- -
- 100%
- +
Он задержал на ней взгляд, еле заметно улыбнулся и нажал кнопку вызова официанта.
Он красивый, чёрт побери. Эрика, держись, ты не на свидании.
– Откуда ты?
– Я…я с провинции. Где все друг друга знают в лицо.
– Давно танцуешь?
– С шестнадцати лет. Как только смогла зарабатывать на танцевальную студию. Сначала клеила объявления. Потом работала официанткой в маленьком кафе.
Он кивнул, будто эта деталь ему что-то объяснила.
Коктейль принесли быстро – высокий красивый бокал с голубой жидкостью, запотевший, холодный. Эрика отпила. Вкусно. Жажда ушла, дрожь постепенно унималась.
Разговор шёл не по анкетным вопросам, а по её воспоминаниям. Он расспрашивал о её городе, о студии, о клубах, где она работала. О том, что она чувствовала, когда была наверху, в «стакане», а публика внизу смотрела. О том, как выступала на городских мероприятиях, где толпа не танцевала, а просто стояла.
Она не знала, сколько прошло – час или два. Время тут не шло, оно растворялось в полумраке.
Она замечала только, как меняется оттенок его тёмно-зелёных волос, когда он выпрямлялся и свет падал на него. В один из таких моментов, когда он ближе придвинулся к ней, в узкой полосе света мелькнула деталь, которую при первой встрече Эрика не заметила. У самой линии роста волос, на лбу, была выведена татуировка. Эрика на пару секунд задержала на ней взгляд. «FRACTUS». Корявая, небрежная, она никак не вязалась с его образом, в котором всё было дорого и выверено до кончиков ногтей. Слово было ей неизвестно, но спросить она не решилась.
Он не перебивал и не торопил. От этого было невероятно спокойно. Возможно, алкоголь на пустой желудок расслабил. А возможно, её впервые в жизни кто-то слушал.
В какой-то момент она обернулась на компанию, покидающую соседнюю вип комнату. Засмотрелась на девушек в дорогих платьях. Манерные, ухоженные, уверенные в себе. Должно быть, заглянули на ужин после какого-нибудь шоппинга. Или собрались женской компанией просто поболтать.
Когда повернула голову обратно, пространство между ними резко сжалось. Она увидела его глаза, серые, цепкие. Его рука легла ей на шею. Джей чуть наклонился над ней, и она ощутила его дыхание.
И поцеловал. Не спрашивая, не торопясь.
Когда он отстранился, в полумраке его глаза казались почти чёрными. Его рука всё ещё лежала на шее, большой палец водил по коже.
Эрика перестала дышать.
– Поехали ко мне, – тихо, почти шёпотом.
Эрика почувствовала, как низ живота приятно сжался. В первую встречу он её отпустил. Позволил уйти. И всё это время она чувствовала кожей – он не забыл. Он ждал.
– Работа – это отдельно, – добавил он. – Договор скинут завтра. Пятница – первый выход. А сейчас… – он наклонился чуть ближе к её уху, – сейчас это не про работу.
Эрика должна была сказать «нет». Её осторожность забила тревогу – незнакомец, поздний вечер, чужая квартира…Но вместе с тревогой изнутри поднималось что-то другое – тёмное, незнакомое, горячее. Желание. Чистое, физическое, честное.
Да пошло оно всё.
Она хотела его, и это было так непривычно, почти физически больно.
– Ладно, – сказала она спокойно, хотя сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.
Они спускались по лестнице, он – впереди на полшага. В баре кто-то окликнул его, бросил что-то про рабочие дела. Мистер Джей даже не повернул головы – коротко бросил через плечо:
– Завтра.
Одно слово. Будто мир существовал, но не имел значения.
Эрика вышла первой. Ночной воздух ударил в лицо – сырой, холодный, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то химическим из вытяжки клуба.
Низкая машина, длинная, графитовая, с силуэтом хищника в засаде, будто послушно дожидалась его.
Мистер Джей не спешил: позволил себе короткую паузу, чтобы город на секунду заметил его присутствие. Потом небрежно, но точно нажал кнопку на брелоке. Щелчок – замки послушно сдались. Он улыбнулся краешком губ, незаметно.
– Далеко? – спросила Эрика.
– Нет. – Мистер Джей открыл перед ней дверь машины.
Белый, стерильный салон. На руле Эрика увидела знакомый жёлтый значок. Конь, вставший на задние ноги.
Он включил музыку и тронул.
ГЛАВА 7.
Massive Attack-Angel
Бас. Не заиграл – проступил.
Низкий, тёмный, будто из-под земли. Не звук – давление. Воздух стал тяжелее, плотнее. Эрика чувствовала его спиной, через сиденье. Он шёл отовсюду, будто билось тяжёлое сердце самого мира, из глубины.
Потом голос. Как будто кто-то говорит из-под воды. Бас и голос, и больше ничего. Этот звук не утешал – он давил. Как будто хочет тебе сказать «ты никуда не денешься». Не угроза – факт. Город за окном, частые фонари. Машина, ночь, дорога, бас, он и она.
Мистер Джей молчал. Руки на руле. Татуировки в свете встречных фар будто оживали.
Бас вырос – как будто пол ушёл. Словно нажал на грудь ладонью и не отпускает.
Эрика смотрела на него. Он смотрел на дорогу. Тёмные линии на шее, на пальцах.
Бас через его лицо.
Через линию челюсти.
Он был этим басом. Или бас был им. Эрика уже не различала.
Она не вцепилась в сиденье – она откинулась на него, позволяя звуку вдавить её в мягкую кожу.
Он, будто показывает, как звучит его мир.
Джей чуть повернул голову, поймал её взгляд. Он не сбавил звук. Но и не прибавил. Просто держал этот ритм, позволяя ей привыкнуть. Сильнее надавил на педаль. Машина рванула вперёд, как зверь, который наконец-то сорвался с места.
И Эрика поняла: рядом с ним придётся дышать в такт этому тяжёлому, тёмному ритму. И не испугалась.
Машина остановилась у высотки элитного жилого комплекса. Охранник у шлагбаума коротко кивнул, ворота открылись.
Эрика старалась выбираться из низкой машины, как можно элегантнее. Ноги всё ещё саднило от чужой обуви. Страх ушёл, сменился на что-то другое: предвкушение, смешанное с удивлением, что она вообще решилась на это.
В лифте он стоял чуть позади, не касаясь, но его присутствие она ощущала кожей. Двери разъехались, и коридор оказался тихим, слишком чистым, слишком дорогим. Она никогда раньше не бывала в таких домах.
Он открыл дверь, сделал шаг в сторону, пропуская её вперёд, как человек, который знает: она войдёт. И она вошла.
Квартира была в чёрных тонах – не мрачных, а глубоких. Свет приглушён. Во всём вкус, каждая деталь продумана до мелочей.
Огромный чёрный диван, старинное зеркало в полный рост у стены. Мягкий ковёр. В воздухе витал тонкий запах благовоний – не душный, как в храмах, а такой, который хотелось вдыхать и запоминать.
Эрика остановилась посреди гостиной, не зная, куда поставить сумку, куда деть руки... И тут её взгляд зацепился за картины на стенах. Их было три: абстрактные, но невероятно живые, будто кто-то пытался перенести на холст движение, ритм, саму жизнь.
– Очень красивые картины. Художник, должно быть, удивительный человек, – Эрика ходила по комнате, как по галерее, пытаясь рассмотреть детали поближе.
Мистер Джей замер буквально на долю секунды. В глазах появилось превосходство. Эрика не заметила.
– «Красивые картины»... Это интереснее, чем «гениально» или «необычно». В «красиво» есть что-то личное. Это мои работы. Что именно тебя зацепило?
– Они… живые, – сказала Эрика, подходя ближе, чтобы рассмотреть мазки. – Будто сейчас начнут двигаться.
Мистер Джей смотрел, как она разглядывает хаос, перенесённый на холст красками.
– Они живые, потому что я не давал им права быть мёртвыми. Они вот-вот двинутся. Вопрос только в том, что ты сделаешь, когда это случится.
Эрика, наконец, посмотрела на него. Он успел снять пиджак, закатать рукава рубашки до локтей. Удивительно, как он вписывался в это пространство – или пространство в него. Будто цельный организм: он, тёмная квартира, мягкий ковёр, картины, благовония...
– Ты первая, кто вообще их заметил, – произнёс он, и в голосе прозвучала странная, почти уязвимая интонация. – Обычно все смотрят на вид из окна. Или на бар.
Эрика улыбнулась. Нарастало странное чувство, тихое, неотвратимое, незнакомое. Покой. Будто она наконец дома. Хоть «дома» она никогда и не была. Здесь был другой уют – собранный, строгий, выстроенный. Уют человека, который не пускает беспорядок внутрь.
Мистер Джей молча прошёл к тёмному лаконичному бару. За прозрачной дверцей красовались бутылки с дорогим алкоголем. Взял два низких бокала, плеснул в каждый немного янтарной жидкости. Не спрашивая, не предлагая. Знал, что не откажется.
Он протянул ей бокал. Эрика намеренно коснулась его пальцев.
– За то, что ты заметила картины, – тихо сказал он, поднимая свой бокал.
Она чуть усмехнулась. Этот вечер уже не вписывался ни в какие правила.
– За картины, – повторила она и сделала маленький глоток. Виски обжёг горло, но следом пришло тепло, которое медленно растеклось по груди, снимая последние зажимы.
Они стояли друг напротив друга. Он – у бара, она – посреди комнаты, рядом с его картинами. И тишина в квартире не была напряжённой. Она была правильной. Как мгновение покоя перед бурей.
Эрика сделала ещё глоток и обвела взглядом стену.
– А больше их нет? Только три?
– В гостиной три, – ответил он, – Ещё две в спальне. Другие.
Слово «спальня» повисло в воздухе, и Эрика почувствовала, как сердце сделало лишний удар.
– Другие? Что на них?
– Иди и посмотри.
Это прозвучало, как вызов. Эрика посмотрела на свой бокал, на каплю, стекающую по стеклу. Потом поставила его на журнальный столик и двинулась вглубь квартиры.
Спальня была такой же чёрной, но пространство было другим, более глубоким. Тёмная кровать, стены, жёлтая неоновая подсветка, идущая по изголовью кровати, тонкая, пульсирующая, как артерия. На стенах две картины. Всё тот же хаос, но другие оттенки – больше красного, серого и белого, как раны, которые не закрылись.
Слева от картин Эрика заметила шкафчик.
За прозрачным стеклом, как в музее – коллекция. Наручники, шёлковые ленты, цепочки, ошейники. Всё это было аккуратно разложено, выставлено напоказ, будто нарочно.
Он стоял в дверном проёме и наблюдал за ней. Лицо его было абсолютно спокойным.
– Увидела.
Эрика посмотрела на него.
– И не испугалась, – сухо, как констатация.
– А должна была?
Он подошел сзади, беззвучно, будто подкрадываясь. Руки легли на её плечи, нашли ворот.
Жакет скользнул вниз.
Эрика не оборачивалась.
Ей казалось, что смотреть ему в глаза на таком расстоянии – как смотреть на солнце. Слишком.
Услышала, как жакет лёг на что-то мягкое – кресло или стул.
Он кладёт вещи аккуратно. Даже сейчас.
Его ладони легли на её талию, потянули вверх топ. Руки поднялись сами, будто тело всё знало без неё. По коже пошли иголочки – по спине, плечам рукам. Его длинные и точные пальцы скользнули вниз, потянули молнию на её брюках. Ткань упала. Эрика перешагнула её. Потом – бельё. И вот она уже, полностью обнажённая стоит в его спальне и покрывается мурашками. Не от холода. Она
инстинктивно подняла руки чтоб закрыться, по привычке.
– Не двигайся. – Его голос, низкий, прямо возле её уха.
Шаги к шкафчику. Щелчок. Дверца открылась. Звук металла. На глаза легла шёлковая повязка. Все погрузилось в темноту. Слух обострился, тело теперь реагировало даже на звуки.
– Руки.
Эрика вытянула руки перед собой. Наручники сомкнулись на запястьях. Не грубые, не слишком тугие, с мягкой подкладкой изнутри. По телу прошла тёплая волна – от запястий, выше к плечам, и далее – к животу. Он мягко направил ее к кровати. Уложив, закрепил руки поверх её головы. Она дёрнула один раз, инстинктивно. Металл лязгнул о спинку кровати. Она слышала его ровное дыхание. Его парфюм, тяжёлый, теперь удушающий – он словно проникал под кожу. Потом – пауза, ожидание. Она не знала, где он, только слышала, как он ходит по комнате. Шаги тихие, выверенные. Неизвестность была сладкой и невыносимой одновременно. Его ладонь тёплая, твёрдая, легла на её лицо.
Пощёчина.
Резкая, неожиданная, как будто воздух треснул. Кожа загорелась, Эрика вдохнула сквозь зубы. Он взял её за подбородок и повернул влево, вправо, разглядывая.
Ещё пощёчина.
Рука спустилась на шею и сдавила. Эрика замерла, кожей чувствуя его пульс.
Он сдавливал сильнее, пока Эрика совсем не смогла вдохнуть и под повязкой не заплясали цветные круги. Он точно знал, когда нужно отпустить.
Его губы накрыли её, быстро, не давая поцелую углубиться. Затем шея – губами, затем – зубами, впиваясь и натягивая кожу.
Завтра останутся следы. Но её это не беспокоило. Укус в плечо, и она ахнула – звук вышел откуда из глубины, низкий, хриплый. Как бас в его машине.
– Вот так. Ещё.
Он сильно ущипнул мягкую кожу где-то под рёбрами. Затем – под грудью, ещё сильнее. Эрика застонала протяжно.
– Больно, – выдохнула она.
– Знаю.
Он кусал её шею, ключицы, плечи, кусал и зализывал, и от этого контраста больно-тепло-больно становилось жарко, мокро, невыносимо. Укусил внутреннюю сторону бедра, сдавил зубами. Эрика вскрикнула.
Эрика мелко дрожала, ей казалось, что это сладкое мучение не кончится никогда.
Он отстранился. Эрика тяжело дышала, и выдохи оканчивались тихим стоном, как мольба. В темноте она услышала хруст разрываемой упаковки. И вся напряглась, ожидая, сердце стучало, как дикое.
Приподняв ее бёдра, он вошёл, резко, грубо.
Её пальцы сжали цепь наручников над головой, как единственную точку опоры. Ноги обхватили его тело. Она застонала, и с её губ сорвалось протяжное «да». Бессовестное, откровенное, такое правильное. Он двигался ровно, чётко, и каждый толчок поднимал изнутри что-то горячее, неведомое, тёплое. Волна накрыла её резко, ноги сжались, и вся она сжалась изнутри, выгнулась телом. Она кричала, пыталась отвернуться – он не позволил. Сжал её лицо и произнёс хрипло:
– Смотри на меня.
Тело изгибалось в судороге, и темнота стала вдруг такой яркой, как вспышка стробоскопа. Она обмякла, придерживаемая его руками.
Несколько минут ничего не происходило. Затем щёлкнули наручники, опустилась повязка. Она увидела его. Впервые без одежды. Татуировки покрывали кубики пресса и грудь – чёрные, цветные, не имеющие единой композиции, как на руках. Губы впились в её губы, снова кусая.
– Ты красивая, – он тяжело дышал.
Один быстрым движением он перевернул её к себе спиной. Эрика вцепилась в спинку кровати и прогнулась в спине. Тело ждало его снова, без этой заполненности стало невыносимо больно. Только не пустота, пусть он делает всё, что захочет, только не эта пустота.
Его пальцы сжимали, мяли её тело, оставляли полосы, как роспись на холсте. Взяв её за шею, притянул к себе, заставляя ещё больше прогнуться.
– Сможешь повторить?
– Я ...не могу...– от его голоса, такого близкого, обжигающего, низ живота потянуло невыносимо.
– Ты сможешь.
Рука стянула волосы на затылке, запрокинув ей голову. Он вошёл снова. Его ритм поменялся, стал рваным, неконтролируемым. Её пальцы побелели, сжимая опору, она выкрикивала бесконечно одно только слово «да», вперемешку со стонами. И снова волна. Такая необходимая, затяжная, дольше, чем первая. Она дрожала крупно, и ей казалось, что сознание улетает куда-то далеко. Он приглушённо застонал ей в ухо, в последний раз прикусил там, где артерия, и все закончилось. Он отпустил медленно её волосы, отпустил её тело. Эрика упала в подушки.
Сознание возвращалось медленно: сначала – глухой шум воды в ванной, потом – тёплый неоновый свет, пробивающийся сквозь веки, затем почти ровное собственное дыхание.
Она лежала на боку, не открывая глаз, и ждала. Просто ждала, когда он вернётся.
И он вернулся. Лёг на кровать рядом – матрас едва слышно прогнулся под его весом. Эрика хотела обернуться, поймать его взгляд, но тёплая ладонь твёрдо легла между её лопаток, удерживая на месте.
– Спи, – коротко бросил он.
Она выдохнула, и напряжение, копившееся в теле днями, будто вытекло сквозь пальцы. Уголки губ дрогнули в тихой, едва заметной улыбке – он всё равно не видел.
Рука так и осталась лежать на её спине.
Впервые за долгое время в эту ночь она не видела снов.
ГЛАВА 8. АРХИВ: ДЖЕЙ. СТАНОВЛЕНИЕ.
Один из складов был переоборудован под переговорную. Он знал, что помещение выбрано не случайно – низкие потолки, тяжёлый воздух, один выход. Психология. Они думали, что давят на него пространством. Он позволил им так думать. Их было трое, на стульях, расставленных полукругом. Как лет пятнадцать назад – на сходках. Они так и сидели, будто сходка не кончалась.
Виктор Палыч – седая стрижка «ёжик», лицо кирпичом. Лицо реального, бандитского, старого мира.
Эдик по кличке Тихий – просто не любил лишних слов. Зато любил лишние деньги. Бухгалтер теневых потоков клуба.
Третий – Карп. Много шеи, мало мозгов. Молчал, когда надо. Когда не надо – тоже молчал.
Он вошёл последним. Сел на единственный оставленный ему стул. Ниже их. Тоже расчёт. Он позволил и это.
Молчание длилось ровно столько, сколько нужно было Виктору Палычу.
– Мальчик мой, – Палыч откинулся на спинку стула. – Скажи, зачем весь этот цирк? Ты же не серьёзный человек. Клади на стол все документы и активы, и мы разойдёмся по-хорошему.
Он ответил не сразу.
– Виктор Палыч. Скажите, как давно вы меня знаете?
– С детства.
– Вот и я вас – с детства. Поэтому не будем тратить время на театр. Вы сели полукругом. Выбрали мне низкий стул. Один выход – за вашей спиной. Был бы я параноиком – решил бы, что мне угрожают. Но я не параноик. Я просто наблюдательный.
– Ты о чём толкуешь, пацан?
– О том, что умных людей разговорить выгоднее, чем запугать.
Пауза. Палыч переглянулся с Тихим. Карп почесал шею.
– Ты знаешь, зачем мы собрались, – сказал Палыч. Голос тяжёлый, как камень по жести. – Клуб. Ты там почти год. Хватит. Документы передашь сам, или помочь?
Мужчина с татуировкой на лбу сидел расслабленно. Руки в карманах.
– Это всё?
– Всё. – Палыч откинулся назад. – Будешь умным – уйдёшь целым. Будешь глупым – тоже уйдешь. Но по частям.
Тихий хмыкнул. Карп сидел молча, надувшись.
– Виктор Палыч, – мужчина напротив них чуть наклонил голову. – Клуб мой. Моим и останется. Ты пришёл говорить или слушать?
Карп встал. Стул скрипнул. Рука нырнула за пазуху. Рефлекс.
– Сядь, – бросил Палыч, не глядя на него. Карп сел. – Вату не катай. Говори по существу. У тебя пять минут.
– Мне хватит трёх.
Мужчина небрежно взглянул на наручные часы.
– Палыч. Три года назад ты перевёл двести тысяч на счёт в Риге. Счёт на твою бывшую. Налоговая не знает. Я знаю.
Палыч не шевельнулся. Но воздух стал плотнее.
– Карп. – мужчина повернулся к нему. – Август. ДТП на объездной. Ты был за рулём. Экспертизу купили. Но у меня есть реальная запись с камер.
Карп дёрнулся. Будто сдулся моментально.
– Тихий. – он даже не повернулся. – Обналичка через три конторы. Схема работает, пока работает. Объём за прошлый квартал – четырнадцать миллионов. Из них шесть – твоих.
Остальное – Палыча. Это, если коротко.
Тихий подался вперёд. Руки на коленях, пальцы в замок.
– Ты чё, – сказал он. – Угрожаешь мне?
– Нет. Я информирую.
Палыч смотрел на телефон. Потом на татуированного.
– Красиво стелешь, – сказал Палыч. – Гладко, как на бумаге. Бумаги горят, мальчик.
– Горят. – он кивнул. – Поэтому я не храню на бумаге. Но это не главное. Главное – среди ваших людей есть тот, кто уже работает на меня.
Палыч не двинулся. Тихий не двинулся. Карп перестал чесать шею.
– Кто? – сказал Палыч тихо.
– Не важно, кто. Важно, что. Вы пришли забрать клуб втроём. А уйдёте – не знаю. Зависит от вас.
– Ты на что намекаешь, паря? – Тихий подал голос.
– Я не намекаю. Я говорю. – Мужчина в татуировках посмотрел на него. –Тихий, ты любишь деньги. Я знаю, сколько тебе платят. И знаю, сколько ты теряешь. Сколько сейчас, и сколько мог бы получать. Цифры разные.
Тихий молчал. Сцепленные пальцы побелели.
– Палыч, ты человек системы. Система работает, пока все на местах. Пока все молчат. Я не ломаю систему. Я переставляю фигуры.
Палыч встал. Медленно. Обошёл стол. Остановился напротив. Ростом – выше. Массой – тяжелее. Кулаки большие, тяжёлые, привыкшие.
– Ты человек маленький, – сказал Палыч. Голос упал до баса, почти шёпот. – Клуб наш. Ты был удобный. Время вышло. Завязывай комедию ломать. Ты себе смертный приговор подписал. Понял?
Он не отступил. Не моргнул. Просто сидел.
– Понял, – сказал он. – Но ты не услышал главное.
– Какое ещё главное?
– Пока вы тут сидели, я уже нашёл новые каналы поставок. Три. Один – через портовый терминал. Второй через Закавказье. Третий – не буду называть, потому что не нужно. Схема Палыча работает на старой логистике. Старой логистике остался год, может два. Я предлагаю новую. Ты в системе, Палыч, но система стареет.
Палыч молчал. Карп смотрел на Палыча. Тихий смотрел на Палыча. Все ждали.
– Чего ты хочешь? – спросил Палыч. Голос сухой, плоский.
– Признания. Клуб – мой. Вы получаете процент. Тихий – двадцать вместо нынешних восьми. Карп – свои проблемы решает сам, но за ДТП ничего не всплывёт, пока мы в договоре. Палыч остаётся. Ничего не меняется, кроме одного: ты больше не решаешь. Я решаю.
– А если мы тебя просто закопаем? О таком раскладе ты не подумал? – Палыч подался вперёд. Его тень упала на татуированного, накрыла целиком.
– Подумал. – Он говорил спокойно, без нажима. – У меня с собой папки. Если я не выйду отсюда в течение часа – файлы уходят. Налоговая, второй отдел, две редакции и один человек, которому будет интересно. Не я отправляю. Автоматика. Таймер поставил не я. Снять может только один человек –лично, лицом к лицу. Мне не нужен телефон. Один час – и всё. Мёртвый переключатель, если угодно.
– Какой ещё таймер? Кто поставил? – Палыч сощурился.
– Тот, кого вы не найдёте. Даже, если сейчас начнёте искать. Время идёт.
Палыч медленно сел. Обвёл всех взглядом. Карп смотрел вниз. Тихий – вниз. Все. Кроме психа напротив.
– Что ты притащил с собой? Выкладывай на стол.
Мужчина расстегнул плащ. Достал из внутреннего кармана папку. Тонкую, в чёрном пластике. Положил нас стол. Рядом с Палычем.
– Открой.
Палыч открыл. Семь листов. На каждом – имя, дата, сумма, подпись. Бухгалтер. Их бухгалтер. Не Тихий – другой. Тот, кто считал их деньги. Тот, кто знал каждую цифру. Тот, кто был в системе глубже, чем все трое вместе. И кого они сегодня не позвали на эту сходку, потому что не считали важным. Палыч смотрел на листы, руки на столе. Лицо не изменилось, всё тот же кирпич. Но руки чуть дрогнули. Едва заметно.
– С марта, – сказал мужчина. – Он работает на меня с марта. Первый перевод – март. Второй – апрель. Третий – на прошлой неделе. Палыч, ты думал, что он твой. Ты думал, что он – система. Он – моя система. С марта.
Палыч закрыл папку. Медленно. Аккуратно. Как закрывают крышку гроба.
– Ты в себя поверил, – сказал Палыч.
– Я предупредил.
Он открыл второй карман плаща. Достал вторую папку. Тоже тонкую, тоже чёрную. Положил рядом с первой.
– А в этой – имена, даты, номера счетов, где лежат деньги от поставок. Всё, что нужно, чтоб закрыть этот клуб и посадить всех, кто при делах. Включая вас троих.
Палыч не открыл вторую папку. Не тронул. Только смотрел.
– Один экземпляр, но не единственный, – сказал мужчина. Он впервые чуть улыбнулся. Не тепло. Самодовольно.
– Блеф, – сказал Карп. Голос сел.
– Карп, – мужчина посмотрел на него. – Погибли двое. Третий остался инвалидом. Виновник аварии – ты.
Карп притих.
Долгое молчание. Палыч стоял, кулаки на столе. Он думал, считал. Считал, что выгоднее: убрать его сейчас или оставить. Убрать – но «переключатель». Не убрать – потеря власти. Подождать – но новые каналы уже работают, время против него.