GORD Порог

До кабинета Семёна Сьюзан дошла сама. Бак шёл рядом и держался к ней поближе на каждом повороте.

После контакта она различала в обычном гуле базы вентиляторы, силовые линии и короткие всплески тока перед открытием дверей.

У нужной двери Бак остановился.

— Я подожду здесь.

— Боишься, что украду начальство?

— Боюсь, что придётся вынимать дверь.

— Расслабься. Сегодня я ломаю только дорогое оборудование.

Бак задержал взгляд на браслете.

— Если станет жарко, выходи.

— Хорошо, папа.

Он пропустил шутку.

Сьюзан вошла без стука.

В тесном кабинете помещались металлический стол, два стула и шкаф с бумажными папками. На карте мира без подписей булавками отметили побережья, горы и несколько точек в океане.

Семён поставил электронную подпись на экране терминала и поднял глаза.

— Медицинский блок назначил вам покой.

— Я полежала. Не понравилось.

— Четыре минуты — не покой.

— Зато честные четыре минуты.

Семён указал на стул.

Сьюзан села и положила руки на колени, чтобы он не заметил мелкую дрожь в пальцах. Браслет мешал. Под ним то холодело, то начинало печь.

— Ваше сердце остановилось на три целых семь десятых секунды, — сказал Семён. — Температура крови поднялась на два градуса. В испытательном секторе выгорели два преобразователя. Один техник получил ожог сетчатки.

— Технику передайте, что мне жаль.

— А преобразователям?

— Они знали, на что подписывались.

Семён не улыбнулся. Он развернул терминал к ней.

На экране шла запись контакта. Сьюзан увидела себя внутри медного круга, чёрную фигуру напротив и цифры синхронизации. Кадр дёрнулся в момент касания. Следующие восемнадцать секунд отсутствовали. Потом она уже стояла вне разметки, удерживая Архангела за запястье.

— Что произошло в пропущенном участке?

— Спросите у своей машины.

— «Порог» не получил данные.

— Наконец-то у нас есть что-то общее.

Семён вернул запись к первому касанию.

— Вы сознательно нарушили стойку, вывели конечность Архангела на заземление и сорвали синхронизацию. До этого показатели росли без отклонений. Зачем?

Сьюзан посмотрела на свою ладонь. Под кожей шевельнулась белая искра и погасла.

— Он двигался раньше меня.

— Архангел строил прогноз моторной реакции.

— Нет. Прогноз оставляет человеку шанс передумать. Эта штука уже знала, что я сделаю, и подталкивала туда, где я нужнее ей.

— Это ощущение могло быть побочным эффектом контакта.

— Конечно. А слюни у предыдущего кандидата были плохим настроением.

Семён убрал запись. Взял со стола бумажную папку и открыл на последней странице.

— Вы читали итоговый протокол?

— Лика дала сокращённую версию.

— Я так и думал.

Он передвинул папку к ней.

Внизу страницы стояла строка, которой не было в медицинской копии:

РЕШЕНИЕ ОБ УТИЛИЗАЦИИ ОПЕРАТОРА: ОТЛОЖЕНО.

— У вас тут опечатка. Обычно утилизируют батарейки.

— Внутренний классификатор не различает оператора и оборудование, если оба подключены к активному интерфейсу.

— Всё очень складно.

— Удобство здесь ни при чём. Если Эхо-1 продолжит перестраивать вашу нервную систему, вы можете стать источником неконтролируемого поля. Тогда пострадает не только база.

Сьюзан закрыла папку.

— Поэтому вы сначала называете человека деталью, а потом спокойно выбрасываете по инструкции.

— Поэтому мы стараемся остановить процесс до того, как человек перестанет управлять собой.

— Сегодня управляла я.

— Сегодня вам повезло.

— Запишите так. Мне нравится.

Семён достал ручку. Настоящую, с потёртым металлическим корпусом, и положил поперёк папки.

— Вы видели Морригана.

Сьюзан не ответила.

— В медицинском блоке вы назвали его имя. До теста вам его не сообщали. В открытой части базы оно не используется.

— Значит, кто-то плохо хранит секреты.

— Что вы видели?

Сьюзан откинулась на спинку стула.

— Мужчина на койке. Глаза открыты. Руки пристёгнуты. Он называл числа.

— Какие?

— Не запомнила.

Это была ложь. Первые три числа она помнила отлично. Они совпадали с годами, сменявшимися на часах над её капсулой.

Семён постучал ручкой по папке.

— Его машину назвали «Габриэль». После подключения он перестал различать прогноз и текущую реальность. За двадцать минут Петер пережил несколько сотен вариантов собственной смерти.

— Лика сказала, он сам попросил ввести его в кому.

Ручка остановилась.

— Этого нет в отчёте.

— Значит, отчёты знают не всё.

Семён посмотрел на камеру в верхнем углу. Красный индикатор погас. Гул терминала стал тише: кабинет отключился от внутренней записи.

— Морриган успел передать один устойчивый вывод, — сказал он. — Во всех ветвях, доступных «Габриэлю», группа формировалась вокруг одних и тех же носителей. Менялись даты, места, порядок событий. Люди оставались.

— И вы теперь собираете коллекцию.

— Я пытаюсь найти ветвь, где коллекция переживёт первую неделю.

Сьюзан посмотрела на карту. Большинство булавок стояло возле воды.

— Получается?

— Пока нет.

Он включил второй экран. На нём появились две фотографии.

Первым был мужчина с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Снимок сделали в банковском офисе: рубашка, бейдж, чужие бумаги на столе. Под фотографией стояло имя — Артём Соболев.

На втором снимке Сьюзан сразу узнала Лику. Лондонская камера, октябрь 2012 года. Медицинский оператор смотрела в объектив, хотя камера находилась высоко под потолком.

— Каннингем уже здесь, — сказала Сьюзан.

— Физически — да. Но «Порог» прогнозирует часть её биографических данных в другом месте. После вашего контакта оба профиля дали одинаковую сигнатуру.

— Соболев и Лика?

— Москва и Андаманское море. Два ответа на один импульс.

Браслет нагрелся. На терминале дрогнула фотография Артёма; по экрану прошла тонкая белая полоса.

Семён это заметил.

— Вы его знаете?

Она покачала головой.

Лицо было ей чужим, а реакция на него принадлежала Эхо-1.

— Что ещё показал Архангел?

Сьюзан вспомнила капсулу и годы над её головой, строй с пустым местом. Об этом Семён не узнает.

— Плохие новости. У вас и без меня их много.

— Если продолжите скрывать данные, условия изменятся.

— Вот мы и добрались до статуса.

Семён открыл другую страницу. В верхнем углу стояло одно слово: «СПИСАНИЕ».

— У вас три варианта, — сказал он. — Наблюдение здесь, гибернация до стабилизации или полевая работа под контролем «Порога». К Архангелам допуска не будет.

— Камера, морозильник или поводок.

— Полевые задачи. Разведка, сопровождение, извлечение. То, что вы умеете.

— И браслет остаётся.

— Пока остаётся поле.

Сьюзан провела ногтем по матовой поверхности ограничителя.

— Тогда мои условия. Никакого сканирования памяти без согласия. Никаких препаратов в еду. На медицинских процедурах присутствует Лика или Бак.

— Я могу принять два условия. Присутствие конкретных людей гарантировать не стану.

— Тогда гарантируйте хотя бы одного. Вы не захотите потерять человека, который заставил ваш Архангел ошибиться.

Семён перевёл взгляд на терминал. Запись теста застыла на цифре 2,1%.

— Вы считаете это ошибкой системы?

— Система хотела получить послушное тело. Получила меня. Я бы назвала это просчётом.

Он взял ручку и зачеркнул слово «СПИСАНИЕ» одной линией. Ниже написал: «ПОЛЕВОЙ РЕЗЕРВ. ДОПУСК ОГРАНИЧЕН».

— Пока вы соблюдаете договорённость, — сказал Семён.

— Тогда у нас осталось минут пять.

Сьюзан встала, и ноги удержали её с первой попытки — для начала уже неплохо.

У двери она обернулась:

— Морриган считал, что такой ветви нет.

— Такой ветви нет.

— Значит, он неправильно искал.

Она вышла.

Бак ждал напротив двери и пошёл рядом.

— Ну? — спросила Сьюзан.

— Ты вышла сама.

— Это весь отчёт?

— Пока достаточно.

Они свернули в коридор. Браслет остыл, зато сигнал в стенах стал отчётливее. От кабинета Семёна к нижним уровням базы уходил новый поток данных. Сьюзан различила в нём два повторяющихся профиля.

Соболев.

Каннингем.

Эхо-1 уже запомнил их.

⁂

После её ухода Семён включил запись. На экране ждал пересчитанный отчёт «Порога».

PREDICTIVE BRANCHES: 12 441

STABLE OUTCOME CLUSTER: 1

UNCLASSIFIED OPERATOR ACTION REGISTERED

RECALCULATION

Последняя строка изменилась.

STABLE OUTCOME CLUSTERS: 2

Две устойчивые ветви вместо одной. Семён заменил в досье Соболева и Каннингем отметку «НАБЛЮДЕНИЕ» на «АКТИВНАЯ ФАЗА», а удалённую Ликой строку об утилизации Окамото перенёс в личный архив.

Семён нажал внутреннюю связь.

— Подготовить группу. Соболев и Каннингем переходят в активную фазу.

— Основание? — спросил дежурный.

— Появился второй вариант.

ГЛАВА 8. ДО ПРОТОКОЛА

Я проснулся на полу.

Левой ладонью я упирался в ковёр, правой сжимал ножку табурета. Знал, что до двери четыре шага, до окна два. И что между шкафом и стеной поместится человек.

Всё это я знал до того, как открыл глаза.

Плохо.

Я выпустил табурет. Он качнулся и стукнул по полу. От этого звука я окончательно проснулся: квартира Ликиной бабушки, диван рядом. На кухне гудел холодильник. Я прислушался, ожидая знакомой команды.

И дождался.

Держи строй.

Я приподнялся на носках, подтянул плечи. Заметив это, опустил пятки и ухватился за диван. Встать удалось только со второй попытки — дрожали колени.

— Нет, — сказал я. — Обойдёшься.

Леви молчал. Как обычно: сначала заставит меня вскочить, а разбираться, зачем я схватил табурет, приходится самому.

На среднем пальце синела паста.

Включил настольную лампу. Тетрадь была раскрыта на столе. Вечером я точно убирал её в сумку. Рядом валялась моя золотая ручка Parker без колпачка. Последняя строка блестела: чернила не высохли.

За стеной скрипнула кровать. Через минуту в комнату вошла Лика. На плечах у неё был платок её бабушки — серый, огромный, с колючей бахромой. Платок пытался сделать её уютной и проигрывал.

— Ты опять не спал?

— Спал. Даже слишком деятельно.

Она посмотрела на табурет возле дивана, затем на тетрадь.

— Покажи.

— Доброе утро и тебе.

— Ты кричал какое-то имя.

— Леви…

— Сейчас три сорок семь.

— Тогда это ещё доброй ночи.

Лика подошла к столу, но к тетради не прикоснулась.

— Ты помнишь, как писал?

— Если скажу «да», станет легче?

— Нет.

— Тогда нет.

Она взяла ручку за самый край, осмотрела наконечник и провела короткую линию на полях старой газеты.

— Паста та же. Нажим твой.

— Яснее не стало.

— Почерк меняется к концу страницы. Здесь ты сильнее давил на ручку. Здесь кисть начала уставать.

— Спасибо. Я уже боялся, что у меня в сумке завёлся принтер.

Лика подняла глаза.

Наверху страницы стояла дата: 7 мая 2035 года. Ниже — несколько строк, разделённых кривыми чертами.

07.05.2035. ARK-01. Район орбиты Плутона.

Бортовое время расходится с земным на одиннадцать минут. Причина не в часах. Расхождение растёт после каждого включения ядра.

Корпус подняли с Земли. Он старше нас. Швов и следов сборки нет. Мы всё ещё называем это кораблём, потому что другого слова не придумали.

Корабельный разум говорит голосами Прародителей. В ответ на вопросы исправляет нас.

ЕДИНСТВО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СПАСЕНИЕМ.

Ковчег построили не для спасения.

Эхо — это мы.

ЛИКА.

Её имя было подчёркнуто трижды. После него ручка сорвалась и прорезала бумагу.

Лика прочла страницу два раза. Потом начала листать назад. Старые даты, номера расхождений, выцветшие пометки на полях.

На вклеенном рисунке страницы слиплись. Лика остановилась.

Принцесса сохранилась плохо. Жёлтая корона, платье, закрашенное умирающим красным фломастером, залом поперёк лица. Я столько лет таскал этот лист с собой, что бумага стала мягкой на сгибах.

Свободная рука Лики коснулась внутреннего кармана и сразу опустилась.

— Что?

— Клей высох. Потянешь сильнее — порвёшь страницу.

Она отделила бумагу ногтем, проверила край и перелистнула дальше.

— Тетрадь старая, — сказала Лика. — Новая только эта запись. Чернила ещё не высохли.

— Уже полегче.

— Я не закончила. Запутанность сама по себе не переносит сообщения. Если кто-нибудь объяснит это «квантовой памятью», можешь сразу выгонять его из комнаты.

— А если комната его?

— Тогда уйди сам.

Она наконец села.

— Есть два рабочих варианта. Первый: у тебя был контакт, которого ты не помнишь. Второй: информация пришла через общую точку расчёта. «Порог» мог связать два состояния одного носителя и получить замкнутую причинность.

— Можно без кандидатской?

— Ты списал запись у себя самого. Только тому тебе на двадцать три года больше.

Паста въелась в кожу возле ногтя.

— Прекрасно. В сорок пять я всё ещё пишу как врач в конце смены.

— Если это действительно ты.

Вот теперь стало холодно.

Я перелистнул страницу. Дальше шли схемы, обрывки фраз, цифры. Часть записей я понимал отдельно, но вместе они не складывались: период обращения, четыре отметки ускорения, температура за внешней обшивкой. В углу был нарисован круг, разделённый неровной чертой. Слева — 98. Справа — 2.

Под кругом стояло: ДО ПРОТОКОЛА / M. THALL / ЖЕНЕВА.

Я дважды прочёл фамилию.

— Талл работал в ЦЕРНе, — сказал я. — Его имя было в папке Семёна. В две тысячи восьмом он зафиксировал расхождение, а потом исчез из всех открытых источников.

— Ты нашёл его?

— Только старый меморандум и эти координаты. Будущий я оказался полезнее нынешнего.

Лика закрыла тетрадь и пошла на кухню. Я двинулся следом.

В шкафу нашлась банка растворимого кофе. Срок годности закончился при прошлой власти, но выбирать не приходилось. Я поставил чайник и достал две чашки. За ними звякнула маленькая гранёная рюмка.

Лика взяла её и повертела перед светом.

— Мама держала две такие. Она была наполовину русской.

— Сочувствую. У моей бабушки их двенадцать. Видимо, готовилась к осаде.

— Мама рассказывала, что научила моего отца пить коньяк из рюмки. Он всё доставал бокал, давал ей понюхать. Она морщилась. В конце концов и он стал пить из рюмки.

— Убедительная женщина.

— Очень.

Лика повернула рюмку, разглядывая пузырёк воздуха в толстой ножке.

— Отец ей объяснял, что коньяк нужно согреть ладонью. Она говорила: «Я его выпью, пока ты греешь». Он сердился, а потом сам смеялся. Бокалы у них остались. Для гостей.

— И кто победил?

— Мама, конечно. Я же сказала.

Она улыбнулась и поставила рюмку на свет, пузырьком ко мне. Я хотел спросить про родителей.

Лика поставила рюмку рядом с моей чашкой.

— Они живы? — спросил я.

Лика провела ногтем по грани стекла. Блик скользнул по пузырьку воздуха в толстой ножке.

— Нет.

— Оба?

— Мама умерла первой, отец после этого научился говорить только о практических вещах, будто любовь можно заменить списком покупок на холодильнике.

— Извини.

— Не извиняйся за вопрос. Я сама начала.

Она открыла шкаф, нашла вторую рюмку и поставила рядом. Та была гладкой, без пузырька, из другого набора.

— Отец приезжал после похорон раз в месяц. Проверял замки, давление в трубах, срок страховки. Спрашивал, хватает ли денег. Никогда — как я сплю.

— Может, не умел.

— Конечно, не умел. Но мне от этого было не легче.

Я подвинул чашку, освобождая ей место. На клеёнке остался круг от старой банки, и две рюмки теперь стояли внутри него.

— Мой отец тоже разговаривал делами. Если приносил домой хороший табак, значит день прошёл терпимо. Если молчал в прихожей — лучше не попадаться.

— Ты его боялся?

— Нет. Я боялся угадать правильно.

Лика подняла глаза.

— Это как?

— Если заранее понимаешь, что человек сейчас сорвётся, можно уйти в комнату. Потом начинаешь думать, что сам вызвал срыв, потому что ушёл.

— Детская логика.

— Зато цепкая. Дожила до взрослого банковского сотрудника.

Она взяла мою чашку, понюхала и поставила обратно, не попробовав.

— Ты говоришь о Семёне так, будто он уже предал нас, хотя пока он только слишком много знает и молчит по привычке.

— Я не доверяю человеку, который превращает чужую жизнь в папку, а потом удивляется, когда папка начинает сопротивляться прямо у него.

— Папку украл ты.

— Техническая подробность.

— Для твоей версии мира технические подробности подозрительно часто оказываются у тебя в сумке.

За дверью щёлкнула батарея, в ванной капнула вода, сосед сверху передвинул стул.

— А ты ему доверяешь?

— Нет. Я доверяю тому, что он оставляет следы. Приказ можно записать, анализ повторить, фамилию проверить. С человеком труднее.

— Славно. Едем в Женеву, потому что тебе больше нравятся документы, чем люди.

— Мы ещё никуда не едем.

— Но уже спорим, как семейная пара на вокзале.

Лика взяла гладкую рюмку и убрала обратно в шкаф. Рюмку с пузырьком оставила.

— Я верю тебе ровно настолько, насколько ты позволяешь проверять свои воспоминания и не требуешь принимать страх за доказательство чужой вины.

— А если перестану позволять?

— Уйду.

Ответ был быстрым. Я ждал смягчения.

— Даже если в тетради твоё имя?

— Особенно тогда. Чужое предсказание не даёт тебе права решать, кем я стану внутри него.

— Разумно.

— Тебе не нравится.

— Разумные вещи редко нравятся человеку, который рассчитывал быть главным мучеником в комнате.

Она коротко усмехнулась. Потом её пальцы снова легли на рюмку.

— Когда мне страшно, я считаю пульс, мою руки и ищу работу, которую можно закончить, пока мир снова меняется без предупреждения.

— А если работы нет?

— Нахожу. Перебираю аптечку, складываю одежду, проверяю окно. В Лондоне однажды перемыла лестничную площадку в три часа ночи.

— Соседи оценили?

— Сосед снизу решил, что я заметала следы убийства. На следующий день принёс пирог и спросил, нужен ли мне адвокат.

— Практичный человек.

— Пирог был отвратительный.

Мы рассмеялись почти одновременно. Смех быстро закончился.

— Я, когда боюсь, разговариваю, — сказал я.

— Заметила.

— Чем страшнее, тем смешнее пытаюсь выглядеть. Если все смеются, никто не спрашивает, почему у меня дрожат руки.

— Сейчас не дрожат.

Пальцы спокойно лежали на столе, хотя метка под кожей продолжала покалывать.

— Похоже, кофе действительно смертельный. Организм выбрал более серьёзную угрозу.

Лика снова улыбнулась, но на этот раз не отвернулась.

— Почему ты вообще пришла ко мне? — спросил я. — Ещё до тетради ты уже стояла у двери.

— Потому что на фотографии из папки ты выглядел человеком, который никому не поверит, пока сам не увидит ошибку в собственном отражении.

— Романтично.

— И потому что в отделении ты вернул санитарке пропуск, хотя мог выйти через служебную дверь на десять минут раньше.

Я вспомнил женщину с красными от недосыпа глазами. Она искала карточку под столом, а я уже держал её в кармане.

— Ты видела?

— Я проверяла, побежишь ли ты, когда никто не смотрит.

— Выходит, тоже наблюдала.

— Да. Разница в том, что я могу признать это неприятным словом.

Я повертел рюмку и вернул её Лике.

— Можешь ему не доверять, но перестань делать недоверие единственным планом, потому что оно ведёт тебя так же уверенно, как приказ.

— Это ты сейчас про Семёна или про себя?

— Про тебя. До себя доберусь позже.

— Амбициозный маршрут.

Она накрыла рюмку ладонью.

— Если поедем, ты не скрываешь новые воспоминания, даже когда они кажутся смешными, грязными или выгодными только тебе.

— А ты?

— Не лечу тебя без согласия, если ты способен его дать. Не называю симптомом всё, чего не понимаю. И не обещаю остаться при любом раскладе.

— Последнее особенно вдохновляет.

— Зато правда.

Я кивнул.

— Договорились.

— Пока только услышала.

— Вот поэтому я и не люблю врачей.

— Ты не любишь свидетелей.

Она попала точнее, чем Семён в кафе. Я хотел отшутиться, но чайник начал набирать голос, и мы оба почему-то слушали его до щелчка.

Чайник отключился. Я залил кофе, понюхал и пожалел, что у меня нет противогаза.

Я протянул ей сахарницу. Лика вернула её на мою сторону стола и налила себе кипятка в чистую чашку; свой кофе я допил с третьей ложкой сахара.

Мы вернулись к тетради. Я вбил координаты в карту. Метка легла на служебную часть комплекса ЦЕРН, западнее основного кольца, почти у французской границы.

— А Женева здесь зачем? — спросила Лика.

— Ближайшая понятная точка. Или тот я решил, что географию я тоже забуду.

— Что означает «до протокола»?

— Не знаю.

— Это честно.

— Что именно?

— Ты не выдаёшь догадку за факт.

— Дай мне пять минут. Исправлюсь.

Лика ещё раз проверила координаты, увеличила схему подъездных дорог и закрыла ноутбук.

— Если там остались материалы Талла, они могут объяснить, почему твоё имя появилось в расчётах раньше контакта.

— И почему моим почерком записано твоё.

— Возможно.

— Значит, еду.

— Я ещё не сказала, что мы поедем.

— А я тебе ещё не предложил.

Она закрыла тетрадь ладонью.

— Петер начал видеть ветви после «Габриэля». Сьюзан — после прямого контакта с Эхо-1. Ты не подключался ни к одной системе. Если память открылась сама, «Порог» мог заметить это раньше нас.

— Семён уже заметил.

— Семён наблюдает. Система рассчитывает. Это разные угрозы.

— Отлично. Как раз выбирал, чего бояться первым.

Лика подвинула ко мне тетрадь.

— Если запись верна, твои решения уже входят в расчёт 2035 года. Поездка к этим координатам может оказаться тем шагом, которого от тебя ждут.

— А если останусь здесь?

— Тоже.

— Вот и свобода выбора. Сиди дома или иди в ловушку — оба варианта посчитаны.

Передо мной оставался круг с цифрами: девяносто восемь и два.

— Я помню роддом, — сказал я. — Не весь. Один крик.

Лика не перебила.

— Сначала мой. Потом второй. Рядом был ещё ребёнок. В документах его нет, мать никогда о нём не говорила. Я долго думал, что придумал это. Теперь в тетради есть две одинаковые кривые. Они начинаются в одной точке.

— Это не доказательство брата.

— Я и не спорю.

— И не доказательство, что Леви связан с ним.

— Тоже знаю.

— Тогда что ты хочешь найти в Женеве?

— Место, где хоть кто-нибудь перестанет решать за меня, что считать воспоминанием.

Она смотрела внимательно и без жалости; за последнее я был особенно благодарен.

— Тогда ищи факты, которые можно проверить, — сказала она.

— Тогда начнём с его папок.

Несколько секунд она молчала. Потом сняла платок, аккуратно сложила его на спинке стула и поставила рюмку вверх дном.

— У нас два часа, — сказала Лика. — К утру Семён перекроет аэропорты и вокзалы. Нужна машина, наличные и маршрут без камер.

— То есть ты всё-таки едешь?

— В тетради трижды написано моё имя. Я не отпущу тебя одного.

— Ясно. Глупый вопрос.

Она вышла собирать вещи.

Я остался на кухне. На столе остывал дрянной кофе. Рядом стояла пустая рюмка. Я убрал её в шкаф — ни одна бабушка не любила, когда посуда оставалась на столе.

На последней странице тетради было четыре слова. Их я Лике не показал.

НЕ ДАЙ МНЕ СТАТЬ ЛЕВИ.

Почерк был мой.

ГЛАВА 9. ЧУЖИЕ ЛИЦА

В четыре утра кухня выглядела честнее нас.

На столе лежали тетрадь, распечатка с фамилией Талла, два пустых стакана и карта дорог до белорусской границы. Мы собирались в Женеву, не имея машины, нормальных документов и хотя бы одного человека, которому можно позвонить.

План отличный. Надёжный.

Спасало одно. У неё было сразу два паспорта. Она умела исчезать и появляться там, где нужно. Моя польская виза действовала ещё одиннадцать дней. Оставаться было нельзя. Нужно было покинуть город.

Я сидел у окна и отмечал камеры возле вокзалов. Лика достала из сумки, с которой пришла, фотоальбом и положила его поверх карты.

— Это сейчас зачем?

— Посмотри.

На снимке бабушка стояла у речного трамвая. Год был подписан сзади: 1968. Волосы у неё торчали коротким красным облаком. Платье в горох, туфли, сигарета.