Чудак — человек. Повесть и рассказы

Новогод

Так в Пентюхино сокращённо называют новогодний праздник не потому, конечно, что есть ещё Первомай и прочие праздники с названием в одно слово, а просто так, ни с того ни с сего.

Новый год Николай всегда ожидает с радостным нетерпением. А как же иначе, ведь это праздник из детства, из той далёкой поры, когда заветный кулёк конфет представлялся вершиной счастья, когда само ожидание манящего кулька наполняло душу так же, как сейчас может наполнить её лишь поцелуй любимой женщины, подаренный случайно между слов в общей праздничной суматохе. И такая женщина у Николая Алексеевича тоже есть — это Татьяна Стерлядкина. Эта женщина празднично красива, восхитительно свободна и удручающе равнодушна.

Когда Татьяна танцует, Николай любуется пленительным полётом её ног, парящими складками её платья, загадочным профилем и глазами, отражающими разноцветные огни ёлки. Его манит к ней, но так танцевать, как Татьяна, он не умеет. Он вместе со всеми топчется на одном месте под музыку Давида Тухманова и видит перед собой внушительную фигуру Анастасии, от которой пахнет духами примерно так же, как из платяного шкафа может пахнуть нафталином. Анастасия улыбается ему, и её щеки от частых морщинок становятся похожими на гармошку. Он тоже силится улыбнуться, но не может и с виноватым лицом понимает, что до настоящего веселья ему не хватает пары рюмочек водки. Вот выпил бы эти сто граммов, съел три-четыре скользких и парящихся пельменя, потом поддел на вилку ядрёный твёрденький огурчик — вот тогда всё было бы в порядке.

Когда музыка неожиданно оборвалась, Николай оставил жену и вышел в фойе отдышаться. Там было холодно, как в погребе, накурено до ощущения тумана, и в этом тумане стояли полукругом какие-то горластые местные мужики. Один из них что-то рассказывал, а остальные громко смеялись. Николай хотел подойти к мужикам, поздороваться и послушать, о чём они говорят, но передумал и прошёл мимо них на улицу. В дверях кто-то обогнал его и, проскрипев по снегу подошвами зимних сапог, заскочил за бревенчатый угол Дома культуры. Николай немного потоптался на крыльце и, сжавшись от холода, проследовал туда же.

За углом Дома культуры скопилось уже несколько мужчин, и все они аккуратно писали в широкую трещину на фундаменте очага культуры. Николаю сделалось неловко, он стал искать глазами туалет, но не нашёл его и решил пройти дальше. Каково же было его изумление, когда, свернув налево, за массивный забор, он неожиданно спугнул там стайку женщин, которые с дружным щебетом тут же упорхнули в новогоднюю ночь, оставив на снегу крупные желтоватые узоры. «Чёрт знает что!» — решил Николай и направился на поиски туалета.

Туалет он нашёл на краю соседнего оврага. Это был маленький покосившийся сарайчик, дверь в который невозможно было открыть, потому что она до половины была засыпана слежавшимся снегом. Николай обогнул ветхий сарайчик с правой стороны и, слегка ссутулившись, справил там малую нужду.

На обратном пути в холодном фойе его остановил Евгений Иванович — школьный физрук. Евгений Иванович был красен как рак, излишне весел и сразу попросил поддержать компанию.

— Тут всего два шага шагнуть до моего дома… Пошли! Чего раздумывать-то?

— Перед женой как-то неудобно, — попробовал оправдаться Николай.

— Берём её с собой! Какой разговор! Настя у тебя баба классная, весёлая. Берём с собой… Ты давай одевайся пока, а я за ней схожу.

После небольшой отлучки в бодрый школьный коллектив, где по необъяснимой праздничной логике было всё-всё и даже чуточку больше того, что требовалось в данный момент Николаю, он по возвращении в Дом культуры почувствовал себя наравне с Татьяной Стерлядкиной. А что вообще должно быть этакого исключительного в солидном мужчине средних лет? На нём был прекрасный новый костюм серого цвета, белая рубашка и галстук в полоску, на ногах Николая были модные итальянские туфли. Николаю на какое-то время даже показалось, что это вовсе не беда, если он немного лысоват. С его задатками грех было не показать себя в хорошем обществе. Вот возьмёт сейчас и пригласит на танец Татьяну. Закружит её, закружит, а потом как бы ненароком покажет ей своё лучшее па. Когда-то он занимался в кружке бального танца и делал успехи. Только бы зазвучала хорошая танцевальная музыка.

И такая музыка вскоре зазвучала. Николай нерешительно поднялся со своего места, подошел к Татьяне и пригласил её на танец одним кивком головы, так как язык у него отнялся сразу же, как только он приблизился к ней. Она тут же поднялась ему навстречу и поразила его своим восторженным видом. У неё блестели волосы и глаза, блестел браслет от часов на руке, шелковое платье с красивыми мелкими складками тоже блестело. Под своими грубыми потными руками он почувствовал её упругую талию, начал вальсировать и с ужасом понял, что не поспевает за быстрым полетом её ног. На бесконечных поворотах его заносит, при этом он вынужден смотреть вниз, чтобы случайно не ступить ей на ногу, потому что всё это мельтешит, кружится и перескакивает с места на место. Вероятно, он бы плохо закончил, если бы вовремя не оборвалась музыка.

После танца у него так закружилась голова, что в первые мгновения тишины он ничего вокруг себя не видел. Наконец перед ним возникло улыбающееся лицо Татьяны. Она о чём-то спрашивала его.

— Да-а? — протянул он в форме вопроса и слегка наклонил к ней голову.

— Я говорю: как вы себя чувствуете? У вас было такое лицо, как будто вы вот-вот упадёте.

— Неужели? Я хорошо себя чувствую! Очень хорошо. Правда, слегка кружится голова. Я давно не танцевал, знаете. Хотя я бы с удовольствием пригласил вас на танец ещё раз, если позволите.

Она удивлённо посмотрела на него и ничего не ответила. Он виновато заморгал, потом холодно поблагодарил её за танец и отошёл в сторону. Нашёл глазами Анастасию и стал пробираться к ней, проклиная себя за ненужную навязчивость. Магнитофон на столе взревел вновь, наполнив зал дребезжанием струн и громом барабанов.

— Что же ты говорил, что танцевать не умеешь? — спросила Николая жена, как только он приблизился к ней.

— Это было моё лучшее па! — пространно выпалил он.

— Какое ещё па? — не поняла Анастасия.

— Да это я так, про себя.

— Ясно, что не про меня… Под сорок лет тебе, Коленька, а ты всё в жмурки играешь. Нехорошо!

Николай сел рядом с женой на холодный диван и понял, что так уже было в его жизни когда-то. Правда, это было очень давно. Тогда к ним в Красновятск привезли какой-то известный иностранный фильм и показывали его два дня в переполненном Доме культуры. Николай запомнил, как жили там на экране красивые и свободные люди незнакомой возвышенной жизнью, и он мечтал, что когда-нибудь будет жить точно так же. Вспомнил, как звучала с экрана чудесная музыка, от которой почему-то хотелось плакать. И как потом вдруг, совсем неожиданно и некстати фильм закончился, со скрипом открылись большие деревянные двери Дома культуры, и потная толпа зрителей вывалилась на тёмную осеннюю улицу, где холод, грязь и высокие покосившиеся заборы. Контраст между фильмом и реальностью тогда Николая поразил.

С горестным чувством Николай поднялся с дивана и снова вышел в фойе. В середине этого холодного помещения всё так же стояли три тощих, подвыпивших мужика и курили, обмениваясь между собой празднично вздорными фразами. «Убого, до чего же убого всё!» — решил в сердцах Николай и повернул обратно, потому что там в просторном зале хотя бы тепло и есть музыка.

Потом он весь вечер танцевал только с Анастасией, и ему показалось, что однажды Татьяна Стерлядкина снова призывно поглядела на него. В ее взгляде он уловил обольщение и укор, но постарался не обращать на это внимания. Сейчас он был благодарен только жене за всё. За то, что недурна, не глупа, как некоторые, и живёт с ним, с дураком этаким, даже ревнует его. А ведь, в сущности-то, если разобраться как следует, он своей Анастасии не стоит. Она всю свою жизнь на него положила и говорить умеет так, как будто накидывает пуховый платок ему на плечи. Чего ещё-то ему нужно? Чего ещё ему не хватает?

Обратно из Дома культуры до дома молодые супруги шли сонные. В ночи медленно падал им под ноги пушистый снег, еле заметное утро проступало белым на востоке. Николай остановился, задрал голову и посмотрел в небо. Там, клубясь и пересыпаясь, летели к земле мелкие снежинки, чтобы упасть на землю и стать обыкновенным сугробом. А в тяжёлой массе сугроба нет уже ни кружения, ни полёта — только холод. «Точно так же, как в жизни», — подумал он и облегченно вздохнул.

На крыльце учительского дома Анастасия долго искала ключ, под её ногами скрипели половицы, потные пальцы прилипали к холодному замку, и Николай успел удивиться тому, как тяжело она дышит. Должно быть, они оба уже непоправимо постарели. Другие люди со стороны видят это, а они не замечают. Ведь душа у человека не старится, она с каждым утром начинает новую жизнь.

Когда Николай включил в доме свет, — огромный серый кот спрыгнул с печи, подбежал к холодным ногам хозяина и стал тереться пушистой щекой о его щиколотку, преданно выгибая спину. Николай нагнулся и погладил кота по тёплой голове. Какой всё-таки добрый кот, ласковый, шерстяной, и живёт с ними в одном доме, как родственник.

Потом на кухне оба супруга долго пили чай, сонно переговаривались, вздыхали и подспудно настраивали себя на обычный жизненный лад наступившего Нового года.

Ах, господи

Ах, Господи, до чего же Николай любил короткое и яркое лето! Целый год для него был как длинная неделя, только лето — воскресенье. Летом он вставал необычно рано, необычно поздно ложился спать и даже во сне представлял себя счастливым. В этих счастливых снах его любили юные женщины, а он легко и умело соблазнял их, дарил им обязательные цветы и случайные поцелуи. В счастливых снах он был томительно молод, почти что юн, и его переполняла романтическая энергия любви. Лето было временем исполнения желаний, тихой задумчивости и умиления. Лето было самым желанным периодом в его жизни.

Но приходило долгожданное лето — и на Николая наваливалась тяжёлая ручная работа. Он целыми днями мастерил парники, перекапывал гряды, ремонтировал заборы, что-то красил, строгал, прибивал и всё ещё продолжал мечтать: вот пройдёт эта трудная неделя и наступит другая — лёгкая. Он расслабится и позагорает на солнце, поплавает с дочерьми на реке. Освежится, развеется, отдохнёт…

Но проходила трудная неделя, за ней наступала другая — такая же трудная, а неотложных дел почему-то всё не убывало. Впечатление было такое, как будто с каждым днём этих дел становилось всё больше.

К тому же в начале июня приезжал из Рябинова тесть и совершенно некстати привозил с собой противного розоватого поросёнка величиной с ладонь. Благословись, опускал его в кухне на пол и говорил:

— Вот вам, милые мои, своё мясо на зиму. Как говорится, не потопаешь — не полопаешь.

Николай в это время с недоумением и досадой смотрел то на тестя, то на поросёнка и не мог для себя решить, кто вызывает в нём большее раздражение — тесть или поросёнок?

А ещё через несколько дней на базаре в Красновятске жена Николая покупала два десятка цыплят-бройлеров, которые требовали корма через три часа. Потом наступала пора полоть и окучивать картофель, поливать гряды, и Николай начинал чувствовать себя дворовым работником и свинопасом, а вовсе не сельским учителем с высшим образованием. Он заметно худел, его лицо и шея покрывались коричневым загаром. С утра до вечера он ходил в каком-то застиранном пятнистом костюме, не брился дня по три, и его лицо постепенно приобретало выражение усталого равнодушия. Даже сельские жители в летнюю пору как-то легко переставали узнавать в нём учителя и, не стесняясь, приглашали его на сенокос. Сначала Николай не отказывал им из уважения, а потом привык, и ему стало казаться, что через всё это ему тоже надо пройти. Надо испытать на своей шкуре все тяготы сельской жизни.

На сенокосе он жутко уставал, потом жутко напивался с хозяевами жёлтой и пахучей медовухи, а после громко пел длинные народные песни, сидя на пустынном берегу реки и ощущая в душе странную тягу к раздольности.

В середине июля появлялись в саду первые ягоды, в лесу — первые грибы. Николай мечтал вырваться в лес хотя бы на день, но ему всё как-то не удавалось это сделать, всё что-то мешало. То на веранде вдруг протекала крыша, и надо было срочно перекрывать её рубероидом, то у поросёнка открывался понос, то одна из дочерей начинала покашливать. То приезжал в гости какой-нибудь дальний, но требующий большого внимания родственник — любитель длинно и умно рассуждать на политические темы. Николай ухаживал за садом и огородом, воспитывал дочерей, кормил цыплят и поросёнка, ублажал, чем мог, дальних родственников и всё ждал, когда же пройдёт это время забот и наступит другое — счастливое время, где найдётся место восторгу перед всем этим пышным, зелёным и цветущим миром, который называется ЛЕТОМ. Ах, Господи, когда же?!

В конце июля они с женой собирали с кустов ягоды чёрной смородины, солили огурцы, пробовали первые красные помидоры. Потом в пустующую половину брускового дома напротив приехал сосед — новый учитель истории, холостяк и социал-демократ Григорий Петрович Зорин.

Новоявленный социал-демократ, воспитанный явно в народовольческом духе, без приглашения стал приходить на ужин к хлебосольным соседям да при этом ещё делал вид, что оказывает им некую услугу. Честно говоря, он был человеком навязчивым и немного странным, но колорадских жуков с раннего картофеля убирать помогал, хотя и надоедал при этом умными разговорами о глобальных экономических процессах в России и в мире. Потом Николай рубил в дубовом корыте молодую крапиву для поросёнка и кур, а Григорий Зорин в это время говорил о большом значении рыночных реформ для новой России. И Николаю начинало казаться, что есть некая тайная связь между всеми поросятами мира и одним большим русским корытом, из которого ещё долго можно хлебать…

В августе случались уже затяжные дожди, но настроение у Николая всё ещё было боевое. Он всё ещё мечтал: вот станет поменьше работы в саду и огороде, в хлеве и курятнике, и он наконец разогнёт спину, расслабится, отдохнёт за всё лето. Ведь в августе-то ещё так хорошо, так свежо на улице после короткого тёплого дождика! Ах, Господи!

Теплыми вечерами в августе он порой думал: почему это у него так нелепо, так неудачно складывается жизнь в последнее время? Случайность это или общая тенденция? А может быть, у всех сейчас так? Вот и первые гнилые помидоры уже появились, и первые перезрелые огурцы. Что-то, кажется, измениться должно. Николай буквально дышит этим изменением, ощущает его, как спина ощущает горячие солнечные лучи, когда он работает в огороде. Но почему-то ничего в его жизни не меняется, и он порой не может понять — от усталости это, от скрытой надежды на счастье, или ни с того ни с сего?

После Ильина дня они с женой стали свежую картошку выкапывать, сделали первый капустный салат с редиской и морковью. Поели, порадовались. А потом к ним зашёл Григорий Зорин вместе с Надеждой Ивановной — дочкой Маши-поварихи. Выпили чаю с шарлоткой, поговорили о повышении цен на вино и табак, о закрытии неукомплектованных школ в их районе. Но ощущения важности обсуждаемой темы почему-то не возникло. От усталости Николаю очень хотелось спать…

Потом к ним пришла одна Надежда Ивановна, скованно села в углу под фикусом и заплакала, не закрывая лица руками. Слёзы текли по широкому крестьянскому лицу и капали ей на подол. А Надежда тихим голосом стала объяснять, что навязчивый социал-демократ её бросил, и она не знает, как ей сейчас быть, потому что их духовная близость случайно переросла в половую, и Надежда забеременела… Анастасия Павловна, глядя на Надежду Ивановну тоже расплакалась и стала уверять её, что все мужики сейчас одинаковые, все стервецы и хотят от женщин только одного. Надежда смотрела на неё полными слёз глазами, понимающе кивала, а потом, скрывая стеснение, призналась, что Григорий Зорин в последний раз даже не вышел к ней из дому, да ещё и показал ей через окно что-то напоминающее фигу, и сейчас она не знает, как это расценить: как породистое хамство или как случайную комбинацию пальцев без особого умысла.

В сентябре затяжные дожди стали нередки. В холодные низины по вечерам стал заползать туман. В палисадниках георгины расцвели, но ласковое солнце всё ещё проливалось на землю золотистым потопом, на высокой траве серебрился влажный тенетник; пахло горелой ботвой и облака, если лечь на спину, казались такими пронзительно белыми, такими высокими, что комок подходил к горлу. Лето прошло. Прошло лето!

Ах, Господи!

Сколько сможешь прожевать

Уже поздней осенью Николай Алексеевич решил было заменить на веранде оконные рамы. Старые-то совсем пришли в негодность: потемнели, облупились, выцвели. На одной раме по стеклу прошла трещина сверху донизу, на другой нижняя планка едва держалась. В общем, пришлось Николаю узнавать, где найти хорошего столяра, чтобы все это поправить, пока не поздно. Соседи подсказали, что лучше всего обратиться к Василию Ивановичу, который живет на окраине Пентюхина в маленьком доме с большими окнами. Там еще рядом с домом у Василия, пояснили Николаю, срублен просторный хлев, который уже много лет остается без крыши. А возле дома ворота красивые стоят, крепко сбитые, новые, но почему-то эти ворота все еще не навешаны на свое положенное им место.

Как только Николай Алексеевич добрался до дома Василия Ивановича и зашел к нему, чтобы договориться об изготовлении оконных рам, так сразу был усажен хозяином за стол и вынужден был отведать свежей медовухи, которая по словам хозяина, ударяет в голову не сразу, но зато наверняка.

Василий Иванович незадолго до этого вернулся с сенокоса, выпил с устатку ковш медовухи и сейчас как раз имел то расположение духа, при котором очень хочется с кем-нибудь поговорить. А побеседовать с учителем своих детей ему давно хотелось, потому что дети Василия о Николае Алексеевиче всегда отзывались очень хорошо.

Николай несмело поинтересовался, не сможет ли Василий Иванович изготовить оконные рамы для его веранды недели за две или три, пока не так холодно на улице возиться. На что улыбчивый столяр ответил так:

— Недели за две не обещаю. Нет, не обещаю. Я беру в рот столько, сколько смогу прожевать. Так что за две недели не обещаю, а за месяц сделаю. Это точно.

— За месяц? — удивился учитель.

— Да… Тут проблема вот в чем, — начал объяснять Василий. — У меня циркулярный станок на днях сломался. Мотор перегорел. Вот… Это, во-первых. А во-вторых, я просто не люблю спешить и обнадеживать людей зря тоже не люблю… Зачем мне это? Я беру в рот столько, сколько смогу прожевать. Больше мне, как говорится, не надо. Да и вам я спешить не советую.

— Но через месяц дожди пойдут, а сейчас у меня как раз свободное время есть и уроков не так много, — попробовал возразить учитель.

— Да бросьте вы, — с улыбкой посоветовал ему Василий, энергично махнув рукой. — В таком деле спешка не нужна. Через месяц потихоньку сделаем. Зато ладом. А теперь давайте лучше выпьем за знакомство.

Он многозначительно помолчал, глядя на Николая узким прищуром добрых глаз, и плеснул ему из ковша новую порцию мутноватой медовухи. Тот недоуменно переспросил:

— Почему именно через месяц? Не понимаю что-то.

— А я вам честно скажу, — между тем продолжал его собеседник. — Для меня даже в жизни не важен результат — важен сам процесс. Некоторые люди стремятся иметь всего очень много. Машины там разные, мебель, ковры, деньги. Для них это важно! А я к этому не стремлюсь, я к этому равнодушен. Для меня важно, чтобы люди ко мне хорошо относились. Чтобы все тихо, спокойно, без паники и спешки… Понимаете? Чтобы каждый миг приносил мне не новые заботы, а какое ни наесть удовлетворение… Честно скажу — я одним днем стараюсь жить. Вот сегодня, допустим, мне хорошо — и ладно, и правильно, и хрен с ним. Я выпил немного — и счастлив. Я никого не обидел и меня никто не обидит зря. Так ведь?

Николай отчетливо понимал, что это не так, неправильно это, но почему-то поддакнул.

— Так…, наверно.

— А ещё я ничего плохого вокруг стараюсь не замечать, — продолжил рассуждать Василий. — Другие-то люди только плохое и видят, только плохое и замечают. А я — нет, я — другой человек… Для чего мне все плохое-то видеть? Я стараюсь доброе замечать, хорошее. Поэтому и заботы хозяйственные меня не тяготят. Я стараюсь о них лишний раз не думать. На какой мне хрен эти заботы-то. Ведь если все проблемы при себе держать, всегда о них помнить — то никогда счастливым не будешь… Надо уметь забываться, отвлекаться от всего надоевшего… Вот, например, сегодня я стог сена поставил, мужиков винцом напоил и сам дернул малость вместе с ними. Они довольны, и я доволен… Ну конечно у меня кой-какие недоделки дома в хозяйстве имеются, я не спорю. Хлев, вон, без крыши стоит, ворота к столбам не навешены… Кое-что в моей жизни не ладится, но это частности. Для меня важно, чтобы настроение каждый день у меня было хорошее, чтобы здоровье не подводило, дети не сердились на отца. Вот и все… Мне важно, чтобы жизненный процесс не тяготил, чтобы каждый день радовал.

Николай подозревал, что и в этом высказывании столяра есть какая-то нелепость, но вместо возражения почему-то снова подтвердил:

— Да. Я вас понимаю…

— Вот, в том-то и дело! А некоторые люди этого никак понять не могут. Они все ждут от жизни какого-то важного результата. Чуда какого-то. Манны небесной… Они стремятся хорошее образование получить после школы, потом хорошую должность, потом квартиру, машину, бабу самую красивую в жены. И пошло, и поехало без передышки до самого конца от цели к цели. И всю-то дорогу они бедные спешат, все чем-то не довольны. Забывают о том, что жить надо сегодня, завтра поздно будет. Им важна цель, которую они перед собой поставили. Пока они этой цели не достигли — они несчастны… А я ищу хорошее в самом процессе жизни. Вот, например, беру обыкновенную доску, распиливаю ее на бруски и с удовольствием строгаю. Я вообще работать стараюсь с настроением. Нет настроения — я не работаю. Для чего мне себя насиловать? Заставишь себя работать, упрешься — вполне возможно — будет результат и деньги будут, но мне процесс важнее. Мне приятно, когда из обыкновенной деревяшки получается нужная вещь. Когда из фуганка стружка летит тонкая, как пух, когда от дерева смолой пахнет… Вот в чем суть… Что из того, что я за месяц могу двадцать рам сколотить. Нет, я лучше пять штук сделаю, но с удовольствием. Ведь один раз живем… И жена у меня такая же. Вы не смотрите, что у нас на кухне идеального порядка нет, ну и так по дому как будто все разбросано. Зато мы с ней живем из души в душу. За двадцать лет плохого слова друг другу не сказали… А для чего говорить, когда все ладом.