Нефритовая клетка для беглянки

Глава 4.2

Император Дунфан Цзинь-Хайлун

Дунфан Цзинь-Хайлун смахнул со стола стопку докладов министров, и свитки покатились по полу. Евнухи, стоявшие вдоль стен, вжались в панели, стараясь слиться с рисунком обоев.

— Ничего? — тихо спросил Император.

— Ничего, Ваше Величество, — дрожащим голосом ответил начальник стражи, стоя на коленях. — Мы обыскали все бараки служанок. Западное крыло, восточное и хозяйственные дворы. Мы проверили вещи трех тысяч женщин. Деревянных шпилек — сотни, но ни одной похожей на ту, что вы нашли у себя в покоях. Она исчезла, и никто не сознается, кто её брал или видел. И тем более никто не видел посторонних в ту ночь.

Дунфан Цзинь-Хайлун подошел к окну. Дождь заливал Запретный город, превращая его в размытую акварель. Она исчезла, как утренний туман. Может, это действительно был сон? Может, он перепил вина, и ему привиделась эта девушка, похожая на испуганную лань, с отзывчивым, как глина телом? Нет, она точно ему не привиделась. Это невозможно. Она реальна. Он помнил вкус её кожи, как она сжималась, ожидая боли, и как раскрывалась навстречу наслаждению, не в силах сдержать стоны. И эта женщина посмела от него сбежать, от Сына Неба?

В груди клокотало темное чувство, по коже пробежались мелкие чешуйки, появился ветер. Он хотел найти её, завладеть ею и сломать, чтобы после этого она смотрела на него с обожанием. А потом... потом, когда она наскучит ему, он, возможно, подарит ей шелковый шнурок. Но сейчас она была нужна ему как воздух.

— Расширить поиск, — приказал он, глядя на мокрый сад. — Проверить еще раз кухни, прачечные, личных слуг высших чиновников. Проверить дворцы наложниц, вдруг какая-то хитрая змея спрятала её у себя.

— Но, Ваше Величество... — начальник стражи замялся. — Обыскивать дворцы наложниц... Это вызовет недовольство кланов. Они сочтут это недоверием.

Дунфан Цзинь-Хайлун резко обернулся, глаза полыхнули золотым огнем, а зрачок вытянулся.

— Я — Император! — его голос сорвался на рык. — Мое недоверие — это закон! Если я захочу, то сожгу их дворцы вместе с ними! Ищите! И приведите мне художника. Я опишу её.

— Но... вы говорили, что было темно, Ваше Величество.

— Я помню её силуэт и глаза. Художник нарисует и вы развесите портреты на каждых воротах. Я найду её, даже если она спряталась в преисподней.

Он снова отвернулся к окну. Дождь усиливался, смывая следы, но не смывая пожар в его крови.

— Ты моя, — прошептал он, сжимая подоконник так, что дерево треснуло. — Где бы ты ни была.

***

Му Жоси

Вечер опустился на павильон раньше обычного из-за грозовых туч. В кабинете Янь Усина зажгли свечи. Я стояла перед столом, глядя на две чашки чая, которые он поставил передо мной.

— Проверка, — сказал он. — Ты читала трактат четыре часа, теперь нужны практические знания.

Он указал на одинаковые чашки из белого фарфора. В обеих был зеленый чай, пар поднимался одинаковыми струйками.

— В одной чашке чистый чай, — пояснил он спокойным голосом.. — В другой — чай с добавлением Слезы вдовы. Это яд, который не имеет запаха, но меняет плотность воды. Если присмотреться, поверхность жидкости в отравленной чашке натягивается сильнее, а пузырьки у краев лопаются медленнее.

У меня пересохло в горле.

— И что я должна сделать?

— Выбрать и выпить.

— Вы... вы шутите? — Я посмотрела на него в ужасе.

— Я никогда не шучу с ядами, Му Жоси. Если ты ошиблась и плохо читала, то выпьешь яд. Слезы вдовы вызывают сильные спазмы в желудке и рвоту, но не убивают, если доза мала. Это будет хорошим уроком, ведь боль запоминается лучше слов. Если выберешь правильно, то просто попьешь чаю.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. На его губах играла едва заметная, жестокая улыбка.

Я посмотрела на чашки, которые были абсолютно одинаковые, и наклонилась ниже, вглядываясь в жидкость, отчего пар щекотал лицо.

«Пузырьки лопаются медленнее...»

В левой чашке пузырьки у края, казалось, застыли на мгновение, прежде чем исчезнуть, в правой же они исчезали мгновенно. Или мне это кажется, и это всего игра света? Руки вспотели. Если я выпью яд, то буду корчиться в муках на этом полу, а он будет взирать сверху вниз.

— Время идет, чай остывает, — поторопил Янь Усин. — Остывший яд определить еще труднее.

Я закрыла глаза на секунду, вспоминая текст свитка. «Слезы вдовы делают воду тяжелой, как масло...» Снова посмотрела на чашки. Левая казалась чуть более... густой? Нет, это невозможно увидеть глазом! Стоп. Запах. Он сказал, что яд не имеет запаха. Но сам чай пахнет! Если добавить что-то в чай, аромат чая должен измениться и стать слабее, потому что маслянистая пленка не дает маслам испаряться так свободно.

Понюхала правую чашку, в нос вплывал яркий, травянистый аромат. Понюхала левую. Запах был, но словно приглушенный и запертый под крышкой. Медленно протянула руку к правой чашке и взглянула на Янь Усина. Его лицо было как камень, который невозможно было прочитать. Он не подал ни знака.

Я взяла чашку дрожащими пальцами, расплескивая горячий напиток.

— Пей, — приказал он.

Поднесла чашку к губам и сделала глоток, жар обжёг горло. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям в животе. Кшана[1], вторая, третья. Ничего. Только тепло и вкус хорошего чая. Я выдохнула, и ноги подкосились. Я едва успела поставить чашку на стол, чтобы не уронить её. Янь Усин медленно похлопал в ладоши ровно три раза, и и эти хлопки звучали как издевательство.

— Неплохо. Ты наблюдательна. Или везуча.

Он взял левую чашку, которую я посчитала отравленной и... выпил её залпом. Я вытаращила глаза.

— Но... она же отравлена?!

— Нет, — спокойно ответил он, ставя пустую чашку. — Обе были чистыми.

Во мне вспыхнул гнев.

— Вы... вы солгали?! Вы заставили меня выбирать между жизнью и смертью, а это была просто игра?!

— Это была не игра, — его голос стал жестким, — а проверка твоей решимости. Ты справилась с обдумыванием, но провалилась с самообладанием. Ты дрожала и колебалась. Если бы за этим столом сидел враг, он бы понял, что ты сомневаешься, и заставил бы тебя выпить другую чашку. — Он встал и подошел ко мне вплотную, отчего его тень накрыла меня с головой. — В следующий раз одна из них действительно будет с ядом, и я не скажу какая. Привыкай жить с мыслью, что каждый глоток может стать последним. Это цена за жизнь в моем доме и за то, что я скрываю тебя от Дракона.

Я смотрела на него снизу вверх, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и ненавидела его. Особенно его спокойствие, власть и жестокие уроки.

Но где-то глубоко внутри, даже несмотря на то, что я его сейчас ненавидела и злилась, я испытывала к нему уважение. Янь Усин учил меня выживать. Да, он был жестоким учителем, но в этом безумном дворце, где улыбка может означать смертный приговор или нож под рукавом, жестокая правда была ценнее сладкой лжи.

— Спасибо за урок, господин, — процедила сквозь зубы, отчего он одобрительно усмехнулся.

— Иди спать, Му Жоси, завтра будет трудный день. Мы идем во Внешний двор, нужно проверить поставки шелка, и ты пойдешь со мной.

— Во Внешний двор? — испугалась я. — Но там много людей! Стража...

— Ты моя тень, а тени никто не замечает. И надень вуаль. Скажем, что у тебя обезображено лицо небесным недугом. Это отпугнет любопытных.

Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Я вышла из рабочего зала, чувствуя, как злость все еще бурлит в крови. Этот человек сумасшедший. Янь Усин играл жизнями, как костями в маджонг, и теперь я была одной из его костей.

[1] Кшана — миг.

Глава 5

Я сидела перед бронзовым зеркалом, вдыхая аромат сырости, а Янь Усин стоял у меня за спиной, держа в руках тонкую палочку с красноватой пастой, от которой исходил сильный запах.

— Не дергайся, — приказал он, когда я невольно отшатнулась от его руки.

— Что это, господин? — прошептала я, глядя в отражение.

— Твоя броня, — коротко ответил он и коснулся моей щеки холодной и липкой пастой.

Янь Усин наносил пятна хаотично, но с точностью. На моем чистом лице появлялись уродливые красные отметины, похожие на следы недавно перенесенного небесного недуга или другой дурной болезни.

— Красота в этом дворце — это огонь, привлекающий зверей, — говорил он тихо, продолжая свою работу. Его дыхание шевелило волоски у меня на голове, вызывая странную дрожь. — Уродство же делает тебя невидимой. Люди отводят взгляд от уродства, потому что брезгуют, а брезгливость — лучший страж, чем сотня солдат.

Я смотрела в зеркало и видела, как исчезает Му Жоси, которую возжелал Император, и капля за каплей красной пасты на её месте появлялась рябая, больная служанка, на которую не посмотрит даже нищий.

— Теперь вуаль, — он отложил палочку и протянул мне кусок плотного белого шелка. — Она скроет основное, но если ветер приподнимет ткань, то эти пятна отобьют у любого желание смотреть дальше.

Я завязала вуаль на затылке, отчего теперь были видны были только мои глаза.

— Глаза… — Янь Усин нахмурился, глядя на меня в упор. — Твои глаза слишком живые. Смотри в пол и представь, что ты пыль.

— Я — пыль, — повторила я послушно, опуская ресницы.

— Хорошо. Идем. Держись на шаг позади меня и не говори, пока к тебе не обратятся. Если спросят имя, то ты немая. Я сам буду говорить за тебя.

Мы вышли из павильона, дождь кончился, но небо все так же тяжело нависало над нами. Мы направлялись к вратам, разделяющим внутренний двор, где жили женщины и евнухи, и внешний двор, где вершилась политика.

Переход границы миров ощущался всем телом. Сам воздух изменился. Во внутреннем дворе пахло цветами и благовониями, то во внешнем кожей, металлом и лошадиным потом. Здесь ходили чиновники в строгих халатах, генералы в доспехах и гонцы с сумками через плечо. То тут то там слышались крики, ржание коней и скрип повозок.

Я сжалась, стараясь стать меньше. Казалось, что каждый взгляд прожигает мою вуаль насквозь. Мне чудилось, что сейчас кто-то крикнет: «Это она! Держите беглянку!» Но никто не обращал на меня внимания, только все расступались перед Янь Усином. Его темно-синие одежды и нефритовая подвеска на поясе действовали как какой-то талисман даоса. Чиновники кланялись ему, льстиво улыбаясь, но в их глазах отражались страх и ненависть. «Евнух», «Пёс», «Змея». Вот что читалось в их взглядах.

Янь Усин шел с гордо поднятой головой, не замечая этих невидимых слов, или делая вид, что не замечает. Ему было все равно. И вот мы пришли в Управление Шелка и Парчи. Вокруг огромного здания, заставленного тюками с тканью, стоял гул голосов торговцев и писарей.

— Управляющий Янь! — к нам подбежал толстый чиновник, потея от усердия. — Какая честь! Мы не ждали вас лично! Думали, вы пришлете помощника.

— Император недоволен качеством последнего подношения из Ханчжоу, — холодно произнес Янь Усин, не тратя времени на приветствия. — Красный шелк для наложницы Ли полинял после первой же стирки. Это недопустимо.

Толстяк побледнел и начал трястись, как желе.

— Но... но это лучший шелк! Шелкопрядов кормили только свежими листьями...

— Мне не интересны оправдания. Мне нужны накладные и виды тканей новой партии.

Янь Усин прошел вглубь склада, и я последовала за ним, не отставая ни на шаг. Он начал проверять ткани быстрыми и жесткими движениями. Он рвал их, проверяя прочность, и тер их белым платком, проверяя краску.

Я стояла в стороне, держа его письменный прибор, наблюдала за ним и понимала, что в своей стихии он был бесподобен. Многие бы просто кричали или топали ногами, но он просто брал и делал, и за это ему ничего не будет, потому что он в своем праве и власти, дарованной Императором. И люди, стоящие рядом с ним, бледнели от одного его тихого замечания, его незамутнённого ума и жестокости. И тут у входа в склад возник громкий шум.

— Где этот кастрированный червь?! Мне сказали, он здесь! — грубо прорычал незнакомец. И от этого голоса у меня все внутри похолодело.

В помещение вошел высокий мужчина в полных боевых доспехах. Шрам пересекал его лицо от брови до подбородка, придавая ему свирепый вид, за ним следовала свита из молодых офицеров. Это был генерал Гун Лэй, командующий Северной армией, заклятый враг всех евнухов. Но главное — Янь Усин даже не обернулся, только продолжал рассматривать кусок голубой парчи. Для него этот шум был как писк комара.

— Управляющий Янь! — рявкнул генерал, подходя ближе, специально громко топая тяжелыми сапогами, чтобы создать шум. — Я слышал, ты забрал весь запас плотного хлопка для своих неженок во внутреннем дворе? Моим солдатам нечего подкладывать под доспехи!

Янь Усин медленно повернулся, показывая лицо выражающее скуку.

— Генерал Гун Лэй, — произнес он ровным голосом. — Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, хлопок был перераспределен по указу Министерства Финансов. Если у вас есть претензии к бюджету, то обращайтесь к Министру. Я лишь исполняю волю Неба.

— Волю Неба? — генерал сплюнул на пол прямо рядом с дорогим шелком. — Ты исполняешь только свою жадность! Вы, крысы, тащите всё в свои норы, пока мои люди гниют в окопах!

Он сделал шаг к Янь Усину, нависая над ним горой металла. Янь Усин даже не шелохнулся, только смотрел на генерала снизу вверх, но казалось, что это он смотрит сверху.

— Не забывайтесь, генерал, — тихо сказал Янь Усин. — Вы говорите с представителем Императора. Оскорбляя меня, вы оскорбляете его выбор.

Генерал побагровел, его кулаки сжались, ему хотелось ударить Янь Усина, но ударить главного евнуха при свидетелях — это бунт. И тут его взгляд заметался в поиске жертвы и упал на меня. Я стояла, вжав голову в плечи и сжимая в руках тушечницу. Маленькая, незаметная фигурка в вуали. Вдруг меня не заметят или не станут обращать внимания. Но, кажется, с этим я просчиталась.

— А это еще кто? — генерал прищурился. — Новая подстилка? Ты теперь таскаешь своих шлюх даже на государственные склады?

— Это моя служанка, — спокойно ответил Янь Усин, но я заметила, как напряглась его спина. — Она помогает мне с записями.

— Служанка... — генерал усмехнулся и шагнул ко мне.

Я попятилась, пытаясь отойти от него дальше, но как назло уперлась спиной в стеллаж с тканями. Бежать было некуда. Он приблизился ко мне, и я услышала его противный запах — смесь перегара после вина, чеснока и старой несмытой крови, которая пахла хуже испорченных яиц.

— Почему лицо закрыто? — он протянул руку к моей вуали. — Прячешь красоту? Или наоборот? Дай-ка взглянуть. Говорят, евнухи выбирают себе самых сладких девочек, чтобы просто смотреть на них и плакать о своих потерянных яйцах.

Свита генерала громко загоготала. Я же только зажмурилась. Если он сорвет вуаль и увидит пятна, то это будет полбеды, но если решит проверить, настоящие ли они, вот тогда будет очень плохо.

Его рука почти коснулась моего лица и вдруг между нами возникла черная тень Янь Усина, встав между мной и генералом, перехватив его запястье. Все шумы и голоса смолкли, офицеры и слуги взирали на евнуха, посмевшего коснуться генерала, которого никто не смел касаться.

— Не стоит, генерал, — мягко проговорил Янь Усин, но несмотря на мягкость, в этих шелках отчётливо просвечивались спрятанные ножи. — Эта девушка больна небесной хворью. Лицо изуродовано язвами, которые сочатся гноем. Лекари говорят, что это может быть заразно при касании. Я держу ее только из жалости и потому, что она хорошо считает. Вы ведь не хотите, чтобы ваши доблестные руки покрылись струпьями перед походом?

Генерал замер, словно превратившись в камень. Он не подумал, что служанка, которая закрывала лицо перед ним, на самом деле может так тяжело болеть. Гун Лэй с отвращением вырвал руку и вытер её о свой плащ.