.

— Она дверь не откроет.

На этом осмотр закончился.

Артём развесил носки на батарее и придавил ими занавеску. Я высвободила ткань и сдвинула носки к стене; через полчаса пришлось переставить ботинки, на которые с них капало.

Двадцать седьмого декабря темнота пришла раньше, чем мы успели поесть. Пакет с хлебом, сыром и чаем, купленный у вокзала, так и остался у двери. Артём разложил на столе карту, тетрадь и распечатки. Я перебирала документы и увидела дату в его паспорте:

28.12.1989.

Он уже спал, когда в нижнем ящике комода я нашла жестяную коробку с нитками. В коробке лежали иглы, пуговицы, напёрсток и обрезки тесьмы. Синяя нить была самой крепкой. Серая подходила к ней по толщине. Золотистую пришлось вытянуть из старой бахромы.

Я села у окна. Внизу ветер гнал по тротуару сухой снег. В свете фонаря снежинки двигались почти горизонтально, задевали стекло и пропадали. На противоположной крыше сидела ворона. Она втянула голову в перья и, нахохлившись, пережидала ночь вместе со мной.

Узлы получались неровными. Я распускала ряд и начинала заново. Потом ещё раз. Тоже мне, жена Одиссея. Работа была бессмысленная, медленная и поэтому полезная: пальцы заняты, мысли стоят в очереди.

Последние годы я ничего не делала руками: слишком многие вещи пережили своих владельцев и остались лежать в коробках.

Золотистую полосу я оставила одну. Она получилась тоньше остальных и дважды рвалась возле края, зато без неё браслет выглядел правильным и совершенно чужим. Пришлось связать концы изнутри.

К трём часам получилась фенечка. Синяя, серая, с одной золотистой полосой. Концы я спрятала под узел и положила её возле паспорта.

Утром Артём открыл глаза и сразу посмотрел на дверь.

— Всё тихо, — сказала я.

— Доброе утро.

— Сегодня двадцать восьмое декабря.

— И?

— У тебя день рождения.

Он нахмурился, посчитал что-то про себя.

— Точно.

Я протянула фенечку.

— Нормального подарка здесь не найти.

— А это ненормальный?

— Самодельный.

Артём взял её двумя пальцами. Рассмотрел узор, потянул концы.

— Знаешь, я очень давно не получал подарки. М-м, крепкая.

— Дай руку.

Он протянул левое запястье. Я завязала два узла и проверила, чтобы нить не давила на кожу.

— Не жмёт?

— В самый раз.

— Тогда с днём рождения.

— Спасибо.

Он произнёс это без привычной насмешки, и я вдруг не знала, куда деть руки.

Артём осторожно натянул свитер, придерживая подарок большим пальцем, чтобы рукав не зацепил золотистую нить.

После полудня облака разошлись. Мы вышли за продуктами и пошли дворами, избегая широких улиц. Петербург скрипел под ногами песком и солью. В водосточных трубах стоял лёд. С крыш свисали прозрачные сосули с пузырьками воздуха внутри.

В Лопухинском саду на голых ветках прыгали воробьи. Они держались ближе к земле, подбирали семена из-под снега и разлетались при каждом резком звуке. Над рекой птиц было меньше. Там ветер не оставлял им спокойного места.

Я вышла к парапету. Воздух ударил в лицо, выжал влагу из глаз. На открытой воде свет лежал длинной медной полосой. Льдины входили в неё и на несколько секунд становились прозрачными по краям.

Артём остановился рядом. Солнце вышло из-за облака, низкое, зимнее. Он уже несколько дней не сводил с меня глаз.

— У тебя волосы рыжие, — сказал он.

— Мы их красили.

— В комнате они тёмные. Здесь рыжие. Красиво.

Он поправил очки и снова посмотрел на реку.

— Ветер сильный.

— Это ты сейчас сменил тему?

— Именно.

Я убрала волосы под шапку.

К вечеру Артём подключил ноутбук к открытой сети кафе на первом этаже. Старую страницу сообщений открыл через браузер. Мать написала ещё утром:

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Он набрал ответ:

«Мам, прости. Со мной всё нормально. Я не один».

Ответ пришёл почти сразу:

«Покажи».

Артём посмотрел на меня.

— Мать не верит.

— В то, что ты жив?

— Что я не один. Обычно… У меня не бывает времени побыть с кем-то рядом.

Он развернул ноутбук и посадил меня у пустой стены. В кадре остались только я, белая штукатурка и край спинки стула. Ни окна, ни реки, ни улицы.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Артём сделал снимок встроенной камерой, обрезал край стула и отправил.

Мать ответила:

«Ну ты и зараза. Сам хоть цел? Девушке привет. И чтобы ел нормально».

— Она всегда так пишет? — спросила я.

— Когда волнуется.

— Значит, не зря написала.

— Утомительно.

— Всё равно хорошо.

Он закрыл страницу и удалил снимок с ноутбука.

— А тебе кто-нибудь пишет? — спросил Артём.

— Некому.

— Совсем?

Я посмотрела на выключенный экран.

— У меня никого не осталось.

Он не стал расспрашивать.

— Можешь писать мне, — сказал он.

— Ты сидишь в двух метрах.

— Значит, отвечу быстро.

— Зараза.

Улыбка замерла на его лице.

— Это моё семейное прозвище.

Вечером мы работали с тетрадью. Артём выписывал даты и координаты без комментариев. Я проверяла расчёты, искала повторяющиеся интервалы. Между записями 2008 и 2035 годами обнаруживался сдвиг в одиннадцать минут, но только после упоминаний ядра ARK-01. Этого было мало для вывода и достаточно, чтобы не уснуть.

Второй день прошёл без новостей. Снег прекратился. Вороны спустились во двор и ходили между машинами, проверяя пакеты у мусорных баков. По утрам над рекой висел густой туман, привычный местным жителям. К полудню его разрывал ветер, набегающий из Финского залива, и на другом берегу проступали стены домов, сложенные из потемневшего от времени и влаги красного кирпича.

Артём почти не говорил. Ел, считал маршруты, иногда засыпал прямо над тетрадью. Фенечку не снял. Когда мыл руки, держал запястье выше воды.

На третье утро я проснулась одна.

Сначала услышала комнату: дребезжание рамы, трубу в стене, шаги этажом ниже. Потом увидела пустой стул. Куртки Артёма не было. Обуви у двери тоже.

Я проверила ванную и кухню. Вернулась к окну. Двор был пуст, только ветер двигал чёрный пакет вдоль ограды.

Ушёл… Совсем как он. Без слов… Пальцы сами нашли внутренний карман. Я удержала их там и досчитала до двадцати. Потом до сорока.

Замок щёлкнул на сорок шестом.

Артём вошёл с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом. Увидел меня, остановился.

— Надо было оставить записку, — сказал он.

Я кивнула.

— Я выходил за завтраком.

— Вижу.

Он поставил всё на стол.

— Пирожки с вишней. Других не было.

— Подойдут.

Я взяла его за левое запястье. Под пальцами были нитки, узел и ровный пульс.

Артём не отдёрнул руку.

— Не потерял, — сказал он.

— Я проверяла твой пульс.

— Я понял.

Я вжалась головой в его грудь.

— Не уходи так больше.

— Прости. Я не думал, что для тебя это так важно.

Он крепко обнял меня. От него пахло сырой одеждой и выпечкой.

Я глубоко вдохнула и затихла в его руках.

— Я не уйду, — сказал он, поглаживая меня по голове.

Мы завтракали у окна. Кофе быстро остыл. Из пирожка вытекало вишнёвое варенье. Артём подбирал его коркой с бумаги, пока я держала стакан обеими руками и смотрела в окно.

Так прошли три дня. В дверь никто не стучал, телефон молчал. Ночью я просыпалась и слушала, как Артём дышит рядом. Он больше не вскакивал. Утром я боялась спросить, что ему снилось.

На закате с воды потянуло сильнее. Я заткнула щель в раме тем, что подвернулось под руку. За стеклом кружились первые снежинки. Артём сидел над картой. Провёл пальцем по маршруту, сложил лист и убрал его. Золотая нить на запястье блеснула в свете лампы.

Я ждала, что он скажет, сколько нам ещё здесь оставаться.

ГЛАВА 11. МАРШРУТ БЕЗ ВОЗВРАТА

АРТЁМ

Я достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора.

Лика сверилась с часами. За окном горели фонари, во дворе заметало следы.

— Сегодня?

— Отправление в восемнадцать двадцать шесть.

— Я думала, у нас осталось ещё несколько дней.

— Осталось два часа.

— Ты купил билеты до того, как спросил меня?

— Если бы спросил, мы бы потеряли ночь.

— В Москве оставались аптечка, документы и зимние ботинки. Я собиралась купить их утром.

— За квартирой могли следить. Я не хотел, чтобы ты возвращалась.

Лика взяла свой билет, прочла имя. Согнула его пополам, разгладила сгиб ногтем и убрала в карман.

— А спросить меня нельзя было? Я знаю, что там могли ждать. Это и моя квартира, и мои вещи.

— Я пытался сберечь время.

— Тогда сказал бы, сколько у нас его осталось. Я бы сама решила.

Я взял оба рюкзака. Лика позволила, но до вокзала отвечала только на вопросы о пересадках.

По пути сняли деньги, зашли за перевязкой и фонарём. Наличных не хватало. В ломбарде возле Сенной я снял золотую цепь; выйдя на улицу, Лика посмотрела мне на шею.

— Жалко?

— Жалко.

— Потом выкупим.

— Мы даже не знаем, когда вернёмся.

— Квитанцию всё равно сохрани.

Я спрятал деньги во внутренний карман. Фенечка на запястье зацепилась за молнию. Лика поправила золотистую нить и отпустила мою руку.

— Теперь не порвётся.

— Уверена?

— Я делала.

На Витебском вокзале пришлось обходить спящего на чемодане ребёнка. Его мать возилась с пакетами подарков. Проводница взяла наши паспорта, сверила билеты и велела проходить.

Поезд шёл до Бреста. Дальше начиналась импровизация.

Лика уложила рюкзак под нижнюю полку и села у окна.

Я повесил куртку на крючок над ней. Лика дважды отодвигала рукав от лица, потом сняла её и бросила мне на колени. Я свернул её подушкой и убрал на свою полку.

— Сколько дней до Женевы?

— По расписанию — два.

— А у нас?

— Шесть. Если повезёт.

— Очень обнадёживает.

— Я стараюсь.

Состав дёрнулся. Петербург поплыл назад: жёлтые окна, промышленные заборы, чёрные каналы между сугробами. Потом город кончился. В стекле остались мы и редкие огни вдоль путей.

Ночью за станциями потянулись белорусские поля, перелески и деревни с одним фонарём на всю улицу.

Плацкарт пах дезинфекцией, курицей в фольге и табаком, который тянуло из тамбура. Напротив нас ехал пожилой мужчина в шерстяной безрукавке. Он сел в Орше, поставил под стол клетчатую сумку и долго устраивал на полке чёрную шапку.

— Куды путь держите? — спросил он.

— В Брест, — ответил я.

— Так и я до Барановичей. Значит, соседи.

Он представился Павлом Степановичем, бывшим путейцем, и сообщил, что едет к дочери встречать Новый год.

— А в Питере что делали? — спросила Лика.

— Та у мене в этом году целое путешествие. Сын денег прислал — в Питер съездил. Сам я з Мачух, это под Полтавой. Детей десять років не бачив. Старый уже, сил нема. Думаю, пора. Вот еду и думаю: може, последний раз детей повидаю.

— А Орша тогда откуда? — заметил я.

— Отца навещал. Точніше, могилу. Він там, под Оршей, лежить.

Павел Степанович достал свёрток в полотняной салфетке. Чёрный хлеб, сало, чеснок, два солёных огурца.

— Берите. У дороге голодным быть нельзя.

— Спасибо, мы ели, — сказала Лика.

— А я ж не спрашивал, ели вы чи не. Я кажу: берите.

Она посмотрела на меня.

— Спорить бесполезно, — сказал я.

— Во. Хлопец разумный.

Хлеб был плотный, чеснок тёртый, сало холодное. Я откусил и вспомнил поле, которого здесь не было.

Мне шестнадцать. Июль. Дед ведёт меня за деревню, туда, где дорога сначала проходит мимо старого кладбища, потом ныряет в лес. На нём белая кепка, резиновые сапоги до колен и папироса, прилипшая к нижней губе.

Утром я пытался развернуть телегу. Взялся за оглоблю, дёрнул и чуть не оставил поясницу во дворе.

Дед посмотрел, придавил тапком брошенные грабли.

— Пороха в тебе мало, сынку.

— Она тяжёлая.

— А шо ты хотев? Там триста кило. Треба спину иметь, а не гонор один.

Он взял оглоблю одной рукой и развернул телегу.

— Грабли бери. Покосимо — поглядишь, откуль сила берётся.

К обеду ноги у меня гудели. Мы дошли до дальнего поля, выгнали из леса упрямую корову и свалились на покрывало. Я попросил «Сникерс». Дед сказал, что всё предусмотрел.

В чёрном платке лежал бородинский хлеб, натёртый чесноком, и сало.

— Это не «Сникерс».

— Поверь, сынку. В моём детстве оно слаще было.

Тогда я не поверил. Сейчас жевал тот же хлеб в ночном поезде и понимал: дед знал, что говорил.

— Не нравится? — спросил Павел Степанович.

Я улыбнулся.

— Нравится. Навевает приятные воспоминания.

— То-то. Городские сперва нос воротят, а после крошки собирают.

Лика ела медленно. На последнем куске попросила Павла Степановича повторить слово «у дороге».

— Почему не «в дороге»?

— А якая разница? Дорога та же.

— Мне интересно, как речь сохраняет место.

— Пока люди так говорят, место и живое.

Он затянул салфетку узлом и убрал остатки в сумку.

В соседнем отсеке праздновали заранее. После одиннадцати двое мужчин пришли искать стаканы и увидели Лику.

— Девушка, а вы чего одна скучаете?

Я встал между ними и столом.

— Она не одна.

Тот, что был выше, качнулся вперёд. Я не двигался. Тело уже выбрало стойку, хотя я его не просил.

Павел Степанович высунулся из-за моей спины.

— Хлопцы, не туды пришли. Идите, пока праздник добрый.

— Дед, тебя не спросили.

— Так и я разрешения не брал.

Проводница появилась раньше, чем разговор успел испортиться. Мужчины ушли, пообещав вернуться. Не вернулись.

Павел Степанович посмотрел на меня и хмыкнул.

— Гляди який. Молчит, а всё сказал.

— Он умеет, — сказала Лика.

— Не умею.

— Вот и договорились.

Перед Барановичами старик надел шапку, пожал мне руку и Лике кивнул отдельно.

— Шоб дорога вывела. И не спешите там, где не знаете броду.

— Спасибо за хлеб, — сказала Лика.

— Хлеб вернёте другому. Мне не треба.

Новый год мы встретили перед Брестом. В соседнем купе звякнули стаканы, а пограничник долго сравнивал моё лицо с фотографией.

Его пальцы напомнили прадеда Адама. Он ослеп и узнавал лица ладонями; на запястье у него были выбиты цифры 06724. В детстве я не понимал их смысла, позже спрашивать было некого.

На польской стороне Лика раскрыла французский паспорт. Документы проверили ещё раз. Пограничник задал вопрос, из которого я выловил только название месяца. Лика наклонилась ко мне: зачем мы едем зимой? «Дешевле», — ответил я. Она передала это ему и подождала, пока он вернёт паспорт. Пограничнику ответа хватило. Лике — нет.

В Тересполе мы сошли с поезда, поели горячего журека и дальше двигались короткими отрезками: автобус, попутная машина, снова пешком. Платили наличными и не задерживались там, где камеры видели оба входа.

Под Бялой-Подляской нас высадили у заправки. Следующие семь километров ветер шёл по полю без препятствий, снег превратился в дождь, а городская обувь промокла насквозь.

Лика начала прихрамывать, но сказала об этом только тогда, когда мы остановились под навесом закрытого магазина.

— Сними кроссовок, — сказал я.

— Я сама.

— Я только посмотрю.

— Тем более сама.

На обеих пятках кожа была стёрта до крови. Лика промыла ссадины, высушила ноги бумажными салфетками и заклеила пластырем.

— Врач, который пошёл через Европу в городской обуви, — сказал я.

— Аналитик, который не дал мне купить ботинки в Петербурге. Вот цена твоих двух часов.

— Один — один.

До немецкой границы добрались в кабинах попутных грузовиков. Спали по очереди: Лика — положив ноги на рюкзак, я — пока она не будила и не заставляла есть.

Под Лейпцигом остановился грузовик Рудольфа, баварца. В кабине пахло сеном. Он говорил по-английски громко и, если я не понимал, повторял ещё громче. Я сказал Лике, что пора объяснить ему: она — биофизик, а сам я работаю с числами. Рудольф выслушал её, постучал пальцем по рулю и рассмеялся. «Тоже опасная наука», — перевела она.

Они разговорились о почве. Рудольф жаловался на заморозки и показывал рукой, сколько теряет урожая. Лика спросила про датчики влажности. Я откинулся на спинку: впервые за несколько дней разговор обходился без наших снов и «Порога».

Ночевали в кузове между пустыми ящиками. Дождь стучал по крыше.

— Спасибо, — сказала Лика.

— За одеяло?

— За то, что сказал про биофизика. Я уже забыла, когда меня в последний раз спрашивали о работе.

Я поднял кружку. Большой палец сверху, два снизу. Так дед держал свою на старой фотографии. Попробовал перехватить иначе — неудобно.