- -
- 100%
- +
— Анастасия, как ты думаешь, в жизни есть какой-нибудь смысл? — вдруг спрашивал он.
— Никакого, — с улыбкой отвечала она.
— А, по-моему, это слишком категоричное заявление, — с иронией парировал он.
— Нет, нет. Это правда, — продолжала Анастасия. — Иначе писатель Чехов ничего бы не написал. Ну, сам посуди, какой смысл в его «Чайке», в «Трёх сестрах»? Я считаю, что если в чём-то есть настоящий здравый смысл, то его можно выразить тремя словами. А из пустого в порожнее можно переливать без конца.
— Надеюсь, ты этим ни на что не намекаешь?
— Нет. Просто в чеховских пьесах я чего-то не понимаю.
— А я просто считаю их скучными, — соглашался он.
Но весной молодым супругам всё же пришлось купить поросёнка. Тесть настоял. Стал доказывать, что от этого всё равно никуда не уйти. Так принято в селе, так испокон веку заведено. Благо хоть поросёнок попался хороший — гладкий, розоватый, ушастый, чем-то похожий на игрушечного слоненка. Он бегал из комнаты в комнату, мило хрюкал и шумно перескакивал через порог.
— Какой ты шустрый, хрюндя! — приговаривала иногда Анастасия, поглаживая его по белой спинке. Поросёнок при этом недоверчиво мотал головой и убегал от ласк за печку. Анастасия умилённо провожала его взглядом и спрашивала у Николая не то шутя, не то серьёзно:
— Коленька, а Коленька, неужели мы его когда-нибудь зарежем? Он такой милый!
Николай делал удивлённое лицо и отвечал:
— Нет, конечно. Мы будем кормить его до старости, пока сам не умрёт.
— Ну, Коля! О чем ты говоришь…
— И можешь передать своему папочке большое спасибо за подарок. Я не знаю, какова судьба этого зверя в дальнейшем, но в настоящее время мы вынуждены покупать для него молоко. А потом, вероятно, нам надо будет приносить из школьной столовой помои и собирать в лесу жёлуди… Не представляю, как мы докормим его до зрелого возраста. Да ещё, вдобавок ко всему, надо будет набраться смелости, чтобы лишить его жизни.
— Для него нужно будет поставить во дворе хлев.
— Для одного поросёнка — целый хлев? — удивился Николай.
— Но не держать же его на улице!
— Настя, я не плотник, но с завхозом я поговорю. Если, конечно, мы не найдём иных решений.
— А какие ещё могут быть решения?
— Ну, может, отгородить ему небольшую вольеру в лесу. Лес у нас рядом. И пусть живёт себе в родной стихии.
— Но… поросёнок — это не кабан. Он вовсе не настоящий зверь… И вообще, папа говорил, что на первое время ему надо будет купить какой-нибудь крупы.
— Ну что ты говоришь, Настенька!
— Что?
— Ну разве ты не понимаешь, как всё это мелко и глупо. Что это настоящая трясина. Сначала поросёнок, потом курицы, а потом и корова… Да, да! Мы даже опомниться не успеем, как нас затянет в натуральное хозяйство. А натуральное хозяйство — это же настоящая кабала!
— А мне надоела капуста!
— Это ещё не самое скверное, и…
— И разговоры о хренотёре тоже надоели.
Потом всё лето у молодых супругов было много забот о том, чем накормить подрастающего поросёнка. Поросёнок быстро рос и с неизменным аппетитом ел всё, что ему приносили, в том числе и квашеную капусту, и картошку, и хренотёр. Он съел мешок овсяной крупы, съел всю морковь, которую великодушный тесть привёз из своего огорода. Съел всю траву вокруг дома и вырыл в огороде огромную яму, куда в ненастные дни стекала дождевая вода и где не в меру растолстевший поросёнок стал принимать целебные ванны.
Ближе к осени для него два местных прощелыги, большие любители выпить, срубили маленький хлев, в котором поросёнок размещался на ночлег и откуда «рёхал» на случайных прохожих так громко и так сердито, что они испуганно вздрагивали и старались поскорее миновать дом учителя. В общем, Николаю Алексеевичу порой казалось, что они с Настей живут сейчас только для того, чтобы досыта кормить этого проклятого поросёнка, который ничем не собирается рассчитываться с ними за труды.
Да тут ещё тесть подлил масла в огонь. Николай, как обычно при встречах за столом, завёл разговор о низких нравах провинции, о бездуховности и традиционном российском пьянстве. Зашёл весьма далеко, стал цитировать Достоевского и Салтыкова-Щедрина, потом перешёл на Чаадаева. Только тесть на этот раз долго слушать не в меру интеллигентного зятя не стал, сказал, что они с Настей сами ничуть не лучше. Без коровы в деревне живут, можно сказать, никакого хозяйства не имеют. В кои-то веки одного поросёнка завели, зато рассусоливать по пустякам стали большие мастера.
После этого разговора Николай дня два расстроенный ходил, тяжело вздыхал и досадливо морщился. А при случае пасмурно жаловался коллегам по школе, что жизнь в селе устроена ужасно, даже можно сказать, отвратительно.
— Ну, посудите сами, — запальчиво объяснял он, — ведь это каннибализм какой-то. В селе, чтобы хорошо питаться, надо непременно кого-нибудь выкормить, потом зарезать его обыкновенным ножом и съесть… И никто, никто не задаёт себе вопрос: а имею ли я на это право? Ведь кому-то приходится расплачиваться за подобные убеждения своей жизнью… А вы представляете себе, что будет, если все захотят питаться исключительно мясом, как настоящие хищники? По земле потекут реки крови. Каждый будет ходить с ножом или саблей за поясом. И это будет в порядке вещей… Нет, я этого не понимаю! И вообще, чем свиньи перед нами провинились? Объясните мне… Почему мы решили, что этих милых животных лучше всего употреблять в пищу? Вот мне, например, они нравятся, но… вовсе не в виде мяса, а как живые существа. Они удивительно сообразительные, умные и непосредственные животные. Да вы посмотрите им в глаза! У них и глаза такие же синие, как у людей.
Школьные учителя, слушающие Николая в этот момент, одобрительно кивали головами, снисходительно улыбались, тихо переглядывались, но потом хором начинали уверять, что рассуждения Николая Алексеевича в чём-то нелепы и нет в них, к сожалению, никакой тонкой материи, нет правды. Действительно, все хотят жить и дышать, но по давно известным правилам даже в дикой природе сильный всегда съедает слабого. Таков закон жизни.
— Нет, это не закон жизни, — запальчиво возражал Николай. — Это ничем не ограниченный эгоизм, потому что человек вполне способен обходиться постной пищей. Капустой и хренотёром, картошкой и огурцами… Жирная пища — это всего лишь дань традиции. Своего рода убеждённость — и больше ничего. Толстой же, к примеру, мясного не ел, и этот ещё, как его… И Николай Алексеевич вот так вот сразу долго не мог больше вспомнить никого, кто ещё мясное не ел.
Закончилось лето, приблизились первые холода. Потом дождливые дни ветреной осени сменились стойкими морозами, и местные жители приступили к нещадной резке свиней. По выходным дням то там, то сям над тихими улочками Пентюхино вдруг раздавался жуткий предсмертный визг бедного животного, который тут же подхватывался жалостливым воем многочисленных местных собак. Потом громкие крики стихали, и слышен был только гул паяльных ламп, да наплывал откуда-то резкий запах палёной щетины. И только хрячок Николая Алексеевича продолжал жить точно так же, как прежде. Он всё так же много ел, смачно чавкая над деревянным корытом, так же крепко спал в теплом хлеве, а днём лениво разгуливал по пустынному огороду.
Но однажды в субботу, как бы ни с того ни с сего, во двор учительского дома зашли два человека: Трифон Силантьевич Бздюлёв и Андрей Кузьмич Голенищин. У одного из них в руке была паяльная лампа, а у другого из голенища сапога торчал огромный нож. Они пояснили, что Павел Семёнович с ними уже договорился, так что сейчас от хозяев почти ничего не требуется, только небольшая бутылочка за работу. Всё остальное они сами сделают. Тут им помощники не нужны.
Николай со страху как-то не понял сразу, кто такой Павел Семёнович. Потом сообразил, что это его тесть, и побежал на кухню к жене. Взволнованным голосом передал ей, чтобы всем остальным она сама руководила. Он не может. Он в этом беспределе не участвует. Это выше его сил. Анастасия Павловна, по правде сказать, тоже немного испугалась, но бутылку всё-таки нашла и с мужиками о чём-то договорилась.
В это время Николай Алексеевич заперся у себя в спальной комнате, лёг на кровать и накрыл голову подушками. Всё ждал, что ужасный предсмертный крик бедного поросёнка прорвётся сквозь все преграды. Но, к счастью, ничего не услышал и от этого немного успокоился. Пересел в кресло возле окна, выходящего в сад, и просидел так часа полтора.
После привычной для сельского жителя работы мужики на кухне поджарили свежую свиную печень, выпили бутылку водки, о чём-то живо побеседовали с Анастасией и ушли по своим делам, оставив на свежем снегу внушительные кровавые следы от кирзовых сапог.
Несколько дней после этого злополучного события Николай Алексеевич был сам не свой. Расстраивался и переживал, изводил себя жалостью. Анастасия Павловна заметила, как несколько раз он негромко охнул, глядя на алый снег во дворе. Потом Николай из принципа не ел свиное мясо три недели. Но к Новому году всё же не выдержал — расслабился, помог жене прокрутить через мясорубку свиного мяса и настряпать домашних пельменей… А потом, когда пельмени уже были готовы, он, глядя куда-то в сторону, несмело осведомился у жены, не мучился ли перед смертью бедный поросёнок? Что об этом говорили мужики? И Анастасия Павловна, стараясь быть серьёзной, ответила, что Трифон Силантьевич вообще-то большой мастер забойных дел, у него рука лёгкая. От такой руки скотина разом погибает.
Между тем пельмени из свежего мяса получились очень даже вкусные и когда Николай Алексеевич их ел, он никак не мог решить для себя, что для него сейчас важнее — сытость или нравственность? Когда же хорошенько наелся, то понял, что с полным желудком о нравственности рассуждать как-то заметно легче.
Татьяна
Однажды в школьном коридоре Николай Алексеевич случайно увидел молодую и стройную женщину, которая из кабинета директора быстро прошла в библиотеку, неся в руке внушительную папку с бумагами. На молодой женщине был темно-коричневый костюм и черные туфли на высоких каблуках. Это произошло после того, как у него с Настей уже появился первый ребенок, когда его жена сильно пополнела и поблекла.
Вскоре Николай узнал, что эта молодая женщина поступила в школу работать библиотекарем и сразу привлекла всеобщее внимание. Все мужчины в школе стали поглядывать на нее с явным интересом. Не стал исключением и Николай. Он обратил внимание на хорошую фигуру новой сотрудницы, на ее густые русые волосы, на то, как легко и бесшумно передвигается она между кабинетами, как вздрагивают под тонким платьем ее полные ягодицы. У новой сотрудницы школы было тонкое и правильное лицо, большие синие глаза и слегка длинноватый нос, который украшала едва заметная горбинка. Немного погодя Николай узнал, что новую сотрудницу зовут Татьяна, что она только что закончила педагогический техникум, а сейчас поступила в педагогический институт на заочное отделение. Сам того не желая, Николай, когда возникала такая возможность, стал с интересом поглядывать на Татьяну, и постепенно это подглядывание наполнило его душу неким таинственным томлением. Николай понимал, что это не любовь, это не может быть чем-то серьезным, но заставить себя совершенно не обращать внимания на Татьяну, не думать о ней, он почему-то уже не мог. Ему казалось, что эта увлеченность останется для всех тайной, что она когда-то пройдет сама собой и забудется. Так бывает.
Но шло время, и ничего не менялось. Татьяна не выходила у него из головы. Он то и дело вспоминал о ней, начинал фантазировать о том, чем она занимается в свободное время, о чем думает, что читает. В какой-то момент ему стало казаться, что он должен поближе познакомиться с ней, он должен с ней поговорить. Быть может, это внесет ясность в тот образ, который он сам себе нарисовал. Он узнает ее поближе и разочаруется — поймет, что она такая же, как все… Не любовь же это на самом деле… Нет. Так не бывает. Если бы это была настоящая любовь, он бы и думать забыл о своей жене. Но он даже представить себе такое не может. Настя его любит, и ее нынешняя полнота его вовсе не раздражает. Ему даже приятно видеть ее округлые формы, ощущать ее теплую податливость, смотреть в ее лукавые глаза. Он никогда не сможет ей изменить. Нет. Это невозможно.
Но… но если он слегка выпьет, а потом как бы ненароком обратит внимание на Татьяну… Да, если все это произойдет на каком-нибудь празднике или случайной вечеринке — он может сорваться. Такое с ним уже случалось в юности. Впечатление такое, как будто у него от внезапного и полного раскрепощения порой срывает тормоза. Он становится неуправляемым. И в этом состоянии абсолютной свободы он может пригласить на танец любую соблазнительную женщину. Он может смотреть на нее с нескрываемым вожделением, он может даже попытаться прочесть ей свое любимое стихотворение Марины Цветаевой о любви. В такие минуты стихия чувств захлестывает его с головой, и ему начинает казаться, что легкий флирт с красивой женщиной — это не измена. Это случайный, можно сказать, посторонний порыв, дань преклонения перед истинной красотой — больше ничего.
Потом он случайно подслушал обрывки разговора Татьяны с учителем химии Галиной Трофимовной. Татьяна сказала тогда:
— Скучно мне здесь у вас.
— Почему? — переспросила Галина.
— Пойти некуда в свободное время, поговорить не с кем. И так…
Говоря это, Татьяна многозначительно и обреченно махнула рукой.
— Значит, у вас никого нет?
— Нет. Я здесь никого не знаю. Всегда одна.
— В ваши годы, конечно, другой жизни хочется. Я понимаю, — посочувствовала Галина. — А хотите, я познакомлю вас со своим племянником? Он чуть моложе вас, но парень хороший. В институте учится и читает много. Хемингуэя любит, Сэлинджера. Обожает иностранную литературу.
— Не знаю, — ответила Татьяна. — Неудобно как-то…
— Да какое может быть неудобство, в самом деле. Вот в следующий раз он приедет к нам на каникулы, и я с ним поговорю, если вы не против.
— Не знаю даже…
Николай пошел дальше и очень пожалел, что не смог дослушать продолжение этого разговора. Не останавливаться же рядом с женщинами ни с того ни с сего. Это неприлично.
Казалось бы, что тут особенного? Но Николая этот разговор почему-то взволновал. Он дал ему призрачную надежду на легкое сближение с Татьяной, если он проявит решительность, если сможет преодолеть стеснение и скованность. И это сближение не будет изменой. Нет. Просто он слегка раздвинет перед собой горизонты желаний, внесет в свою жизнь некое разнообразие. И Хемингуэя он тоже порой перечитывает. Ему тоже близка американская литература.
Придя в кабинет химии, Николай Алексеевич отпер дверь в небольшую комнату, которую называл лаборантской. Сел там на стул возле окна, облокотился о подоконник и стал смотреть на осенний парк, который обрамляет школу со всех сторон. Сосны в старом парке уже начали сохнуть с вершины, но все еще производили впечатление мощных и красивых деревьев. Густая и яркая хвойная зелень сосен приятно гармонировала с голубым небом, с желтоватыми пирамидами молоденьких берез в подлеске, с проседью осин. Из-за облаков то и дело выглядывало солнце, освещая парк с западной стороны. Но солнечный свет сейчас был слегка серебристым, как бы немного приглушенным и рассеянным. Это был свет осени, которая, как опытный художник, незаметно стала наносить новые мазки на полотно увядающей летней природы. И Николай Алексеевич почему-то вспомнил, что когда-то в молодости прочел роман Уильяма Фолкнера «Свет в августе». Что-то в этом романе его сильно задело, но что именно вот так сразу он вспомнить не мог. Он тут же решил, что этот роман надо бы прочесть еще раз, возможно, сейчас он воспринял бы его по-другому. Особенно то место, где Фолкнер пишет о женщине, которая уже увядает, но никак не хочет смириться с этим увяданием. Как она влюбляется в юношу, который много моложе ее, и этой своей любовью, похожей на последнюю страсть, она делает молодого мужчину по-настоящему счастливым. Он вспомнил, что всё счастье молодого человека в этом романе кроется в безудержной плотской любви, любви греховной и страстной до изнеможения. Это счастье разлито в прощальном свете августа, в свете приближающейся старости, в последних попытках этой незнакомой женщины убедить себя, что не все еще потеряно. Ведь как раз в зрелой женщине и кроется та потрясающая энергия любви, которая идеально соединяет опыт и нетерпение, стремление отдать все другому без остатка, без стеснения и скованности, без лишних раздумий о будущем. И Николай вдруг подумал о том, что он сейчас как та женщина из романа Фолкнера, а новая школьная сотрудница Татьяна — как тот юноша.
Признание
Николай Алексеевич искренне любил свою жену. Его жена была высока, румяна и привлекала той сельской непорочной красотой, которую отличают высокая грудь, широкий таз и те пропорции тела, которыми примечательны гипсовые статуи в тенистых скверах провинциальных городов средней части России. Большими талантами Анастасия Павловна не обладала, зато она умела прекрасно готовить. Работала она бухгалтером в детском санатории, получала за свой труд немного, но умела так одеваться, что всегда производила впечатление милой и привлекательной женщины. Вскоре после замужества она родила Николаю двух курносых девочек. Девочки скоро подросли, и Николай иногда стал видеть в них прежнего себя. От этого взгляда в прошлое порой ему становилось чуточку грустно.
В доме у Николая всё было на своих местах, как положено. В зале стоял прекрасный сервант с хрусталём, на стене висел огромный ковер с оленями, под потолком — люстра с лепным отражателем. Был даже бутафорский камин с нарисованными языками пламени, покрытый всегда тонким слоем пыли. В общем, дом молодых супругов производил приятное впечатление изнутри и снаружи. Да и самого Николая все в Пентюхино считали человеком очень положительным. Во всяком случае, такое он производил впечатление. Никто даже не подозревал, что Николаю давно нравится другая женщина.
Другая женщина, конечно, была красива по-особенному. Она ходила по Пентюхино с гордо поднятой головой. Ее звали Татьяной, и была она чуточку сонной, чуточку медлительной, можно сказать, немного странной. Но эта странность почему-то не умаляла ее достоинств, скорее наоборот, придавала ей некой загадочности, некой тайны. И фамилия у неё была для здешних мест необычная. Её звали Татьяна Стерлядкина. В местной школе она одновременно была секретарем и библиотекарем.
Николай Алексеевич иногда представлял себе, что могло бы произойти, если бы он решился подойти к ней и объясниться. Она, вероятно, тут же кинулась бы ему на шею и призналась, что она готова на всё, лишь бы быть рядом с ним. Но это, к сожалению, невозможно. Он женат, и у него уже есть дети…
Но однажды вечером, когда над осенним селом кружила огромная стая крикливых местных ворон, а задумчивые и ленивые грачи обсиживали маковку полуразрушенной церкви, когда дул холодный северный ветер и моросил нудный мелкий дождь, когда душа обыкновенного сельского учителя сжимается в комок, и он сживается с мыслью, что всё пропало, — Николай решил идти к Татьяне, чтобы объясниться.
В этот ненастный вечер Николай Алексеевич долго сидел в своём кабинете, прислушиваясь к быстрым шагам по гулкому школьному коридору. Потом выпил для храбрости сто пятьдесят граммов спирта, предназначенного для лабораторных работ, закусил рыхлой осенней помидориной, которая завалялась на подоконнике в каморке для инвентаря, и вышел на улицу. В самом начале пути ему казалось, что он идет по улице просто так, без какой-либо цели, что ему ничего не нужно. Просто он должен успокоиться. Но чем свободнее и раскованнее под действием спиртного он становился, тем определённее понимал, что должен пойти к Татьяне именно сейчас, именно сегодня. Он шёл по грязной, усыпанной мёртвыми листьями дороге и чувствовал в душе несокрушимый восторг. Он сможет, он сделает сегодня всё как надо. Он свободный человек. А свободные люди не знают запретов. Ничто не должно его сковывать. Сейчас ему казалось, что его увлечённость Татьяной — это что-то настоящее и большое. И что этой большой увлеченности ему вполне достаточно, чтобы прийти к незнакомой женщине ночью. Он так больше не может: один от осени до осени, от встречи до встречи, от взгляда до взгляда — во тьме, в немоте, в незнании.
Нужно миновать всего несколько мрачных улиц, и он окажется возле дома Татьяны. Она откроет ему дверь, что-нибудь спросит приятным голосом, и он почувствует, что всё сделал правильно. Потом он окажется в её доме, а там светло, тепло и звучит приятная музыка, тонко так звучит, плавно, с трепетным чувством. Должно быть, Чайковский или Мендельсон.
Через какое-то время Николай подошёл к дому Татьяны и в нерешительности остановился. Замер. Сейчас нужно только постучать в высокую дверь. Дверь со скрипом откроется, и он попадёт в земной рай.
Но… в это время им почему-то вновь овладела странная скованность. Неожиданно Николая повело куда-то назад от желанной двери. Он неуклюже переступил ватными ногами, потом сильно пошатнулся и вынужден был схватиться рукой за низенький штакетник палисадника. Постоял, прислушался… Никакой музыки за окнами дома Татьяны не было слышно, зато в палисаднике вовсю цвели розы. Предмет его обожания, Татьяна, сейчас была рядом, а он еле стоит на ногах. Ну надо же! И выпил-то он, кажется, немного, и шёл по вечерней улице прекрасно, но мысли в его голове почему-то странные и отрывочные. Как будто он только что проснулся и не может понять, что к чему.
Николай протянул за штакетник свою неуверенную руку и сорвал в палисаднике самый пышный цветок. Скоро заморозки — всё равно все цветы завянут. Поднёс сорванный цветок к лицу, вдохнул его аромат — и голова у него закружилась. Всё, кажется, хорошо, только стоит ли в таком виде заходить к юной, плохо знакомой ему женщине? Что из этого получится? — неизвестно. И что он сможет ей объяснить в таком виде? Вполне возможно, после его объяснения, она решится поцеловать его, а от него пахнет чёрт знает чем. Размышляя таким образом, Николай, пошатываясь, направился вдоль палисадника направо. Кажется, там, за домом Татьяны, в колхозном поле стоит старый стог соломы. Он только отдохнёт на соломе возле стога, посидит, подышит полной грудью — и у него всё пройдёт. Он снова станет трезв, как стёклышко.
Николай неуверенно направился к манящему стогу. Облегченно сел там, зарылся спиной в сухую солому и начал думать о чём-то важном, что сейчас нужно, просто необходимо, понять. В стогу думать стало хорошо, тепло, уютно, совсем не так, как на холодной улице под дождём и ветром. Только мысли в тепле у Николая стали какие-то сонные, простые, и при этом странные музыкальные волны появились откуда-то. Эти волны плывут к Николаю и захлестывают его, накрывают с головой. Плеск этих волн похож на завывание ветра… И вот из этих самых волн, из тёмной любовной немоты вдруг появилась Татьяна. Она в белом платье, над ней плывут белые облака, под облаками мельтешат белые чайки. Она несёт ему огромный букет алых роз. Он слышит её дыхание совсем рядом, но не может пошевелиться. Должно быть это любовь сковывает его. Он весь горит от любви, только ногам почему-то холодно…
Пробудился Николай Алексеевич от озноба. «Боже мой, я спал на улице!» — тут же подумал он и очень удивился тому, что увидел. А увидел он рыжую траву в капельках росы, увядшие березовые листья повсюду, свои серые брюки и грязные ботинки на ногах, а в левой руке — огромную, полыхающую алым цветом розу. Совсем рядом был дом Татьяны. И, что самое дикое, — из этого дома его давно могли заметить.
И тут он вспомнил всё вчерашнее. Как шёл сюда по тёмной улице, вероятно, пошатываясь и бормоча себе под нос что-то невнятное. Вспомнил как кто-то ветхий и худой попался ему на пути, потом стремительно отскочил в сторону и ждал, пока школьный учитель пройдёт своей дорогой. Какое жуткое, должно быть, он произвёл впечатление! И вообще, к чему вся эта затея с объяснением? От всего этого только болит голова, пить хочется, сыро да холодно.
Николай осторожно поднялся с земли, зашёл за стог, отряхнул с коленей солому и с наслаждением помочился на мокрую листву. Потом долго оттирал концы брюк от грязи и тихо чертыхался.
— Вы что, Николай Алексеевич, никак в лужу вступили? — спросил кто-то сзади.