Лица нездешних людей

Глава 7

До того, как прийти к этому чудесному человеку, Ирина общалась со многими специалистами. Собственно, даже не про всех из них она могла бы сказать «специалисты», во всяком случае, первая дама точно не относилась к их числу.

До сих пор Ирина отчетливо помнила, как робко позвонила (из телефона-автомата, миллион лет назад красно-желтые будки, стояли на улицах для связи с космосом) и сбивчиво объяснила, что хотела бы прийти пообщаться, потому что ее не устраивает собственная семейная жизнь, а как ее исправить — непонятно.

— А ты от кого?

— Я от Маши, подружки, она у вас была недавно.

— А, ты Наташа?! — обрадованно воскликнула дама.

— Нет, Ирина.

— Ааа, — разочарованно протянула женщина, — Ну что ж, так и быть приходи.

Почувствовав дикую неловкость и чуть ли не стыд от того, что она не Наташа, Ирина все-таки собрала волю в кулак и поехала через полгорода на встречу. На тот момент ей исполнилось девятнадцать лет и впервые приходилось выворачивать душу перед незнакомым человеком и таким образом, помимо денег, оплачивать совет, которого так ждала. Она постаралась как можно более внятно изложить суть тревожившего вопроса: в родительском доме жить слишком холодно, и решительно никто ни с кем не разговаривает по душам и открыто, да и закрыто тоже не разговаривает, поэтому она выскочила замуж за первого встречного. С ним, правда, оказалось ненамного веселее. Он общается, как сквозь стену, и не столько беседует, сколько диктует свою монаршую волю. От жены же ожидается полная покорность. К тому же, муж старше на двадцать лет, но с ним хоть чуточку теплее.

— И зачем тебе этот старый хрен?! Уходи от него немедленно, вон какая молодая, красивая, длинноногая. Давай, шагом марш, вперед, голову поднять, и все у тебя хорошо сложится, а то ишь, разнылась, сидишь, ссутулилась тут. Кышь!

Та женщина говорила что-то еще примерно в том же духе. Уже преклонных лет, сильно за шестьдесят, она сидела в продавленном кресле, распустив свои длинные седые волосы, и походила одновременно на пожилую русалочку, и на ту ведьму, что по бартеру и на выгодных условиях сторговала русалочке конечности. До сих пор неясно, по каким причинам женщина возомнила себя психологом. Возможно, понравилось самое модное слово 2000-х годов, и она решила присвоить его себе, как чужой голос. Больше Ирина ей не звонила.

Между этим первым нелепым опытом и следующим разом, когда она все-таки решилась снова вынести на обозрение свои внутренние переживания, прошло семь лет. К тому времени Ирина уже успела родить двоих детей и развестись с мужем. К психологу пошла из-за детей. Четырехлетняя дочь прекрасно разговаривала со всеми домашними, но как только приходила в садик, замолкала на восемь часов подряд и не произносила ни слова. Воспитатель тактично бросила в нее страшным словом «аутизм», и Ирина, как в мозг ужаленная, помчалась к терапевту.

Специалист — известная и уже почти маститая дама. На тот момент она еще не успела окончательно забронзоветь, хотя и скатилась к этому со временем. Но тогда психолог уверила Ирину, что ни о каком аутизме и речи не идет, ребенок просто считывает ее, материнское, состояние. И как сама мать не готова общаться с этими садичными тетками, так и ребенок не видит в этом смысла. Простое и внятное объяснение удивительно быстро помогло изменить ситуацию к лучшему. Ирина постаралась сделать приветливое лицо и стала разговаривать с воспитательницами как с людьми, и даже демонстративно, при дочери, спрашивать у них советов. Та внимательно покрутила своей умной головой, прислушалась и решила, что эти люди таки достойны стать ее собеседниками. По крайней мере, расщедрилась на «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания». Дальше уже пошло легче, она нашла себе подружек и вообще втянулась в коллектив.

Уверовав таким образом в чудодейственную силу и могущество психологии, год спустя Ирина снова пришла к той же даме. На этот раз с проблемой в отношениях. Она чувствовала, что что-то идет не так, но формально все выглядело хорошо. При этом консультация назначалась на поздний вечер, но еще лишних полчаса пришлось сидеть и ждать под дверью, пока закончится встреча с предыдущим клиентом. Психолог вышла измотанной до крайней степени.

— Может быть, мы лучше перенесем встречу, на вас просто лица нет!

— А вы, Ирина, что, решили заделаться моим личным терапевтом?

— Нет, но я вижу, как вам тяжело. Мы точно сможем сейчас работать?

— Ирина, рассказывайте уже, что вас привело! — раздраженно воскликнула дама.

— Я и сама точно не могу объяснить. Мы уже около года встречаемся с мужчиной. Наши дети почти подружились, мы проводим вместе праздники и выходные, дарим друг другу подарки и т. д. Но все равно у меня ощущение, что мне все это нужно гораздо больше, чем ему. Он как будто снисходит до меня, и, так и быть, соглашается поприсутствовать рядом, раз уж я позвала.

— Господи, Ирина, и этом вся ваша проблема?! Вот у женщины, которая перед вами была — вот это я понимаю, проблема. А у вас вообще все хорошо! Дети дружат? Праздники вместе? В сексе устраивает? Ну и все, идите с богом, попейте чаю и успокойтесь.

Поскольку ей было уже все-таки не девятнадцать, Ирина, мягко говоря, оказалась обескуражена таким приемом. И горько разочарована. Естественно, подозрения ее подтвердились. Примерно через месяц тот мужчина сказал, что им нужно расстаться, причем, даже причины какой-то особой не назвал. Просто нелюбовь, кажется. И это оказалось обиднее всего.

После этого Ирина зареклась ходить к кому бы то ни было с подобными разговорами. Подружко-кухонная терапия казалась гораздо более эффективным способом, хотя и не являлась им на самом деле. Объективности ради, надо признать, что есть в этом определенное целительное воздействие, когда две женщины плачутся друг другу в жилетку, запивая это пусть даже чаем и расписывая во всех подробностях, какие козлы их бывшие или нынешние. Но это все давало лишь кратковременный эффект. И подружке всего не расскажешь. Да и не обязана она, в конце концов, погружаться во все твои перипетии, у нее своих хлопот полон рот, чтобы еще нагружать дополнительными трудностями. Тем более, что и разрешить их она не в состоянии.

А тем временем тучи над Ирининой головой все сгущались. Она умудрилась вляпаться в длительные отношения с абьюзером. И дело не ограничивалось только словесным насилием, а уже доходило до рукоприкладства и порчи имущества. При этом, даже отчетливо понимая, что все идет катастрофически не так и не туда, она, как из паутины, не могла выбраться из их запутанного романа. Неоднократно дергалась, но каждый раз только глубже увязала в этой липкой сети лжи и насилия, тонко приправленных больной любовью и притворным смирением.

За шесть лет, что длился этот ад, она дважды пыталась обратится за профессиональной помощью. В первый раз к мужчине. И когда она рассказывала как М. дарит кольцо, а через неделю приходит требовать его обратно, зовет в гости и через час, пьяный в дым, не открывает дверь, а потом валяется в ногах с мольбами простить его — в общем, весь дикий треш, из которого состояла ее жизнь на тот момент — психолог слушал ее долго и внимательно, пока наконец не спросил:

— А вы сами что обо всем этом думаете?

— А я уже ничего не понимаю. Мне иногда кажется, что это я сама провоцирую скандал — могла же помягче ответить, поосторожнее, зная, что именно может вызвать его злость. Может быть, это я такая резкая?

И вот если бы в тот момент психолог подвел ее к мысли, что никакая резкость не может провоцировать битье лица и машины молодой женщины, что недопустимо ни в одной из многочисленных вселенных караулить ее у дома и у офиса, а так же ее детей у школы; и нужно только найти максимально безболезненный и короткий выход из сложившейся ситуации, а потом долго и тщательно восстанавливать разрушенную психику — она бы тогда не потеряла еще три года на эти больные игры. Вместо всего этого психолог саркастически заметил:

— Видимо, вы из тех женщин, кто считает «бьет значит любит»?

— Я абсолютно запуталась, у меня как будто сбиты все прицелы и ориентиры.

— Ну, вас же устраивает сложившееся положение?

— В те моменты, когда все хорошо, оно даже похоже на настоящую жизнь. А потом мне приходится спасаться бегством.

— Зато адреналин. Продолжайте жить свою жизнь, раз она вам нравится.

Она ушла и вернулась в свой персональный ад.

Потом возникла попытка общаться с женщиной. Ирина не помнила ее имени, но точно помнила, что та придерживалась метода гештальт-терапии. Ирина так и не поняла, что это такое и с чем его едят, этот гештальт. Но после четырех визитов решительно ничего не поменялось ни в ее восприятии реальности, ни в самой реальности. И не наметилось ни малейших примет того, что это в ближайшем будущем произойдет. Женщина просто молча сидела, кивала, записывала что-то в блокнот, выслушивая долгую унылую повесть жизнеописания. Только под конец четвертой встречи психолог вымолвила что-то вроде «будьте осторожнее, такие мужчины могут оказаться агрессивны и опасны». Да, спасибо за совет, непременно буду.

Ирине из ее сравнительно благополучного настоящего теперь до слез жалко ту, сбившуюся с пути и запуганную девочку из прошлого, какой она когда-то была. И, кроме как принять и обнять себя тогдашнюю, ничего не остается. Слава богу, что прошлое, наконец, закончилось.

Причем закончилось оно, опять же, не само собой. А благодаря другому мужчине, который взял на себя ответственность за судьбу Ирины, со всеми ее, судьбы, корявостями и завихрениями. Оказалось, достаточно пару раз резко поговорить с тем недомужчиной по-мужски (даже не очно, а письменно и по телефону), как его сдуло. И она больше никогда его не видела и не слышала. И искренне надеялась, что его уже нет в живых, и он не сможет искалечить судьбу ни одной другой женщине.

Но прежде, чем встретить своего спасителя, она все же пошла к очередному специалисту.

Перечитав написанное, Ирина заметила, что если излагать последовательно все мытарства, это выглядит так, как будто мыши кололись, плакали, но продолжали есть кактусы, хотя у них давно уже должна приключиться изжога от такой диеты. И вместе с тем что-то изнутри толкало ее, заставляя стучаться в очередные двери. И ждать что их откроют, услышат и дадут то, что она просит — прощение, понимание, принятие, любовь. Кто-то же должен ее научить этому, раз родители и все прочее окружение не донесли эти ощущения раньше.

На этот раз это опять случилась дама — не сановитая, не облеченная регалиями и постами, только-только получившая, собственно, диплом психолога. И в этом Ирине виделся некий залог ее заинтересованности и готовности помочь. Отчасти ожидание оправдалось. Наверное, это оказался самый теплый и искренний человек из тех, что встречались ей до сих пор. Она исповедовала телесный подход. И такой метод тоже показалось новым. Хотя, казалось бы, из каждого утюга уже говорили о том, что тело все помнит и фиксирует, и ничего не проходит бесследно. Но, видимо, Ирина до тех пор умудрялась обходить именно эти утюги.

— Скажите, почему я выбираю для отношений такого странного человека? Я же знаю, что мне больно и плохо с ним. И все равно каждый раз возвращаюсь. Даже уже почти не надеясь ни на что.

— Просто это избегающий тип привязанности. Холодная мама, которой нужен не любимый ребенок, а красивый фасад — нарядная, послушная девочка в чистом платьишке, отличница, пианистка, спортсменка. А что там бушует внутри у девочки, и какие слезы рвутся и прорываются иногда наружу, это ее мало интересует. И потому вы выбираете себе именно таких мужчин, одобрение и внимание которых надо заслужить. И играть в некую игру, правила которой известны только одной стороне. А вам их никогда до конца не расскажут. Более того, он и сам их не знает, сотворяя каждый раз из воздуха новые. Причем воздуха, отравленного ядовитыми испарениями.

— И что мне со всем эти делать? Я теперь навсегда останусь таким вот йо-йо на веревочке? Приди-уйди, поцелуй-пошла вон?

— Для начала прекрасно уже то, что вы все это отчетливо видите. Что вы точно знаете, чего вы НЕ хотите. И постепенно из нежелания придет ощущение того, чего вы хотите. Начиная с самых мелочей. Чего хочет мое тело сейчас? Тепла, холода, поесть, погулять? О чем грущу? О чем горюю? Как я могу поддержать мою маленькую девочку?

— Маленькую девочку? Что вы имеете ввиду?

— Ну вот ту, маленькую Ириночку, которой пять лет, которую мама когда-то так редко обнимала и утешала, и вообще проводила с ней мало времени — вы не можете требовать сейчас от своей мамы, чтобы она как-то долюбила вас, причем именно так, как вам хочется. Но вы можете дать это себе самой. Сама, из своего взрослого состояния. Внимательно прислушаться — чего хочет маленькая девочка внутри меня? На ручки — значит взять себя на ручки. Поплакать — значит, поплакать. Развлечься — повести себя веселиться. Только так вы наконец познакомитесь с собой.

— Вы сейчас рассказываете совершенно удивительные вещи. Я обо всем слышу впервые, и это какая-то параллельная вселенная. Маленькие девочки, типы привязанности…

— Будьте бережны с собой. Вы главная любовь всей своей жизни.

Ирина около двух лет работала с Еленой. И именно Елена поддерживала ее в сложный момент, когда был выкидыш, и Ирина безостановочно неделю рыдала. А потом еще неделю молчала. И еще месяц ходила как в воду опущенная. Но и это со временем прошло и отпустило. Ирину начало смущать то, что разговоры с Еленой все больше напоминали кухонные разговоры с подружкой. Словно все важные установочные тезисы как будто бы прозвучали в самом начале, и они были правильные. Но при этом у самой Елены как-то сильно не складывалась ее личная и семейная жизнь, глаза вечно выглядели несчастными, хотя и смеялись. За фасадом навсегда затаилась грусть и это неизменно фонило во всех разговорах. Кроме того, тезис «все-мужики-козлы» как-то подспудно начал всплывать все чаще. Постепенно встречи становились все более эпизодическими. Ира по-прежнему благодарна за помощь, поддержку, тепло и понимание. Наверное, прежде всего с Еленой она отогрелась и потому смогла встретить и открыться своему второму мужу, который и стал ее спасителем. Но и с ним брак оказался недолгим. Два с половиной года. И снова в открытое плавание…

Последний, кого стоило бы упомянуть в этой главе — один престранный тип. В тот момент Ирина подумала, что ей нужен специалист-мужчина, чтобы беседы опять не скатились в женские посиделки. Она целенаправленно искала мужчину-психоаналитика и, конечно же, нашла по рекомендациям. Само здание, в котором они встречались, уже наводило тоску. От помещения еще слегка веяло былым величием, но в настоящем осталось лишь что-то холодное, неприбранное, неопрятное, продуваемое со всех сторон, с пылью и сквозняками из всех щелей. Что-то плохо освещенное и еще хуже вентилируемое. Если бы Сергей Лукьяненко взялся описывать эти коридоры, он наверняка населил бы их сумеречной нечистью.

В одной из таких комнатушек она раза четыре встретилась с К. Тот неизменно сидел в углу, насупившись как сыч. Не допускал начала сессии ни минутой раньше и ни минутой позже ее завершение. Оплату обязательно наличкой он обосновывал так: «Вы потратите время и силы на то, чтобы снять эти деньги с карты и тем самым повысите для себя ценность нашей встречи». Несколько кудрявое объяснение, но допустим. Он молча сидел пятьдесят минут из тех пятидесяти пяти, что они разговаривали. Точнее, она говорила. А он молчал, как будто дал обет, и это его делало неприступным, непроницаемым, как рыцаря, закованного в латы. На таком фоне Ирина чувствовала себя совершенно обнаженной. Тем более, что ни разу ни на один вопрос, касавшийся его лично, даже самый нейтральный, психолог не ответил. Однажды, когда она вошла, то увидела на коленях К. книгу обложкой вниз.

— Что вы читаете?

— А почему вы спрашиваете?

— Мне хочется знать, что вас интересует в данный момент.

— Какое отношение это имеет к вашей собственной ситуации?

— Возможно никакого, а возможно будет созвучно моему состоянию.

— Это просто книга, она вас совершенно не должна волновать. Зачем вы хотите прорваться в мой мир, разве вам недостаточно собственного?

Каждый раз подобные диалоги здорово выматывали. Они создавали ощущение хождения у запертой двери.

Последнее, что окончательно доконало, это эпизод со стаканом воды. Поскольку Ирина говорила много, она каждый раз наливала себе стакан теплой воды из чайника, стоявшего в углу. И в последнюю встречу К. сказал: «А вы знаете, что вот это одеяло, в которое вы вечно кутаетесь (а за окном декабрь и сквозняки) это вообще-то образ материнской утробы. А вода, которую вы всегда пьете — это материнское молоко. И будьте добры, в следующий раз самостоятельно себя им обеспечить. Я больше не буду вам его предоставлять».

Окончательно уверившись, что мир в его лице сошел с ума, она все же постаралась оставить ему шанс как-то отыграться в дальнейшем.

— Я хотела бы сделать перерыв на месяц, потому что новогодние праздники меня всегда разоряют. И к середине января я посмотрю на свое состояние, моральное, финансовое, и напишу вам.

— Нет, перерыв делать нельзя! Это терапия, это важно! Вы должны найти деньги и продолжить ее!

И еще долгое пламенное бла-бла-бла. Впервые за все время он превзошел себя в красноречии и многословии. Это окончательно убедило в правильности принятого решения. Пусть пьет на здоровье свое молоко сам.

Это все напоминает артиллерийскую пристрелку. Вот так — промах. Ближе. Так слишком близко. Снова промах. Дальше. Слишком далеко. Какое-то внутреннее чутье заменяет ей глазомер и математические выкладки артиллериста. А попасть при этом она должна в себя.

Все эти странные встречи и столкновения кажутся, как будто, ненужными и излишними. Неоправданными. Но каждый раз ею двигало неистребимое желание научиться выстраивать эти самые пресловутые и треклятые личные отношения. Так, чтобы они случились гармоничными, непротиворечивыми и не сжигали напалмом все живое вокруг и ее саму изнутри. И для этого требовалось, прежде всего, выстроить отношения с самой собой.

И вот, наконец, только с седьмым человеком она смогла поговорить по душам. С ним можно материться и рассказывать анекдоты. Можно плакать. Можно быть слабой и косноязычной. И в любом состоянии находить поддержку и не ждать подвоха и какой-то игры. Искренность выкручена на максимум.

Той осенью она впервые побывала в трехдневном ретрите. И главное впечатление, которое гораздо позже смогла сформулировать — возможность доверять и быть открытой в том пространстве. Как будто вся остальная жизнь абсолютно не предполагает доверия. И только там, в специально отведенном месте и в специально установленное время, можно существовать простым, открытым и доверяющим. Какая-то резервация доверия. И выносить это состояние за пределы опасно прежде всего для тебя самого. Почуют — сожрут. Как вкусняшки нужно прятать перед приходом излишне прожорливых гостей, так приходится скрывать свои искренние чувства, чтобы не оказаться поглощенной.

И вот здесь и сейчас, на каждой сессии с А., она как будто снова получала доступ в резервацию. Хотя бы на час. Хотя бы раз в две недели. Встречи с собой и с доверием к миру.

Глава 8

Страхи.

Мне недавно вытащили метафорическую карту. На ней довольная собой и жизнью девушка в ярко-красном платье в горох окружена пыльно-пушистыми шариками. Трактовка предполагала, что это на самом деле страхи, которые пора перестать кормить. Но неужели я зря их так долго откармливала? Пусть теперь оберегают меня. Служат, черт побери. Охраняют мой покой.

Какой из них самый страшный? Наверное тот, в котором я боюсь остаться нереализованной. И оборотная сторона этого серого пыльного комка, который сжимается у тебя в животе — получить по башке именно за реализованность. Проявленность. За то, за что можно отхватить кучу критики и хейта. В итоге остается какой-то тончайший мост над пропастью — Сират, а он, как известно, не превышает размеры волоса и острия меча. И идти по такому мосту довольно страшно. Но не идти — еще страшнее.

Реализованность для меня — это прежде всего написание текстов. Еще пение, наверное. Но тексты первичны. Сначала было слово. И слово было корявое. Но молчать не осталось сил, иначе разорвало бы. А кому ты нужна, в клочья разорванная? И правда, никому. Ни себе, ни людям.

Когда-то мне до дрожи в коленях хотелось работать с маленькими детьми. Но вместо этого я, стиснув зубы, пошла в офис, перекладывать бумажки. Выдержала несколько лет, ушла и все же реализовала мечту. Наполнилась и переполнилась этим до краев, почувствовала, что мне достаточно, и со спокойной душой отпустила «детский» сюжет.

Сочинять тексты мне нравилось чуть ли с того момента, как научилась писать (старшие сестры обожали играть в школу, а я охотно изображала ученицу). Но последний раз я что-то писала лишь в выпускных классах, и потом надолго забросила. Пришлось пережить целый ряд событий, одно другого тяжелее (пандемия, замершая беременность, развод), чтобы получить толчок написать хоть строчку и показать ее кому-то, кроме моего кота. Коту, кстати не зашло.

Что там еще есть, по мелочи? Страх остаться одной? Но я почти никогда не жила одна. Отнюдь не всегда с тем, с кем хотела бы быть. Но не одна точно.

С другой стороны, у страхов есть и защитная функция. Не стать автором шедевра, но по крайней мере не считать себя чертовым гением, и не кричать об этом на каждом углу, рискуя, в конечном итоге, оказаться настигнутой жестоким прозрением и разочарованием.

Не делать то, что тебе хочется, но зато всегда иметь возможность утверждать, что ты просто винтик в огромной бездушной системе. Устраивать всю эту дичь со странными офисными заморочками, иерархиями и т. п.

Не работать с детьми, но зато ни один ребенок не пострадает от причиненного тобой добра.

Короче, выгоды весьма сомнительны. Но страхи как-то так ловко их вуалируют для сознания, что те кажутся вполне достойными призами. Наверное, нужно их поблагодарить за защиту. И пойти дальше.

Все, что просится наружу и хочет быть высказанным и сделанным, должно быть высказано и сделано. Теперь я живу по этому принципу. И пока он меня не подводил.

Глава 9

Эта встреча с А. далась ей как-то особенно нелегко. Точнее, даже не сама встреча, а тот ряд событий, который предшествовал, и каждое из них ощущалось эмоционально затратным, причем шли события плотной чередой, одно за другим.

— Здравствуйте, ой как душно здесь у вас, давайте откроем окна! — затараторила Ирина, едва появившись в кабинете.

— Да, давайте, я только уберу цветок с окна — мужчина несколько ошалел от ее неожиданного напора и бережно, Как Леон-киллер свою аглаонему, переставил горшок подальше от сквозняка.

— Да, убирайте скорей, а то тут просто нечем дышать! — продолжала распоряжаться Ирина.

— Я схожу покурить, если вы не возражаете, у нас в запасе еще есть минут десять.

— Да, идите курите, — великодушно разрешила она.

Пока А. вышел, она налила себе чаю, забралась с ногами в кресло, глубоко вздохнула и только тут подумала, что, пожалуй, это не совсем адекватное поведение — подобным тоном распоряжаться в чужом пространстве. Это смотрелось довольно нелепо и агрессивно с ее стороны.

— Простите, что я такое невменько сегодня, — сказала Ирина, когда А. вернулся в кабинет.

— Хорошо, что вы это замечаете.