GORD - Ковчег 98-2

Глава 8 ДО ПРОТОКОЛА

Я проснулся на полу.

Левая ладонь упиралась в ковёр, правая держала ножку табурета. Дверь — в четырёх шагах. Окно — в двух. Между шкафом и стеной оставалось место, где мог спрятаться человек.

Всё это я знал до того, как открыл глаза.

Плохо.

Я разжал пальцы. Табурет качнулся и тихо стукнул ножкой. В бабушкиной квартире звук получился домашний, глупый. Никакого обстрела. Никакого приказа в наушнике. Только холодильник гудел на кухне да батарея щёлкала, остывая после ночного жара.

Но тело ещё ждало команды.

Держи строй.

Плечи поднялись сами, вес ушёл на носки. Я успел заметить чужую стойку и заставил себя подняться нормально — неловко, держась за диван. Колени дрожали, зато принадлежали мне, и это уже было хорошо.

— Нет, — сказал я. — Обойдёшься.

Леви не ответил. Он вообще редко снисходил до разговора. Обычно оставлял мне навык, боль и уверенность человека, который давно перестал спрашивать, зачем ему приказали.

На среднем пальце синела паста.

Я включил настольную лампу. Тетрадь лежала раскрытой на столе, хотя вечером я убрал её в сумку. Рядом валялась ручка без колпачка. Последняя строка блестела: чернила не высохли.

За стеной скрипнула кровать. Через минуту в комнату вошла Лика. На плечах у неё был платок её бабушки — серый, огромный, с колючей бахромой. Платок пытался сделать её уютной и проигрывал.

— Ты опять не спал?

— Спал. Даже слишком деятельно.

Она посмотрела на табурет в моей руке, затем на тетрадь.

— Покажи.

— Доброе утро и тебе.

— Ты кричал какое-то имя.

— Леви

— Сейчас три сорок семь.

— Тогда это ещё доброй ночи.

Лика не улыбнулась. Подошла к столу, но к тетради не прикоснулась.

— Ты помнишь, как писал?

— Если скажу «да», станет легче?

— Нет.

— Тогда нет.

Она взяла ручку за самый край, осмотрела наконечник и провела короткую линию на полях старой газеты.

— Паста та же. Нажим твой.

— Очень обнадёживает.

— Почерк меняется к концу страницы. Здесь ты сильнее давил на ручку. Здесь кисть начала уставать. Это писал живой человек, не принтер.

— Спасибо. Я уже боялся, что у меня в сумке завёлся принтер.

Лика подняла глаза.

Юмор закончился.

Наверху страницы стояла дата: 7 мая 2039 года. Ниже — несколько строк, разделённых кривыми чертами.

07.05.2039. ARK-01. Район орбиты Плутона.

Бортовое время расходится с земным на одиннадцать минут. Причина не в часах. Расхождение растёт после каждого включения ядра.

Корпус подняли с Земли. Он старше нас. Швов нет. Следов сборки нет. Мы всё ещё называем это кораблём, потому что другого слова не придумали.

Корабельный разум говорит голосами Прародителей. На вопросы не отвечает — исправляет нас.

ЕДИНСТВО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СПАСЕНИЕМ.

Ковчег построили не для спасения.

Эхо — это мы.

ЛИКА.

Её имя было подчёркнуто трижды. После него ручка сорвалась и прорезала бумагу.

Лика прочла страницу два раза. Потом начала листать назад. Старые даты, номера расхождений, выцветшие пометки на полях.

На вклеенном рисунке страницы слиплись. Лика остановилась.

Принцесса сохранилась плохо. Жёлтая корона, платье, закрашенное умирающим красным фломастером, залом поперёк лица. Я столько лет таскал этот лист с собой, что бумага стала мягкой на сгибах.

Свободная рука Лики коснулась внутреннего кармана и сразу опустилась.

— Что?

— Клей высох. Потянешь сильнее — порвёшь страницу.

Она отделила бумагу ногтем, проверила край и перелистнула дальше.

— Тетрадь старая, — сказала Лика. — Новая только эта запись. Чернила ещё не высохли.

— Уже полегче.

— Я не закончила. Запутанность сама по себе не переносит сообщения. Если кто-нибудь объяснит это «квантовой памятью», можешь сразу выгонять его из комнаты.

— А если комната его?

— Тогда уйди сам.

Она наконец села.

— Есть два рабочих варианта. Первый: у тебя был контакт, которого ты не помнишь. Второй: информация пришла не через расстояние, а через общую точку расчёта. «Порог» мог связать два состояния одного носителя и получить замкнутую причинность.

— Можно без кандидатской?

— Ты списал запись у себя самого. Только тому тебе на двадцать семь лет больше.

Я посмотрел на свои пальцы. Паста въелась в кожу возле ногтя.

— Прекрасно. В сорок пять я всё ещё пишу как врач в конце смены.

— Если это действительно ты.

Вот теперь стало холодно.

Я перелистнул страницу. Дальше шли схемы, обрывки фраз, цифры. Часть записей я понимал отдельно, но вместе они не складывались: период обращения, четыре отметки ускорения, температура за внешней обшивкой. В углу был нарисован круг, разделённый неровной чертой. Слева — 98. Справа — 2.

Под кругом стояло: ДО ПРОТОКОЛА / M. THALL / ЖЕНЕВА.

Я дважды прочёл фамилию.

— Талл работал в ЦЕРНе, — сказал я. — Его имя было в папке Семёна. В две тысячи восьмом он зафиксировал расхождение, а потом исчез из всех открытых источников.

— Ты нашёл его?

— Только старый меморандум и эти координаты. Будущий я оказался полезнее нынешнего.

Лика закрыла тетрадь и пошла на кухню. Я двинулся следом.

В шкафу нашлась банка растворимого кофе. Срок годности закончился при прошлой власти, но выбирать не приходилось. Я поставил чайник и достал две чашки. За ними звякнула маленькая гранёная рюмка.

Лика взяла её и повертела перед светом.

— Мама держала две такие. Она была наполовину русской.

— Сочувствую. У моей бабушки их двенадцать. Видимо, готовилась к осаде.

— Мама рассказывала, что научила моего отца пить коньяк из рюмки. Он долго спорил и доставал правильный бокал. Потом сдался.

— Убедительная женщина.

— Очень.

Лика провела большим пальцем по грани стекла. Рюмка была дешёвая, тяжёлая, с пузырьком воздуха внутри ножки.

— Мама вообще умела превращать чужие правила в семейные привычки. Отец объяснял ей температуру подачи, форму бокала, сколько минут должен дышать коньяк. Она выслушала всё, налила в такую рюмку и сказала: «Теперь попробуй не как положено, а как дома». После этого правильные бокалы доставали только для гостей.

— И кто победил?

— Никто. В семье это обычно называют традицией.

Она улыбнулась, но взгляд остался на стекле. Я не стал спрашивать, где теперь хранятся вторая рюмка и почему история звучит так, будто дом существует только в прошедшем времени.

Лика поставила рюмку рядом с моей чашкой.

Чайник отключился. Я залил кофе, понюхал и пожалел, что у меня нет противогаза.

Мы вернулись к тетради. Я вбил координаты в карту. Метка легла на служебную часть комплекса ЦЕРН, западнее основного кольца, почти у французской границы.

— А Женева здесь зачем? — спросила Лика.

— Ближайшая понятная точка. Или тот я решил, что географию я тоже забуду.

— Что означает «до протокола»?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что именно хорошего?

— Ты не выдаёшь догадку за факт.

— Дай мне пять минут. Исправлюсь.

Лика ещё раз проверила координаты, увеличила схему подъездных дорог и закрыла ноутбук.

— Если там остались материалы Талла, они могут объяснить, почему твоё имя появилось в расчётах раньше контакта.

— И почему моим почерком записано твоё.

— Возможно.

— Значит, едем.

— Я ещё не сказала, что мы поедем.

— А я ещё не предложил.

Она закрыла тетрадь ладонью.

— Петер начал видеть ветви после «Габриэля». Сьюзан — после прямого контакта с «Эхо-1». Ты не подключался ни к одной системе. Если память открылась сама, «Порог» мог заметить это раньше нас.

— Семён уже заметил.

— Семён наблюдает. Система рассчитывает. Это разные угрозы.

— Отлично. Как раз выбирал, чего бояться первым.

Лика подвинула ко мне тетрадь.

— Вопрос не в страхе. Если запись верна, твои решения уже входят в расчёт 2039 года. Поездка к этим координатам может оказаться тем шагом, которого от тебя ждут.

— А если останусь здесь?

— Тоже.

— Вот и свобода выбора. Сиди дома или иди в ловушку — оба варианта посчитаны.

Я посмотрел на круг с цифрами. Девяносто восемь и два. В отчёте это выглядело бы аккуратно. В жизни справа помещались имена, страх и второй крик, которого не было ни в одном документе.

— Я помню роддом, — сказал я. — Не весь. Один крик.

Лика не перебила.

— Сначала мой. Потом второй. Рядом был ещё ребёнок. В документах его нет, мать никогда о нём не говорила. Я долго думал, что придумал это. Теперь в тетради есть две одинаковые кривые. Они начинаются в одной точке.

— Это не доказательство брата.

— Знаю.

— И не доказательство, что Леви связан с ним.

— Тоже знаю.

— Тогда что ты хочешь найти в Женеве?

— Место, где хоть кто-нибудь перестанет решать за меня, что считать воспоминанием.

Она смотрела внимательно и без жалости; за последнее я был особенно благодарен.

— Тогда ищи не ответ, — сказала она. — Ищи факт, который можно проверить.

— Тогда начнём с его папок.

Несколько секунд она молчала. Потом сняла платок, аккуратно сложила его на спинке стула и поставила рюмку вверх дном.

— У нас два часа, — сказала Лика. — К утру Семён перекроет аэропорты и вокзалы. Нужна машина, наличные и маршрут без камер.

— То есть ты всё-таки едешь?

— В тетради трижды написано моё имя. Я не отпущу тебя одного.

— Ясно. Глупый вопрос.

Она вышла собирать вещи.

Я остался на кухне. На столе остывал дрянной кофе. Рядом стояла пустая рюмка. Я убрал её в шкаф — ни одна бабушка не любила, когда посуда оставалась на столе.

На последней странице тетради было четыре слова. Их я Лике не показал.

НЕ ДАЙ МНЕ СТАТЬ ЛЕВИ.

Почерк был мой.

Глава 9 ЧУЖИЕ ЛИЦА

В четыре утра кухня выглядела честнее нас.

На столе лежали тетрадь, распечатка с фамилией Талла, два пустых стакана и карта дорог до белорусской границы. Мы собирались в Женеву, не имея машины, нормальных документов и хотя бы одного человека, которому можно позвонить.

План отличный. Надёжный.

Я сидел у окна и отмечал камеры возле вокзалов. Лика достала из сумки, с которой пришла, фотоальбом и положила его поверх карты.

— Это сейчас зачем?

— Посмотри.

На снимке бабушка стояла у речного трамвая. Год был подписан сзади: 1968. Волосы у неё торчали коротким красным облаком. Платье в горох, туфли, сигарета. Я помнил её совсем другой.

— Она всегда говорила, что в молодости была красивой.

— Она очень примечательная, совсем как ты.

Лика вздохнула, — вот от этого и всё становится хуже.

Я перевернул фотографию ещё раз. Бабушкин почерк на обороте был молодой — широкие буквы, длинный хвост у цифры восемь. Позже она писала мельче, экономила место на записках и всегда прижимала бумагу левой рукой, чтобы не дрожала. На снимке ничего этого ещё не существовало. Человек умещался в одном хорошем платье, сигарете и уверенности, что фотограф запомнит его именно таким.

Менять лицо перед бегством оказалось неприятнее, чем я ожидал. Не из-за волос. Я слишком долгодоказывал себе, что память врёт, а теперь добровольно собирался помочь чужой памяти ошибиться. Семён искал банковского сотрудника с моей фотографией; через час из квартиры выйдет человек в пустой оправе и чужой куртке. Останется решить, кто из нас настоящий и имеет ли это практическое значение.

Лика кивнула на наши фотографии в досье Семёна.

— Поэтому нам нужны другие лица.

В ванной нашлись ножницы, машинка с одним живым аккумулятором и коробка краски «Тёмный каштан». На упаковке улыбалась женщина, которая явно никогда этой краской не пользовалась. Срок годности закончился два года назад.

— Волосы не выпадут? — спросил я.

— Узнаем через двадцать минут.

— Успокоила.

Лика села на табурет и накинула на плечи старое полотенце.

— Короче, — сказала она. — Уши оставить.

— Постараюсь.

Я умел считать кредитные риски, заполнять отчёты и объяснять человеку, почему банк заберёт его квартиру. Стрижка в этот список не входила.

Ножницы зажевали первую прядь.

— Поздно передумывать, — сказал я.

— Я и не начинала.

Через десять минут на полу лежала половина её прежней причёски. Я подровнял затылок машинкой, насколько смог. Лика проверила результат двумя зеркалами.

— Сойдёт.

— Высшая оценка.

Она натянула перчатки и смешала краску; когда запах аммиака добрался до коридора, я открыл форточку.

— Теперь ты, — сказала Лика.

Машинку она держала увереннее: прошла виски и затылок, сняла длину сверху, не оставив времени на обсуждение.

— Готово.

В зеркале был человек, которого могли выпустить из отделения под подписку. Я достал из ящика в прихожей старые очки Лики, выдавил линзы и надел пустую оправу.

— Лучше?

— Намного хуже.

— Значит, работает.

Краска дала цвет темнее, чем на коробке. Лика вымыла голову, вытерла раковину, собрала волосы и использованные перчатки в отдельный пакет. По фотографии из досье её теперь узнали бы не сразу. Этого хватало.

Я сменил рубашку на старый свитер, сверху надел кожаную куртку, которую Лика вытащила из глубины шкафа. Она выбрала тёмную парку и шапку, которая закрывала стрижку. Паспорта разложили по разным карманам. Телефоны выключили, аккумуляторы вынули. Сим-карты я разрезал ножницами над раковиной.

— Мать будет звонить, — сказал я.

— Ответишь — вас свяжут по вышке.

— Знаю.

Я бросил остатки пластика в пакет. На этом семейная дискуссия закончилась.

Телефонную трубку на кухне я всё-таки снял. Гудок шёл ровно, терпеливо, предлагая набрать номер и оставить в этой квартире хотя бы одну честную фразу. Я знал, что скажу матери: срочная командировка, несколько дней без связи, не волнуйся. Три короткие лжи, каждая заботливее предыдущей. Номер набрал до последней цифры и остановился.

— Позвонишь — ей станет легче на пять минут, — сказала Лика из дверей. — Потом она поймёт, что ты врёшь, и будет ждать звонка, которого не сможет сделать сама.

— Отличная медицинская поддержка.

— Я не говорю, что не звони. Я говорю, чем это закончится.

Я положил трубку. Мать знала мой голос слишком давно; другая причёска здесь не помогла бы.

В комнате остались следы жизни, которую Лика не собиралась бросать: чашка в сушилке, её рубашка на спинке стула, неоплаченная квитанция возле зеркала. Я не стал ничего убирать. Квартира, подготовленная к вечному отсутствию, выглядела бы подозрительнее обычного беспорядка. И честнее, чем мне хотелось.

Перед уходом Лика проверила комнаты. Окна, газ, воду, следы на столе. Я забрал тетрадь и распечатку Талла. Фотоальбом убрал обратно в её сумку.

В узком зеркале прихожей отражались два плохо выспавшихся человека в зимней одежде — ничего примечательного.

— Готова? — спросил я.

— Нет.

— Я тоже.

Мы вышли.

К Ленинградскому вокзалу не поехали. До Твери добирались с пересадками: метро, пригородный автобус, потом старый микроавтобус, водитель которого соглашался не задавать вопросов за двойную цену. На каждой остановке Лика меняла место. Я считал камеры и людей, которые смотрели дольше секунды.

Москва отпускала нас слоями. Сначала исчезли знакомые дворы, затем одинаковые торговые центры у кольцевой, после них остались склады, заправки и замёрзшие пустыри с рекламными щитами. Я отмечал повороты и время в тетради, хотя понимал: если за нами действительно следит «Порог», этот маршрут уже просчитан лучше моего. Записывать всё равно было легче, чем смотреть назад.

В пригородном автобусе Лика сидела через проход. На первой остановке пересела ближе к двери, на второй — к женщине с ребёнком, на третьей встала так, чтобы видеть отражение салона в водительском зеркале. Она не суетилась и не изображала разведчика. Просто каждый раз оказывалась там, где человеку сложнее подойти незамеченным.

— Тебя этому учили? — спросил я, когда автобус опустел.

— Наблюдать — да. Бояться пришлось самой.

— Хорошая школа.

— Выпускников мало.

Ответ прозвучал спокойно. Я не стал выяснять, шутка это или статистика.

Поезд догнали уже в Твери.

В вагоне пахло угольной пылью, мокрой одеждой и варёными яйцами. Проводница проверила документы, посмотрела на пустые стёкла моих очков и потеряла к нам интерес.

Когда состав тронулся, я достал карту.

— Через Петербург дольше, — сказала Лика.