Чудак — человек. Повесть и рассказы

Сейчас Николай Алексеевич Вяткин часто вспоминает то романтическое время своей юности, когда его душа была отстранена от всего мелкого, житейского и пустого. Когда ему ясно виделись далекие цели, а планы выстраивались так, что с течением времени должны были дать богатые плоды. Его мозг в то время был перегружен разного рода яркими впечатлениями на грани слезного восторга, но поделиться ими почти всегда было не с кем. Все люди кругом казались ему излишне простыми, неспособными углубиться в тайны человеческого духа. Николай не видел равного себе среди своих сверстников и считал, что, наверное, это так и должно быть, потому что он человек исключительный.

Помнится, он в те годы постоянно был в кого-нибудь влюблен. В большинстве своем это были рано созревшие школьные подруги. И только однажды он случайно познакомился с настоящей зрелой женщиной.

Так случилось, что в это время у Николая тяжело заболела младшая сестра, и поэтому он после школы часто заходил в местную аптеку на Советской улице. Аптека располагалась на втором этаже красивого деревянного здания, построенного каким-то известным купцом в восемнадцатом веке. Там был высокий белый потолок, украшенный гипсовой лепниной, яркий свет из окон и своеобразный запах лекарств. Галина Николаевна, так звали молодую симпатичную аптекаршу, обычно появлялась из-за стеклянной перегородки после того, как со скрипом закрывалась входная дверь. Она подходила к маленькому окошечку в нижней части рифлёного стекла и мягким голосом спрашивала:

— Что вам нужно, молодой человек?

После чего впечатлительный школьник Николай непременно терялся и, вынимая из глубокого кармана брюк мятый рецепт, неуверенно произносил:

— Вот, тут написано.

— Все то же самое? — с улыбкой спрашивала Галина, читая рецепт.

— Да, то же… то же самое, — краснея, отвечал он.

— Сейчас принесу, подождите немного.

Она, шурша белым халатом, скрывалась за перегородкой, что-то передвигала там, открывала и закрывала, а Николай терпеливо ждал, когда она появится вновь. И это ожидание почему-то было сродни ожиданию чуда. Вот сейчас, вот сейчас она появится снова, и ему будет нужно только поднять на нее глаза, только решиться посмотреть на нее так, как он смотрит на соблазнительных девочек в своем классе. И она все поймет. Его глаза расскажут ей, как он безнадежно влюблен в нее. Его глаза такие большие и такие ясные, что в них нельзя скрыть обожание.

— С вас четыре рубля семьдесят шесть копеек, — звучит голос Галины за стеклом. Николай роется по карманам, спешит и забывает, что деньги во внутреннем кармане пальто, там же, где новая черная авторучка.

— Вы будете расплачиваться, молодой человек?

Николай дрожащей рукой, вспотев от волнения, отдает деньги Галине и, забрав лекарства, направляется к двери. Дверь равнодушно скрипит, открываясь, а Николаю хочется плакать. Он снова не смог поднять глаза на Галину. Он слабый, он нерешительный.

Конечно, Николай не мог тогда предположить, что всего через два с половиной года, в самый канун новогоднего праздника, когда он появится на дне рождения у своего бывшего одноклассника Бори Смагина, там окажется аптекарша Галя, которая сразу же обратит внимание на высокого, очень худого и очень привлекательного юношу. Что в конце декабря вдруг начнется оттепель и от этого у всех присутствующих на празднике будет весеннее настроение. Потом Николай выпьет бокал красного вина, закусит горячими пельменями, и через какое-то время вся компания выйдет из-за стола на улицу. Кто-то будет кидаться снегом, кто-то смеяться, а он будет смотреть на Галю влюбленными глазами и думать, что настал тот момент, когда может свершиться чудо.

В это время откуда-то сбоку маленький ком снега прилетит ему в ухо, и от этого в голове у него зазвенит, как в пустой морской раковине. Потом захмелевший Борис принесет откуда-то ружье, чтобы выстрелить в воздух восемнадцать раз, соответственно знаменательной дате, но успеет нажать на курок только один раз, после чего его скрутят испуганные соседи. А Николай с Галей в это время почему-то окажутся рядом в тени сенного сарая. Они долго в странном молчании будут смотреть друг на друга. Потом он возьмет ее руку в свою и поднесет к горячим губам. Не поцелует даже, едва прикоснется к её тонким пальцам и ощутит их тепло. И это будет только начало, только первый шаг к настоящему сближению, к настоящей любви. После этого Галя неожиданно приблизится к нему, ее кудри скользнут по его лбу, а влажные губы прильнут к его губам. Галя и Николай не скажут друг другу ни слова, но все будет у них именно так, как он мечтал два года назад. После этого сладкая печать первого поцелуя будет ощущаться Николаем несколько дней. Запомнится ему и влажный сумрак той ночи, и чей-то громкий смех, и звук выстрела, и даже запах сена. Вообще, вся эта ночь будет напоминать Николаю праздничный фейерверк, вся будет казаться необычной. И как-то логически не свяжется с этой ночью то обстоятельство, что объект его первой любви, такая милая и изящная женщина, оказывается, живет на квартире у обыкновенной местной старухи, что она питается вместе с ней и спит на железной кровати возле лестницы ведущей в подвал. Убожество этой комнаты поразило Николая больше, чем ружейный выстрел в ночи. Не верилось, что такая тонкая и своеобразная девушка прожила здесь три года после медицинского техникума.

Когда он впервые зашел в комнату Галины, то долго не мог успокоиться. Ему почему-то казалось, что Галя должна жить иначе. Красочнее и ярче. Ведь у нее такая искренняя и чувствительная душа. А это значит, что она достойна более привлекательного, более приспособленного для проживания молодой женщины жилища. Правда, сама хозяйка квартиры проводила большую часть времени в подвале, где ткала на деревянном станке цветные половики, и поднималась наверх только поздним вечером, неся перед собой керосиновую лампу, отчего ее лицо напоминало Николаю одну из картин Рембрандта, которую он однажды видел по телевизору.

Чтобы не казаться слишком скованным и молчаливым, Николай иногда спрашивал у старухи, как у нее здоровье, сколько половиков она выткала за последнее время. На что старушка с охотой отвечала, что дела у нее сейчас идут неважно, потому что ниток хороших в продаже не стало, но терпение у нее еще есть, есть еще терпение. Она без дела не сидит, хотя уже немолодая. Она с детства приучена трудиться. Потом старушка, вздыхая, проходила мимо, опираясь руками то на стул, то на кровать. Добиралась таким образом до дивана и облегченно располагалась на нем для чтения газет. При этом она как-то особенно шумно разворачивала страницы газеты, кряхтела и охала. Разговаривать при ней в это время было неловко, хотя в доме старухи Галина и Николай и так всегда разговаривали полушепотом. Старушка уверяла, что очень плохо слышит, но, между тем, когда их разговор касался чего-либо очень личного, можно сказать, интимного, она, не смущаясь, кривила рот в старческой улыбке. Могло показаться, что ветхая с виду старушка прекрасно слышит каждое слово и как раз для этого появляется из своего подвала, а газету держит в руках для отвода глаз. Галя была со старушкой любезна, можно сказать, предупредительна, но за глаза отзывалась о ней нелестно, уверяла, что она может быть и злой, и ехидной, и подозрительной.

В девять часов, перед сном, старушка грела чай, приносила с улицы сливочное масло, с порога (от двери на улицу) — козье молоко. Из старого посудного шкафа вынимала сахар и печенье. Потом приглашала Николая с Галей к столу, жалуясь при этом, что все в России стало сейчас очень дорого, хотя жить пока еще можно, терпение у народа еще есть. На это приглашение Николай обычно отвечал поспешным отказом. Говорил, что уже собрался на улицу и вообще он только что дома поел.

Потом они с Галей выходили на прогулку. На улице первое время Николай чувствовал себя скованно. Говорил мало и путано, потому что не мог до конца расслабиться. Зато Галина не умолкала ни на минуту. Из ее речи становилось понятно, что она в последнее время много читает, что она уже многое повидала в жизни, поэтому ее рассказы казались Николаю интересными. Ему представлялось, что он никогда не научится так красиво и легко говорить, так звонко и правильно произносить слова, так заразительно смеяться. Искусство непринужденного разговора, как искусство плетения корзин, казалось ему недоступным. В это время он искренне завидовал начитанности Галины, ее уму и той изящной непосредственности, с которой она излагала свои мысли. К тому же Галя была красива. Очень красива. Ее густые волнистые темно-каштановые волосы непокорным потоком струились на плечи из-под норковой шапки, щеки горели на ветру ярким румянцем, а большие синие глаза весело и выразительно блестели. Если бы она жила в каком-нибудь большом городе, то вероятно, имела бы массу поклонников. Когда он украдкой смотрел на нее в такие минуты, ему казалось, что она заслуживает более красивой жизни, которую он никогда не сможет устроить для нее. А значит, он ее не заслуживает. Галя во многом если не во всем выше его на голову. Он — невоспитанный, неловкий и скучный, да еще и много моложе ее, а она — удивительная и таинственная. Он — как все. Она — исключение.

Дошло до того, что когда Галя искренне призналась, будто никогда не писала стихов, что не любит ни Ахматову, ни Пастернака, он ей не поверил. Особенно трудно было свыкнуться с тем, что и музыка ее не трогает глубоко, что при всей своей исключительности ничего реально подтверждающего эту самую исключительность в ней нет.

Но, как это ни странно, Николай каждый день открывал в ней что-нибудь новое. То находил, что у нее идеальная фигура и римский профиль. То был удивлен ее памятью, когда она вдруг начинала вспоминать даты каких-нибудь значительных событий из истории России, то — гибкостью ее тела, то детской непосредственностью, то звонким голосом…

Однажды на дискотеке они долго танцевали вместе. Он видел перед собой ее красивое лицо, иногда щекой касался ее волос, которые пахли зимней свежестью и еще чем-то томительно дорогим, но неуловимым. Ощущал под своими руками ее теплую упругую талию, а вместе с талией каким-то странным образом — все ее тело, слегка покачивающееся в такт шагам, в такт музыке, вслед за мигающими со всех сторон огоньками. И ему казалось, что музыка в тот вечер была волшебная и освещение тоже было волшебным. Что оба они прекрасно выглядят в искрящемся полумраке зала. Вот только во время танца он снова не решился ничего ей сказать. Все хотел наклониться к ее розоватому уху и признаться, что много думает о ней, что долго не может уснуть, но при этом ему ничего от нее не нужно. Совершенно ничего. Он не имеет права чего-либо требовать от нее. Он не заслужил. В этом смысле его любовь трагически чиста и возвышенна, как в той песне, которую поет Евгений Мартынов. У Мартынова все песни такие печальные, как сама жизнь, как истинная любовь. Когда Николай слушает их, у него по спине идут мурашки, а в горле появляется ком. Но это, скорее всего, не слезы, даже не слезный восторг, это какое-то трагическое благоговение. Примерно так же действуют на него песни, написанные на стихи Марины Цветаевой. Он как будто чувствует в них звучание серебряных струн или пение органа — странный, далекий, космический смысл. Некий гул вселенной, странные волны наплывающей вечности, кристальную чистоту горных вершин.

В танце с Галей Николай ощущает себя счастливым человеком. Он такой же, как она. В танце они — одно целое.

Но кончалась музыка, танцующие расходились в разные стороны и, оставшись наедине с Галиной, Николай снова не знал, что ему говорить, как поступить, куда деть свои худые неуклюжие руки. Он чувствовал, что должен как-то развлекать Галину, о чем-то с ней беседовать, но уже при одном взгляде на нее Николая почему-то охватывал страх, в голове становилось пусто, и он не решался что-либо произнести. Было такое ощущение, будто он боится ее, не может привыкнуть к ее лицу, к ее большим синим, все понимающим глазам. Но однажды он все же набрался смелости и произнес:

— Можно сказать тебе комплимент?

— Скажи, — ответила она.

— Ты самая красивая женщина в этом зале. И самая стройная.

— А хочешь, я тебя удивлю? — продолжала она с улыбкой.

— Удиви, — растерялся он.

— Я знаю об этом.

После её ответа Николай снова надолго умолк, и ему показалось, будто он сказал очередную глупость. Не следовало этого говорить. Это банальность.

В общем, чем больше времени проходило после их знакомства, тем отчетливее в нем прорастало чувство странной обреченности. Да, он очень любит, он обожает свою синеглазую аптекаршу, очень ценит ее снисходительную ласку, он готов слушать ее голос ночи напролет, но, к сожалению, он твердо знает, что она ему не пара. Он ее недостоин. Даже когда звучит музыка и все танцуют, когда в зале пахнет хвоей от новогодней елки и озорные разноцветные огоньки бегут по стенам, даже если все кругом счастливы, — он ее недостоин. Он никогда не сможет сравняться с ней.

Но главная суть даже не в этом. Суть в том, что рано или поздно он ей надоест, и тогда разрыв между ними будет очень горьким, очень обидным и незаслуженным. Пусть лучше произойдет это сейчас, когда все только начинается. Так ему будет легче. Так он сможет быстрее преодолеть свою боль.

И это произошло. Они шли по хрустящей от мороза белой дороге. Они долго молчали и вдруг Галина остановилась, сгребла с невысокого забора мягкий вчерашний снег и смяла его в узкой ладони. Николай увидел, как из гладкого розоватого кулачка Галины беззвучно закапала талая вода. Потом Галя холодно посмотрела в покорные глаза своего юного спутника и со вздохом сказала:

— Вот и пришла холодная зима. Очень-очень холодная зима.

Из ее руки в это время пролилась тоненькая струйка талой воды.

— Сейчас будет только ветер и снег. Только ветер и снег, — продолжила она начатую фразу.

Потом немного постояла молча, бросила остатки снега себе под ноги, спрятала озябшие руки в пуховые варежки и сказала, что ей срочно нужно на вечеринку к старой сотруднице по работе. Там она пробудет совсем недолго, но лучше ее не ждать. На улице холодно. Да к тому же у нее сегодня плохое настроение. Она какая-то сама не своя. Зимой это с ней случается порой, особенно если дует ветер, если ее знобит, как сейчас. И Николай сразу понял, что снег в ее руке — это тот самый знак, которого он так боялся. Она еще ничего не сказала ему, а он уже обо всем догадался… Галя не желает больше видеть его. Он кажется ей таким же холодным, как вчерашний снег.

Больше он к Гале не приходил. Ему было очень горько, одиноко, обидно, но он переборол себя, потому что знал: так надо. Это его судьба. Это его карма. Так должно было случиться. И когда, примерно через год, будучи студентом педагогического института, он случайно встретился с Галей, то снова не решился с ней заговорить, хотя она, кажется, посмотрела на него с явным интересом.

В следующий раз они встретились уже через несколько лет за длинным праздничным столом у общих знакомых. Встретились, надо сказать, совершенно случайно. Она была замужем, он — женат. И разговор у них получился непринужденным и простым, как у зрелых людей, которые кое-что уже понимают во взрослой жизни.

Между прочим, Галина спросила тогда:

— Почему ты больше не пришел?

— А ты ждала? — удивился он.

— Как тебе сказать. Я плохо себя чувствовала в ту зиму. Даже лежала в больнице с воспалением легких… А ты, видимо, нашел себе другую, да?

— Нет, — ответил он.

— Тогда почему не приходил больше?

— А помнишь…

— Что? — попробовала уточнить она.

— Помнишь, ты взяла в руку снег?

— Снег? — переспросила она.

— Да. Снег, — повторил он.

— И что?

— Ты сжала его в кулачке и сказала, что наступила зима. Очень — очень холодная зима… Помнишь?

— Нет, — чистосердечно призналась она.

— Твоя рука была тонкой, пальцы розовые от мороза. А в глазах… В глазах сквозило равнодушие… Я расценил это как намек на разрыв. Намек на то, что между нами все кончено. Остался только холод.

— И что?

— Я понял…

— Что ты понял?

— Что ты меня больше не любишь, — пояснил он.

— А ты любил меня? — удивилась она.

— Я любил. Я очень любил тебя, — ответил он. — Но большая любовь всегда сковывает. Мне не хватало смелости признаться тебе в этом, рассказать обо всем, что я чувствую.

После этого она удивленно покачала головой, озорно и с любопытством глядя ему в глаза, а потом с ироничной улыбкой заключила:

— Ты страшный человек!

Ее русые кудри были так же пышны, как прежде, густые серые ресницы соблазнительно вздрагивали, синие глаза блестели. «Нет, я, определенно, не смогу понять эту женщину», — решил про себя Николай и отрешенно вздохнул.

— А твоя нынешняя жена, — спросила Галя с таинственной улыбкой. — Она тебя понимает?

— Надеюсь.

— А как ее звать?

— Анастасия. Мы…

— У вас большое домашнее хозяйство? — не дав ему договорить снова спросила Галина.

Он удивленно посмотрел на нее и ничего не ответил. Ему показалось, что в голосе Галины появились ироничные нотки, и на какой-то момент он почувствовал себя тем самым мальчиком, который пришел в аптеку за лекарствами для больной сестры.

Трясина

Откровенно говоря, проживая в сельской местности с молодой женой, сельский учитель Николай Алексеевич Вяткин долго не хотел заводить домашнее хозяйство. Ему хотелось выглядеть интеллигентным и свободным, как все культурные люди, которых он знал в городе, когда учился в институте. Его миловидная и полненькая жена, которая в юные годы чем-то напоминала ему аптекаршу Галину, научилась готовить пирожки с грибами, сдобные булочки и крендели, а Николай все чаще и все увереннее стал говорить ей о пользе капустных салатов, о свежих фруктах и овощах. Он уверял молодую жену, что обожает постную пищу, но в его представлении она почему-то ассоциировалась с наличием разных экзотических продуктов, что было не совсем уместно в вятской глуши. Потом он почему-то вспомнил о закуске с помидорами и хреном, которую все местные жители называли просто «хренотёром», о печеных яблоках и пареной репе. При этом Анастасия слушала его и молчала. Он расценивал это молчание так, как будто она не до конца понимает, о чем идет речь. И он повторял:

— В наших условиях, Настя, закуска на основе хрена и томатов может заменить все. Полезнее этой закуски ничего на свете нет. А самое главное, эту приправу можно употреблять с чем угодно… С хлебом, с картошкой, с макаронами. Она возбуждает аппетит и вообще…

— Да. Я понимаю, — уклончиво отвечала Анастасия.

— Вполне возможно, у нас здесь будет много хороших друзей, которые начнут приходить к нам в гости. Мы наготовим бог знает сколько этой самой закуски, этой вкусной приправы, а потом будем угощать ей наших новых знакомых… Я познакомлюсь со всеми интеллигентными людьми в здешней округе и постараюсь стать для них душой общества. Ведь есть же здесь какое-нибудь культурное общество. Как ты полагаешь? Прозябать без дела я не собираюсь. Интересные люди начнут бывать у нас, мы — у них. Мы будем беседовать о музыке и литературе, о живописи и философии. Только надо запасти побольше хренотёра. Хренотёр он…

— Ну о чем ты говоришь, Коля! — вдруг остановила его Анастасия.

— А что?

— Неужели ты собираешься принимать гостей без мясных блюд? Это же неприлично. И вообще, ананасы, хренотёр, интеллигентные друзья. Вздор всё это! Фантазии… А для того чтобы иметь много мяса, надо просто купить и вырастить поросёнка, как мои родители… Вот и всё.

— Может быть. Может быть, в чём-то ты и права, но я больше не собираюсь отмечать все праздники только с твоими весьма невоспитанными братьями.

— А чем мои братья плохи? — удивилась Анастасия.

— Ты знаешь сама, — уклончиво ответил он.

— Чем же?

— Когда они приходят к нам в гости, — запальчиво начала Николай, — я перестаю чувствовать себя хозяином этого дома… Я тебе не говорил, но буквально вчера твой старший брат Фёдор бесцеремонно подошел ко мне в магазине, дёрнул меня за рукав и попросил добавить тридцать рублей на пиво… Там была огромная очередь, и все люди это видели. Я, конечно, дал ему тридцать рублей, но что после этого обо мне подумали люди? Они могли подумать, что я и этот лохматый человек чем-то связаны. Что мы с ним давние друзья… Он, конечно, сильнее меня физически, я не сомневаюсь. Но кто позволил ему этим пользоваться? В таких вещах со мной шутки плохи! Да-да! Он не знает, но я когда-то боксом занимался. И если я рассержусь… Если я рассержусь… Почему ты улыбаешься, Настя? Это вовсе не смешно.

Анастасия в это время отвернула от мужа лицо, но улыбку скрыть не смогла.

— Помнишь, я показывал тебе синяк на правой руке, — продолжил между тем Николай, — это я ломал кирпичи ребром ладони… И вообще, если мне надеть фуфайку на два размера побольше — у меня тоже будут широкие плечи. Но это ещё не даёт мне права быть грубым. Грубым и бесцеремонным… Я тоже могу много выпить, однако же не пью лишнего.

— А при чём здесь фуфайка, Коля?

— Я говорю не о фуфайке. Я говорю о человеческом достоинстве. Как ты не понимаешь? Я говорю о высоком чувстве долга, о нравственности. Даже живя в этой глуши, в этом гиблом месте, мы не должны терять лицо и стараться, по возможности, ставить перед собой большие цели. Мы должны бать выше жизненных мелочей.

Анастасия Павловна с грустью смотрела на мужа и думала о том, что он, должно быть, ещё не понял до конца сути сельской жизни. Он не совсем верно видит реальность. Он романтик.

Закончив говорить, Николай начинал готовиться к урокам, что-то сосредоточенно писал в толстой тетради, заглядывал в учебники, проверял, уточнял, а его жене от тоскливого безделья хотелось поскорее одеться, выскочить на улицу и бежать-бежать куда-нибудь вдоль высокого забора. Потом остановиться на берегу реки в прошлогоднем репейнике и выплакаться навзрыд обо всём на свете. После пролитых слёз у неё светлее становится на душе. В детстве ранней весной у Насти уже случались приступы меланхолии, но тогда они быстро заканчивались, а сейчас иногда продолжались подолгу и казались совершенно беспричинными.

Плохое настроение покидало Анастасию, когда они с мужем отправлялись в кино или просто гуляли на улице под луной, взявшись за руки. Он рассказывал ей о школе, о том, что у них сейчас новый завхоз, с которым очень трудно найти общий язык. Хотя это сейчас не так важно, потому что дрова на будущий год им уже привезли, осталось только расколоть их и сложить в поленницы. Анастасия Павловна в свою очередь говорила о том, что в бухгалтерии сейчас тоже стало трудно работать. В детском санатории на кухне не хватает посудомоек и разнорабочих, их заменяют медсёстры и бухгалтеры. Из её речи выходило так, будто всё в этом детском учреждении скоро будут делать медики и экономисты: колоть дрова и ездить на лошади за хлебом, кормить свиней и чистить за ними навоз.

В местном Доме культуры, куда они приходили, чтобы посмотреть новый иностранный фильм, почти всегда было холодно и сильно накурено. Над сценой, под самым потолком, висел неширокий, но очень длинный плакат, изображающий краснолицего землепашца, трактор и волнистое жёлтое поле, уходящее за горизонт. В ожидании кинофильма немногочисленные зрители привычно лузгали семечки и плевали на пол. Из тёмного угла за портьерой сильно пахло мочой, а под ногами даже во время сеанса бродило какое-то мохнатое животное и угрожающе рычало. В общем, к концу кинофильма молодые супруги так застывали, что до самого дома бежали вприпрыжку и радостно повизгивали от предвкушения ожидающего их домашнего тепла.

Отогревались на кухне за чаем. От прогулки по холодной осенней улице у них горели щёки и неподдельной радостью светились глаза. Хотелось подольше удержать эти счастливые минуты. Николай обнимал жену, наклонялся к её розоватому уху и начинал говорить ей ласковые слова, примерно такие же, какими выражаются главные герои в фильмах о любви. Она слушала его и улыбалась. Он дотрагивался рукой до её румяной щеки и почему-то сразу вспоминал новогодний праздник из далёкого детства. Детство сейчас представлялось розовым и румяным, как спелая антоновка. И чем дальше оно уходило, тем всё отчетливее была по нему ностальгия.