Стокгольмский Синдром

Чёрт…

Его образ – слишком эксцентричный, я бы даже сказала, пафосный. Но разве у такого человека может быть такой личный текст? Если бы эти строки были правдой, это означало бы, что его отец – повёрнутый на религии тиран? Это слишком не вяжется с имиджем. Зато…

Внутри неприятно шевельнулось узнавание.

Зато это слишком похоже на меня. Не в том смысле, что моя мама плохая, нет. Просто… Я же себя сегодня перекроила. Без одобрения. Покрасила волосы, хотя отлично знаю, как к этому отнесётся мать. По её церковным правилам я совершила сегодня серьёзное нарушение, которое, будь всё в семье хуже, непременно повлекло бы за собой ужасное наказание…

Отражение закатило глаза.

Отлично. Теперь я ещё и нахожу себя в песнях этого психа!

Я изменил себя сам – насильные метаморфозы.

Ты не замечал, лишь убивал, не оставлял даже розы.

И в принципе похуй, я не еблан, но почему внутри только тошно?

Лейбл заплатит мне лям, всё окупилось, но уже слишком поздно.

Я мучительно простонала.

Насколько же этот текст про меня? Сто из ста. Нет… тысяча из ста! Я ведь тоже перекрасилась не из вдохновения. Но это точно не был новый стиль, это был ответ. Ответ на его «я знаю, где ты живёшь». Ответ на тот жгучий взгляд сверху вниз. Ответ на то, что меня загнали в угол и оставили дышать без кислорода!

Припев повторился, а лицо перекосилось, словно от невыносимой боли.

Что-то во мне сегодня действительно убили. Ту прежнюю версию, которая боялась лишнего взгляда. Ту наивную версию, что надеялась, что всё само рассосётся… Я всегда думала, что люди меняются постепенно. А оказывается – нет. Иногда достаточно одного дня или одной фразы. И вот ты уже сидишь перед зеркалом с чёрными волосами и слушаешь песни своего врага. И за это я не получу никаких роз и никаких признаний. Очередной крик в пустоту и крестик на неудавшемся дне.

Я проглотила ком в горле, а на фоне текст сменился сольным битом. На секунду даже стало жаль Эйдена… Ведь, если всё так, как он поёт, я отлично понимаю его чувства. Хуже медленных метаморфоз – это резкая неприятная метаморфоза. Особенно, если ты не был в силах контролировать её.

Заиграла вторая песня. И я поняла, что совершенно не уверена, готова ли слушать дальше.

Полотенце в руках стало тяжёлым и холодным – на нём уже не осталось ни одного сухого места. Я скривилась и повесила его на батарею. Ткань безвольно обмякла. К счастью, батареи тёмно-серые. Если следы и останутся, то хотя бы не будут бросаться в глаза.

Песня началась медленно. Тихий перебор клавиш пианино зазвучал так осторожно, будто кто-то снимал бинты с ещё не заживших ран. Я машинально потянулась за телефоном, чтобы выключить, но… палец застыл. Всё внутри сопротивлялось и тянуло одновременно.

– Ну давай, удиви…

В ответ послышался едва слышный выдох. Может, это был такой войстег, может, просто дыхание между дорожками. Но мягкий бас разлился по комнате, словно вода, медленно затапливающая пространство густым звуком.

Снова вижу сны без лиц,

Где тени дышат громче слов.

Я сам себе стал укоризной,

За всё, что чувствовал всерьёз.

Ритм постепенно оживал, обволакивая песню почти гипнотической динамикой. Я слушала аккуратно: так подслушивают разговор за стеной, понимая, что не стоит, но не в силах себя остановить.

Я прячу руки в рукавах,

Чтобы не видели следы.

Там не кровь – там просто страх,

Тот, что скрывается во лжи.

Я скорчила жалобную мину, в полной мере осознавая всю неправильность своего поступка.

Этого ли я искала? Я ведь включила его последний альбом не ради откровений! Мне нужны были слабости. Трещины. Что-нибудь, за что можно зацепиться. Компромат. А вместо этого я слышу… исповедь? Или что это? Как ещё это можно назвать?

Я подменял любовь на шум,

На тех, кто находился рядом.

Каждый раз, когда впадал во тьму,

Думал, так и надо.

Песня текла, как тёмная река. И вдруг я поняла, что не могу из неё вынырнуть. Хотелось дослушать до конца и подвести черту под тем, о чём пытался донести Дьявол. Личная ли это история или просто грустная иллюзия для таких, как я?

А ты ведь знаешь, я не герой –

Просто тот, кто устал гореть.

Всё, что было живым во мне,

Я скрыл и научился терпеть.

Боже мой… Почему он вообще поёт о таком? Зачем выносить наружу то, что обычно засовывают под кожу? А он вытаскивает это наружу. На сцену. В микрофон. Или это всего лишь образ? Хорошо просчитанный, чтобы девочки в наушниках чувствовали себя «понятыми»?

Я села перед зеркалом, морщась и привыкая к новому лицу. Стало совершенно непонятно, как я теперь смотрюсь со стороны. Лицо на фоне чёрных волос казалось слишком бледным. Пятна краски на шее и руках напоминали мутировавшие синяки, как в девятой части «Resident Evil»*.

Басы набирали обороты, стремительно проникая внутрь грудной клетки. Теперь я понимала одно: бессмысленные поиски компромата прекратились. Отныне мне нужно лишь подтверждение. Доказательство, что он действительно не монстр. Что он не всесильный и тоже уязвимый, как все люди на этой планете… как и я.

Музыка резко оборвалась. Следующий трек ворвался в комнату без предупреждения, как дерзкий поворот руля на полной скорости. Я даже вспомнила «Asphalt 8»*.

Жму педаль,

Кручу ещё сильней.

Я догоню –

Я настоящий зверь.

Звук ударил по комнате тяжёлым драйвом, точно я сидела не в комнате, а в салоне гоночной машины.

Можешь бежать,

Но я тебя быстрей.

Запрись дома

И запри свою дверь.

Мелодия плотная и агрессивная. Такой трек идеально лёг бы на ночные катки, когда заходишь в игру «на пару боёв», а остаёшься до рассвета. Когда адреналин, быстрые решения, пальцы сами находят нужные клавиши. В голове даже возникло: на фоне мигает неоновый интерфейс, счётчик времени, Ди орёт в наушниках «давай, давай!», и этот припев разрывает момент добивания финального босса.

Твои руки набирают девять, один, один.

Они не помогут,

Ведь я мощнее,

Когда совсем один.

Скорость, я и драйв –

Это то, что жаждешь ты.

Я смутилась, представив, что эти строки обращены ко мне. В голове всплыл мужской силуэт в столовой: высокий, тёмный, словно вокруг него всегда тяжелел воздух. Он не старался привлекать внимание, но оно само липло к нему. И от этого сердце каждый раз сжималось странным, неоправданным влечением.

Я уже тут, смотри,

Ну раздевайся.

Исполнились мечты,

Не зазнавайся.

Это хотела ты,

Так обращайся.

Я резко втянула воздух в нос, будто готовясь к «старту». В воображении мелькали кадры: ночь, пустая улица, бетонные фасады, чёрная машина с глухими фарами... Конечно, у Эйдена должна быть именно такая. Никакая другая просто не подойдёт.

Колени и шея манят меня…

Это мой фетиш, а не твои чудеса.

Ты выглядишь, как ведьма…

Зелёные глаза.

Я на один вечер, а не навсегда.

Я почувствовала, как щёки коварно пламенеют. В зеркале теперь отражалась не «хладнокровная стратег», а девушка, которую легко смутить…

– Боже, – пробормотала я, отворачиваясь от зеркала.

И почему я так реагирую?!

Тяну тебя,

Но не к кровати.

Мы покурим,

Я буду сзади.

Ждала меня –

И чего ради?

Я тут допоздна,

Этого хватит.

Я громко раскашлялась. И не от того, что эти слова казались грязными, а от того, что они звучали чересчур уверенно. Ведь уверенность – это единственное, чего у меня никогда не было в избытке, и то, что манило меня в других всегда.

Спускайся, поехали.

Не бойся без шлема,

Я ведь сижу впереди.

Всё остальное

Оставим позади.

Теперь мозг преподнёс стыдливый образ меня на шёлковой кровати, мотоциклиста на лакированном байке, катящим по трассе. Он мчался ко мне. А я таинственно курила в ожидании ночного гостя…

Хлопнув себя по лбу, рассмеялась.

Какой кошмар!

На первом этаже послышался щелчок открывающегося замка. Мои уши уже научились улавливать этот сигнальный звук.

Мама вернулась! Пока я слушала последний альбом группы, я не успела ни придумать объяснение своему новому виду, ни вообще как-то собраться!

Выключила звук и свет. Телефон полетел на кровать вместе со мной. Волосы теперь пахли краской с ноткой ежевики. Я свернулась клубком, прижимая подбородок к груди и делая вид, будто давно сплю.

Дверь внизу скрипнула – мама вошла в дом. Обычные уставшие после работы шаги. Глухой звук приземления сумки на пол.

Только не поднимайся ко мне, прошу!

Я не шевелилась, хотя под пледом стало душно. На кухне ударилась дверца шкафчика об холодильник, домашние тапочки зашуршали по плитке. Типичные звуки, но от каждого сердце разгонялось сильнее.

Мама ведь сразу заметит. Она не дура. Выкинутая краска в мусорке, чёрные следы на раковине и я, до невозможности правдоподобно лёгшая спать в семь вечера!

Я вжалась лицом в подушку, как будто могла спрятаться от всего мира. Пусть подумает, что я устала. Пусть не заходит!

Так и случилось спустя пять минут. Мама остановилась на пороге комнаты и поверила, что я сплю. Я не двигалась и молекулой тела, полностью затормозив дыхание. Как только та развернулась и ушла, я сипло выдохнула и включила телефон.

Стрим Мэддорса. Слава Богу! Хоть какое-то утешение.

Вытащив наушники из тумбочки, перешла по ссылке.

Экран загорелся знакомым интерфейсом. В этот раз геймер играл в какую-то новую новеллу*, допуск которой разработчики выдали заранее. Чат бежал с такой скоростью, точно люди соревновались. Три тысячи зрителей, и где-то среди них я. Честно, всё равно на игру, в новеллы я уже давно не играю. Но прелесть быть подписчиком в том, что можно задонатить минимально предложенную копейку и твой вопрос высветится у стримера на экране.

Пальцы начали печатать сами.

«Мэд, привет, помнишь меня? Я писала тебе недавно, что забрала одну вещь у одного парня, и ты сказал мне расслабиться, потому что на крючке он, а не я. А что, если он узнал, где я живу? Теперь на крючке, выходит, я?»

Сообщение улетело, и вместе с ним куда-то улетело и моё спокойствие. Появилась странная уязвимость. Мой вопрос вновь увидят и услышат куча людей, но никто ведь из них меня не знает. Интернет – идеальное место, чтобы признаться в чём-то, чего никогда не скажешь вслух. Но от ответа всё равно зависело многое… даже слишком.

Донаты зачитывались один за другим. Я закусила губу и покосилась на закрытую дверь комнаты. Никто не идёт. Краткий сеанс психотерапии можно начинать.

– О, это ты. Я тебя помню, ха. – Усмехнулся голос после моего публичного признания.

Я вздрогнула. Словно в темноте резко включили прожекторы и направили на меня.

Серьёзно? Стример с тремя тысячами зрителей… помнит меня? Никого другого, а именно меня? Господи, я ведь не этого добивалась! Приятно, конечно, что меня запомнил сам Мэддорс… Но запомнил, как ноющую о проблемах фанатку. Прекрасно, дамы и господа, просто прекрасно!

– Ну, а что ты ожидала? – Обратился ко мне голос. – Пошёл процесс твоих действий. Ты сделала шаг, он тоже.

Ответ прозвучал слишком серьёзно. Настолько, что глаза забегали по сменяющемуся чату. Сообщения бесконечно мигали, но я слышала только одно.

Процесс…

Слово болезненно откликалось по всему телу, будто меня без вопросов записали в чью-то партию, где уже расставлены роли.

– Реши, что ты хочешь. Я дал тебе совет в прошлый раз, но выгоду ты должна извлечь сама. Что тебе интереснее: затянуть это всё по приколу или сдаться, как психически нормальный человек?

Я подавила смешок. Чат взорвался. Многие начали писать, что тип из моего вопроса ненормальный, что ненормальная я сама и что мне надо в ответ выяснить, где живёт он.

– Да-да, чат. – Усмехнулся стример. – Нормальные на этот стриме не сидят, я в курсе.

Я невольно улыбнулась, поймав жуткую иронию от того, что теперь приписана к новой категории.

– Если рассматривать, что бы сделал на твоём месте я, то… Всё очевидно. Я бы получал кайф от этой истории. Что же ещё?

Кайф? Точно? В ситуации, где тебе говорят: «Я знаю, где ты живёшь»?

– Потому что, – продолжил геймер. – Нет ничего интереснее, чем вызывать эмоции у других.

Я зависла. Даже дыхание на секунду остановилось.

– В этом смысл любых отношений, даже самых… «элитарных».

Экран поплыл. И вдруг я поняла одну неприятную вещь: Эйден вызывает у меня эмоции… и слишком много.

– Запомни, – добавил Мэддорс. – Фраза «я знаю, где ты живёшь» – это давление.

Я машинально провела пальцами по чёрным прядям.

– Давление работает, только если ты реагируешь страхом… или восторгом. Не давай ни того, ни другого.

Чёрт. А что, если я уже отреагировала? Значит ли это, что я проиграла на самом старте?

– Самое смешное. – Зевнул стример. – Люди думают, что реакция – это поступок. Нет. Реакция – это то, что видно. А решение – это то, что ты делаешь дальше.

Вот оно что! Перекрашенные волосы видно. Моё молчание или не-молчание видно. Но то, что у меня внутри… нет!

Я скинула назойливый плед в сторону.

Эйден доказал, что знает, где я живу. Окей. Я разозлилась, изменила внешность. Окей. Но, может, это ещё не капитуляция?

– Не романтизируйте угрозу. – Проворчал голос новым комментариям. – Это не тёмная эстетика, это тупо способ контролировать.

И правда…

Я усмехнулась.

С чего я решила, что контроль только на его стороне? Тёмная лошадка в этой истории теперь буквально я. Всё произошедшее не отменяет моих козырей в рукаве, я имею давления на Дьявола не меньше него. Весь «процесс» держится на том, что мы оба на крючке, не только я.

И, возможно, кайф не в том, чтобы бояться. Кайф в том, чтобы видеть правила и не позволять им управлять тобой. И если уж жизнь решила перестать быть скучной… то пусть она хотя бы идёт по моему сценарию.

***

Следующий день начался слишком рано. Будильник даже не успел прозвенеть. Просто глаза сами распахнулись. Настолько бодро и осознанно, как никогда.

Вчерашний вечер всплыл, как мутная плёнка: я, закутанная в плед, притворяюсь спящей, пока мама тихо заглядывает в комнату. Слышно, как она задерживает дыхание и уходит.

Я не могла больше просто лежать и думать, несмотря на время «7:05». Хотелось перестать бездействовать. Лежать статично оказалось невероятно мучительно.

Чёрные джинсы, крестик и серая обтягивающая кофточка из трикотажа с высокой горловиной: просто, но чётко. Да, запятнанную шею скрыть удалось, но руками-витилиго* придётся сверкать некоторое время. Если это увидит Эйден, он обязательно меня обсмеёт. В этом я не сомневалась… А впрочем, неважно.

Я сжала переносицу и, тяжело выдохнув, взглянула в зеркало ещё раз. Пару раз покрутилась под придирчивым зрительным прицелом. Всё равно не то.

Не зная, что теперь может подойти под новый образ, я натянула пояс с люверсами, будто небольшой акцент смог бы отвлечь от головы. Волосы отныне густо-чёрные, блестящие, как мокрый асфальт после дождя. На солнечном свету этот цвет выглядел, наверное, даже неплохо, но… чего-то явно не хватало.

Провела тенями по глазам жирнее обычного. Другое дело!

Но такую версию меня мама ещё не видела. Да, она заглядывала вчера ко мне в комнату, но вряд ли разглядела в темноте изменения.

Я скривила удручённую гримасу зеркалу. Проверила, всё ли необходимое положила в рюкзак, чтобы оттянуть время до неизбежного… но, на самом деле, проверять уже ничего, кроме моей психики, не осталось.

Сделала глубокий вдох и начала тихонечко спускаться по лестнице вместе с рюкзаком. Запнулась на последних ступенях. Весь дом оповестил маму: «Проснулась. Идёт. С сюрпризом».

Губы сжались в нитку, и я взмолилась кому-то прозрачному на потолке, молясь и самой стать невидимой.

На кухне мама уже завтракала. В своём неизменном махровом халате сидела за столом и листала журнал, не забывая попивать чай и жевать яблоко: всё по расписанию церковного пощения. Мирная картина. До тех пор, пока я, как чудо-юдо, не очутилась в дверном проёме.

Я тут же притворилась призраком, пройдя вдоль стенки и сделав вид, что сосредоточенно ищу чайник.

– Доброе утро. – Боковым зрением заметила, как мать подняла взгляд и осеклась. Пару секунд изучала меня, пытаясь сложить картинку из чужого профиля, и не могла. – Анна, ты ли это?

Я обернулась через плечо и стыдливо кивнула.

– Да… – Голос мой будто тоже подменили. – Я.

– Моей краской покрасилась? – Уточнила та ошарашенно.

– Твоей, – ответила я, крепко вцепившись пальцами в кружку и наливая в него дымящийся кипяток.

За окном уже начало светать, но всё же было достаточно темно... То зыбкое состояние между ночью и утром, когда мир ещё не решался проснуться. Воздух тусклый, почти серый, и казалось, что даже солнце не спешило вмешиваться в наш разговор.

Брюнетка отложила журнал на столе, пальцем мешая чай, хотя ложка лежала рядом.

– А зачем хоть скажешь?

Я храбро повернулась, но взгляд был прикован к полу. Слова встали поперёк горла, но пришлось поднатужиться и всё-таки выдавить их из окаменевших гланд.

– Просто захотелось. – Голос убедительно хрипнул, но в явную ложь не поверил никто.

– Захотелось? – переспросила та с недоверием, а через секунду обнаружила, что мешала чай не столовым прибором, и вынула палец.

Я прокашлялась, подавив возникший смех, но укоризненный взгляд мамы тут же поставил меня на место.

Да, я прекрасно знала, как она к этому преображению отнесётся. По её церковным правилам перекрашивание волос – это грех, знак того, что человек не принимает тело, дарованное Богом. Хотя, конечно, закрашивать седину – совсем другое дело. Это «по нужде».

– Ты же не из тех, кто делает что-то просто так. – Серьёзно аргументировала брюнетка, прищурившись. – У тебя всегда есть причина.

Я закатила глаза, хотя внутри всё сжалось в микроскопический комок.

– Да просто вчера было слишком скучно и я решила освежить образ… – Корпусом тут же отвернулась обратно к комодам.

Мама молчала, тихо прихлёбывая из кружки, словно обдумывая, верить мне или нет. Я ощущала, как её взгляд висит на моих волосах, внимательно и недовольно. Это чувство проверки, которое я так ненавижу, будто каждое движение, каждый оттенок на моих прядях мог рассказать о моей душе больше, чем я сама готова признать.

– Если скучно, могла бы выкинуть мусор, а то я увидела столько чипсов, сколько не продаётся во всём Визинфоле!

Губами попробовала горячую воду и поперхнулась. Рот обжёгся так неминуемо быстро, что я чуть не выронила с рук посуду.

– Ай! – Пискнула я, быстро подставив ладони с кружкой под холодную струю в раковине.

Горячий пар тут же рассосался, и я моргнула, полностью пробудившись во второй раз.

– Чипсы? – переспросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе, хотя сама же прекрасно знала, о чём идёт речь. Совсем забыла их выкинуть…

– Да, чипсы. – Мама нахмурилась, делая глоток чая. – И судя по количеству, ты праздновала что-то без меня.

Я сдержала смешок, понимая, что сейчас этого никто не оценит.

– Это... просто акция была. – Выдавила я наконец, подставляя кружку под струю, будто концентрировалась исключительно на спасении своих пальцев, а не на том, чтобы не сболтнуть лишнего.

Мама фыркнула.

– Ну конечно! И по акции тебе доставили целый пакет мусора. – Её тон стал жёстче, но без злости, просто привычно, как будто она снова отчитывает ребёнка за глупость. – Анна, я не понимаю, что происходит. Сначала ты целый вечер не выходишь из комнаты, потом вот это. Новый цвет, мусор. Ты себя хорошо чувствуешь?

Я сжала губы.

Если скажу «да» – не поверит. Если скажу «нет» – начнёт расспрашивать. Ни один вариант не спасал задницу от этого допроса.

– Просто разнервничалась. – Закусила я нижнюю губу. Ненавижу обманывать маму. – У отца Вики недавно был то ли инфаркт, то ли типа того… Точно не знаю.

Выражение лица брюнетки тут же изменилось. Мама с ошеломлением вскочила со стула и прильнула ко мне, заботливо обняв талию одной рукой, а другую положив на макушку.

– Господи… – Запричитала та.

Я знала, что сейчас будет. Видела эту картину миллионы раз.

Мама перекрестилась, а потом ещё раз, обняла меня крепче и, почти не отпуская, начала молиться.

– Господи Иисусе Христе, помилуй раба Твоего Теодора*, дай ему силы подняться после болезни, укрепи его тело и душу. Благослови Викторию и её семью, даруй им терпение, свет и здравие… И нашу Анну, Господи, сохрани от зла, от искушений и от темноты. Пусть Твоя воля будет над всеми нами…

– Властна… – прошептала я синхронно с губами матери.

Женская ладонь мягко коснулась моего плеча. От неё пахло привычной смесью мыла и яблока.

Я стояла, не двигаясь, глядя куда-то в пол, позволив молитве течь мимо ушей. Не потому, что не уважала… просто не могла понять, помогает ли это хоть кому-то. Хотелось сказать, что всё не так страшно, что, может, «Теодор» даже идёт на поправку, но язык будто прирос к нёбу.

Когда мама закончила, воздух стал легче, пропитался чем-то тёплым и тихим. Я не знала, что сказать. Вместо этого просто кивнула, осторожно выскользнув из объятий.

Вода в кружке уже успела немного остыть, но я допила её до дна, чувствуя разливающееся тепло в горле. Прозрачное и неясное послевкусие, как отражение утреннего разговора. На столе лежала тарелка с яблоками: зелёные, гладкие, почти комнатной температуры. Я сунула пару штук в рюкзак, проверив, на месте ли ключи и наушники, и направилась к выходу.

– Анна, – позвала брюнетка. Голос был настойчивым.

Я обернулась, уже натягивая синюю, не самую новую ветровку.

– Что?

Женщина подошла ближе и улыбнулась. Пальцы сжали воздух перед моим лбом, рука быстро перекрестила.

– С Богом, доченька. Пусть сегодня всё будет спокойно. К волосам вернёмся позже, но больше не шокируй меня.

Я кивнула и промычала.

– Угу.

Щёлкнул замок. Холодный воздух из прихожей ворвался в дом, обдав сыростью кожу. Я спустилась по ступенькам, ощущая взгляд на спине.

Автобус уже подъехал к остановке рядом с домом, и мои ноги поспешили к нему, сорвавшись на бег. Я заскочила в транспорт в последний момент. Двери закрылись практически у пятки. Выдохнув, откинулась на холодную металлическую стойку. Людей много: толпа студентов с рюкзаками и торопящихся на работу людей. Всё как обычно.

Расплатившись, достала телефон, по дороге надевая наушники. Пальцы сами нашли трек «Стокгольмского Синдрома», на котором я остановилась. Высветилось название «Имя».

Автобус загудел и тронулся.

Спроси, кто я – я промолчу,

Ведь имя тоже форма клетки.

Ты не заставишь. Я не хочу

Слышать себя. Пусть даже редко.

Я надавила на наушники, чтобы посильнее вслушаться в строчки.

Если это правда, то они многое объясняли. Например, нашу первую встречу с Эйденом на крыльце и его реакцию на угаданное имя. Неужели, блондин не любит его? Просто по эстетическим причинам или дело в полной, неправдоподобной схожести с персонажем игры? К которому… возможно, он и правда не имеет никакого отношения?

Просто скажи, просто скажи мне…

Просто скажи, просто скажи мне.

Солнце наконец показалось из-за верхушек деревьев, и свет стал пробиваться сквозь окна автобуса белыми полосами. Лес за стеклом мелькал так быстро, как будто убегал: серо-зелёные силуэты деревьев, блёклое небо, редкие вспышки света на мокром асфальте. Всё вокруг дышало в такт музыке.