Чудак — человек. Повесть и рассказы

Натурализм

Поездка в Ленинград случилась для Николая Алексеевича как-то неожиданно. Один из лучших институтских товарищей вдруг надумал жениться и пригласил Николая к себе на свадьбу. Николай для экономии поехал один без жены, но с каким-то странным и трепетным чувством, как будто это не просто поездка в красивый город на Неве, а некая сложная миссия, которую нужно исполнить с честью и до конца.

На свадьбе друга в празднично украшенном и просторном кафе Николай был безупречен. Мало пил, почти ничего не ел, зато много и занимательно рассказывал случайным соседям о своей провинциальной жизни. Старался выглядеть весельчаком, сыпал шутками и остротами, которые приготовил заранее. Занимал умными беседами каких-то бледных меланхоличных дам, перезрелых лысеющих мужчин и кокетливых старушек. Всем старался понравиться, всем угодить, на всех произвести хорошее впечатление. И когда наконец вырвался из этого праздного водоворота, чтобы несколько часов побродить по музеям, то был уже на грани нервного срыва от странной дисгармонии в душе, оттого, что глухая скорбь излишне простой сельской жизни плохо гармонировала с красотой и великолепием города на Неве.

После свадьбы в первую очередь он решил посетить Русский музей. В просторных залах Русского музея он отдохнул и расслабился. Там как бы само собой, без особых усилий с его стороны, возникло в душе ощущение настоящего праздника. Да и могло ли быть иначе в цитадели русского искусства, где каждая картина странным образом напоминала о чём-то близком, очень родном, но, к сожалению, давно утраченном. Здесь даже портреты царей и цариц производили на Николая приятное во всех отношениях впечатление, как будто все они были вовсе не из блистательного рода Романовых, а из простого, можно сказать, пролетарского рода Голенищиных.

Особенно яркое впечатление произвела на Николая Алексеевича российская императрица Екатерина Вторая, которая показалась ему такой пышной красавицей, что, помимо его воли, у Николая возникла ассоциация между ней и Татьяной Стерлядкиной. Он решил, что обе эти женщины чем-то очень похожи.

Таинственное чувство сопричастности к великой России не покидало Николая в просторных залах Серова, Врубеля и Куинджи, у полотен Репина и Васнецова. Порой, стоя перед их картинами, он недоумевал: отчего это все его знакомые учителя так хорошо знают истоки кровавых и беспощадных крестьянских бунтов, прокатившихся по России много лет назад, и так плохо представляют себе великое русское искусство? Чем объяснить их преклонение перед разрушительным действием толпы и равнодушие к людям, творящим необыкновенную красоту? В какой-то момент взволнованного созерцания картин, Николай вдруг понял, что, вероятно, всему виной всеобщее незнание библейских истин, яркий свет которых помогает соединить в одно целое человеческую природу и космический дух, бренные заботы земные и вечный смысл жизни на земле.

Потом Николай надолго замер у полотен Александра Иванова. Божественная ясность этих картин заворожила сельского учителя. Он стоял перед ними и не мог подавить в себе слёзный восторг. Дева Мария на одной из картин этого мастера снова напомнила ему Татьяну Стерлядкину. Недоступная простому пониманию, почти божественная красота Марии и натуральная (живая) слеза у неё на щеке растрогали его… Он не смог сдержать себя и расплакался от неожиданного приступа жалости к самому себе, такому беспомощному в любви и творчестве, не способному даже на самую малость — на решительный поступок ради любимой женщины. Николай сильно ссутулился, стал быстро и неумело промокать глаза платком. Это заметила старенькая смотрительница из соседнего зала. Она нерешительно подошла к нему, немного помолчала, а потом участливо спросила:

— Что это с вами, молодой человек?

— Не могу… Знаете, даже передать словами свои чувства не могу… Как это всё меня растревожило. Как переполнило.

— Что такое? Вы потеряли кого-нибудь недавно или вспомнили что-то грустное?

— Не могу объяснить… Даже объяснить не могу.

— Что не можете объяснить?

— Понимаете, я уже тридцать лет прожил, — начал Николай.

— А я семьдесят, — с иронией продолжила старушка.

— И за всю свою жизнь не видел ничего подобного. Понимаете? Я здесь в первый раз.

— Ну и что?

— Всё так глупо, знаете, так глупо устроено в нашей жизни!

— Что глупо?

— Ну, как вам объяснить… Я понять не могу, почему красота эта только здесь, в этих залах? А в душе её нет… Вот мы, к примеру, там в провинции, так мелко живём, так мелко, что даже не подозреваем, что такие великие шедевры у нас есть.

Николай широко и значительно повёл рукой, указывая на картины.

— Это всё надо видеть. А мы… там…

— Да как же, — не поняла его благообразная старушка, — многие сюда ездят из других городов. Очень многие. Зря вы так говорите.

Николай обиженно вскинул брови и стал энергично объяснять:

— Да если бы раньше лет на пять-десять я всё это увидел, может быть, вся жизнь у меня сложилась бы по-другому! Понимаете? Мы там, в провинции, живём бог знает чем. Какой-то пуританской философией, натуральным хозяйством да заботами о хлебе насущном. В трудах и заботах мы забываем обо всём.

— Так ведь и мы здесь живём так же. Тоже о пропитании заботимся, о детях, о будущей старости… Просто сегодня день такой выдался — неблагоприятный в геофизическом плане. И солнце с самого утра какое-то подозрительно яркое. Так бывает весной… К тому же не вы первый сегодня плачете тут, я вам скажу. Здесь рано утром до вас девушка одна расплакалась. Я её еле уговорила. Она тоже посмотрела вон там на Христа, на Марию и разрыдалась. Видно, грех большой в душе ощутила, а перед чистотой этой не смогла устоять… Я её успокоила, разговорила. С кем не случается! Милая такая девушка попалась. В душе, видать, совсем ребёнок ещё, а глаза уже скорбные… Хотя, может быть, день сегодня такой… Весна — пора магнитных бурь.

— Да сюда нужно каждый год ездить с детьми, с внуками. Это же такой заряд на будущее, такой урок! — продолжил запальчиво Николай. — Вы только посмотрите на эти лица! Посмотрите, какие личности! Сколько в них благородства! Какая внутренняя сила в глазах!

— Дворяне, небось! — отозвалась старушка.

— Ну и что? Это неважно. Главное, что в них сквозит одухотворённость. Они одним видом своим излучают достоинство.

Некоторое время после этого восклицания оба собеседника отчуждённо молчали и смотрели в разные стороны. Видно было, что благообразная старушка не до конца понимает провинциального учителя. Он уже давно перестал плакать и сейчас неловко шмыгал носом.

— А вы знаете, что такое натурализм? — вдруг с загадочной улыбкой на морщинистом лице спросила бабуся.

— В некотором смысле, — нашел подходящее слово Николай, чтобы не показаться полным профаном.

— Ну тогда вам надо сделать всего три шага. Вот сюда. Поближе к этой вещи. Внимательно присмотреться к ней, — и тогда вы непременно улыбнётесь.

С этими словами старушка подвела его к небольшой картине, на которой был изображён провинциальный русский город с множеством белокаменных церквей, тихих, немного тесноватых двориков, высоких заборов и людей, рассыпанных, как горох, по заснеженным улицам. Эту картину можно было разглядывать очень долго, так много разных предметов было на ней изображено. Тут были и нехитрые сценки из семейной жизни, где присутствуют простоватые мужики и бабы, горластые дети, худые кошки и вислоухие собаки. Здесь на куполе церковной колокольни сидели сонные вороны, какие-то удивительно крупные и упитанные. А на углу городской площади, около небольшого моста через овраг, стоя дремал краснорожий будочник, издали похожий на очень высокий и плохо начищенный медный самовар. В силуэте этого города и его обитателях Николай сразу уловил что-то своё, родное, что-то очень близкое сердцу всякого русского человека. Он уже готов был испытать к жителям города чувство ностальгической любви, как вдруг в левом нижнем углу картины приметил маленькую, но подозрительную фигурку. Нагнувшись и пристально рассмотрев её, Николай понял, что это, должно быть, пьяный мужичок, который присел за высоким забором, чтобы справить естественные надобности в самом неподобающем для этого месте. Причём детали посадки, мастерски подмеченные художником, не оставляли сомнений: этот скрюченный человек собирался нагадить в центре городка.

Николай с отвращением выпрямился, грустно посмотрел на благообразную улыбающуюся старушку и сказал:

— Да, действительно натурализм. — И тут же категорично добавил: — Но это для нашего времени не характерно… И вообще — гадость!

Старушка при этом недоуменно посмотрела на него, вся сморщилась и сделала губы коромыслом. Она явно не ожидала от молодого человека такой реакции.

А когда он поспешно стал удаляться от неё, она облегчённо вздохнула и еле слышно пробормотала:

— Сегодня день такой, наверное. Пора магнитных бурь.

Потом был новый зал. Вздох облегчения и нарастающий благоговейный восторг в душе Николая, желание непременно запомнить неброскую красоту России и насладиться ею. Вот только почему-то ощущения гармонии с увиденным уже не возникало, а взгляд, устремлённый на очередную картину с изображением провинции, как бы сам собой опасливо опускался в левый нижний угол картины: нет ли там чего?

Ремесло

Когда цены на хлеб после злополучных гайдаровских реформ подскочили в десятки раз, а обыкновенные приличные брюки стали продаваться за огромные деньги, Николай впервые задумался о побочном заработке. Тех денег, что он получал в школе, для семьи стало не хватать. Нужно было искать какой-то выход. Обе дочери уже подросли. Колготки на них горели как в огне, капроновые куртки удивительно быстро пачкались, туфли через полгода становились малы, варежки терялись. В общем, Николай Алексеевич с тоской обнаружил, что его заработная плата — это ничтожный, можно сказать, нищенский заработок.

Он долго решал, чем бы ему заняться в свободное от работы время, и однажды вечером наконец объявил жене, что намеревается плести корзины или, на худой конец, мётлы вязать. Иного выхода нет. Правда, даже метлы вязать надо сначала научиться. Он никогда рукоделием всерьёз не увлекался. Но это дело несложное, надо полагать. Не боги горшки обжигают, как говорится.

В первый момент после этого объявления Анастасия Павловна удивлённо посмотрела на мужа, но после недолгого раздумья, кажется, согласилась с его доводами. Сказала:

— Ну что ж, занимайся мётлами, если, конечно, тебя это не обременит. Правда, я думаю, что на вязании мётел много не заработаешь. Это слишком утомительное дело для тебя. Да и в магазине они иногда продаются.

— Но я не вижу иного выхода, Настя! — запальчиво продолжил Николай. — Учителя сейчас никому не нужны. Ты сама видишь, что кругом творится. Каждый спасается, как может. Таковы законы рынка.

— Не рынка, а бардака, — поправила его жена. — Развалили Россию и сваливают всё на какие-то рыночные реформы. А где они проявились с хорошей-то стороны — никто знать не знает.

— Да как же, Настенька… Нет, неправильно ты говоришь… Вот я, например, в новую власть верю, я ей доверяю, — признался Николай. — Мы сейчас переживаем временные трудности. Вот потерпим ещё год-другой, а там всё пойдёт как по маслу. Рынок заработает, новые экономические отношения окрепнут. Мы с Европой подружимся, с Северной Америкой. Сейчас ведь ничто нам не мешает дружить. Мы тоже строим капитализм, точно так же, как они когда-то.

— Что-то не верится, — усомнилась Анастасия Павловна.

— Да как же. Вот даже я решил заняться предпринимательством в некотором смысле… Ты, Настя, даже не представляешь, какое это может получиться прибыльное дело — мётлы вязать. Вот, допустим, за день я мётел двадцать сделаю… Ведь так? Так. Да по десять рублей продам каждую. Ведь продам?

— Не знаю.

— Вот тебе и деньги, — продолжил Николай. — Лес-то у нас, слава Богу, под боком. Всего два шага шагнуть. А мы с тобой сидим тут сложа руки. Разве так можно, Настенька! Рынок тем и хорош, что предоставляет каждому равные возможности. Только трудись, не ленись, только проявляй свою инициативу, всё остальное приложится.

В общем, сразу после этого разговора Николай стал собираться в лес за берёзовым прутом. Благо что лес был рядом, всего метрах в тридцати от дома, так что тени огромных сосен под вечер доставали до крыльца. И всё же для похода за берёзовым прутом Николай снарядился, можно сказать, основательно. Нашёл в сарае широкие охотничьи лыжи, наточил удобный маленький топор, взял толстую верёвку, чтобы не давила плечо на обратном пути, когда он понесёт тяжёлую ношу березовых веток. Надел свободную фуфайку, чтобы не стесняла движений, и подшитые валенки, которые тесть подарил в прошлом году. Кто его знает, сколько он по лесу будет плутать. Может быть валенки-то эти и пригодятся.

Вышел из дому в девять часов утра и поспешил в глубь леса по узкой тропинке в снегу между сосен и елей, блестящих от инея, с улыбкой думая о том, как он удачно всё рассчитал, как ловко придумал. А если бы каждый человек в России сейчас чем-нибудь выгодным и полезным занялся, кроме своей основной работы. Если бы каждый открыл для себя что-то нужное, что-то новое, — возможно, в России давно бы наступило настоящее изобилие. Ведь работы-то кругом непочатый край! Не ленись только, дерзай, проявляй инициативу! Но нет, большинство русских людей удивительно пассивны. Они отсиживаются по своим углам. Чего-то всё выжидают, выгадывают. Хотя давно пора действовать, давно пора открывать своё дело. Разве это не ясно?

Рассуждая таким образом, Николай ушел далеко в лес, и обнаружил там первый густой березняк. С воодушевлением приблизился к нему, вытащил из-за пояса топор, отдышался, а потом оценивающе посмотрел вверх на густые красноватые вершины молодых берёз. И тут неожиданно понял, что до этих самых вершин ему просто так не добраться. Ствол-то у берёзы исключительно гладкий: метров на пять от земли нет ни одного сучка. Лезть на неё — всё равно что на телеграфный столб карабкаться.

Николай недоуменно почесал потной рукой за ухом и решил пройти по лесу чуть подальше, поискать низкорослый берёзовый молодняк. Он попробовал вспомнить, где он видел такой. Ведь много раз бродил по здешним лесам в поисках грибов и ягод. Но ничего подходящего почему-то не припомнил. Не всплывала в памяти картинка этого самого низкорослого березняка и всё тут.

Уже без улыбки и без праздных мыслей о лёгком заработке он прошёл по лесу ещё метров четыреста, потом ещё примерно столько же, вышел на широкую солнечную поляну, окаймлённую густым можжевельником, потом спустился в мрачноватую от густой тени пойму, вспотел, запыхался и присел на какой-то трухлявый пень дух перевести. Как назло, пень под ним треснул и сломался, а сил, чтобы подняться, уже не было. Так и остался Николай сидеть по пояс в снегу, смотреть по сторонам и слушать зимний лес. В вершинах сосен над ним шумел ветер. Шум ветра то приближался, то удалялся, как летний дождь, и в этом морозном дыхании было сейчас что-то тоскливое, что-то безнадёжное. Точно так же появляются и исчезают у Николая хорошие мысли и удачные сравнения. То и другое живёт недолго и зачастую просто теряется, встретившись с холодным порывом здравого смысла.

После короткого отдыха в снегу Николай нехотя встал и решил направиться ближе к лугам, к пойме Вятки, туда, где когда-то собирал с детьми шиповник. Кажется, там встречались ему одинокие небольшие берёзки, как раз такие, с которых легче всего заготовить березовый прут. Но для этого ему пришлось пересечь по диагонали широкое, покрытое льдом болотце, потом — густой заснеженный ельник с мелкой липой в подлеске. Потом он снова попал в высокий и гулкий сосняк, как в некий храм с голубыми тенями по чистому белому снегу. В матером сосняке рос повсюду крупный можжевельник, а низкорослых берёз не было видно вовсе. Густые синеватые копны можжевельника как-то особенно ярко вспыхивали под солнцем тут и там. Под ногами мерно поскрипывал снег, где-то вверху отбивал свою дробь невидимый дятел. Небо сквозь сосновые вершины казалось почему-то удивительно ярким и далёким, каким-то пугающе безразличным.

Потом на пути Николая оказалась незнакомая речка, одиноко петляющая в холодной лощине меж двух неуютных холмов. Пойма речки была завалена свежим осинником. Огромные деревья беспорядочно громоздились друг на друга, создавая нечто похожее на могильные курганы. Вероятно, здесь прошлым летом хорошо потрудились бобры.

Переход через лощину с речкой в завалах осины отнял много времени. Николай совершенно выбился из сил, вспотел и по солнцу определил, что скоро обед, а он, как назло, ничего с собой не прихватил: ни хлеба, ни колбасы, ни термоса с чаем. Зато где-то за речкой, за ближним холмом, непременно должны были показаться знакомые места, где он немного отдохнёт и начнёт готовить берёзовый прут для мётел.

Но не тут-то было. С высокого бугра, куда он с большим трудом забрался, к немалому удивлению своему, Николай ничего знакомого не увидел. Кругом, насколько хватало глаз, тянулся бескрайний дремучий еловый лес. А ещё через какое-то время Николай отчётливо осознал, что заблудился, и сейчас у него выход только один: пока светит солнце, пока видно лыжню — возвращаться по старой дороге обратно. Причём чем быстрее, тем лучше. Он представил себе, сколько километров нужно будет ему преодолеть, чтобы добраться до дома, и у него от растерянности и бессилия тут же подкосились ноги. Он присел на корточки, снял с потной головы тяжёлую меховую шапку и обречённо вздохнул. Казалось, силы покинули его. Нет больше сил…

Хорошо, что Анастасия Павловна у него женщина интеллигентная. Увидев мужа без мётел и без шапки, всего какого-то заснеженного и хмурого, едва стоящего на ногах, она не стала над ним подшучивать, не стала даже расспрашивать ни о чём. Всё и так было понятно. Просто озорно блеснула на него своими синими глазами и отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Николай в изнеможении рухнул на диван и, выдержав приличную паузу, заговорил с явным раздражением в голосе.

— Ничего из моей затеи не вышло…

— И что ты будешь делать сейчас? — полушутливым тоном спросила жена.

— Бастовать надо, Настя! Вот что. Бастовать! На митинги выходить, на пикеты. Все кругом бастуют, а мы почему-то стоим в стороне. Нехорошо это, неправильно! Шахтёрам, вон, давно уже добавили зарплату. Это потому, что они не сидят сложа руки. А мы за свой тяжелый труд получаем меньше, чем, чем… любой рабочий на заводе. Разве это справедливо? Для чего тогда, спрашивается, все эти реформы? Весь этот сыр-бор, если хороший, честный учитель живёт хуже всех!

— А я тебе что говорила…

Николай почувствовал, что его слушают, его понимают, и сразу заговорил с ещё большим энтузиазмом и жаром.

— По всей стране организованно повышают цены, Настенька, и при этом вовсю разглагольствуют о рынке. Ну какой к черту рынок, если у нас никакой конкуренции нет! Ни одного нового предприятия в округе не возникло… Кто будет цены-то снижать и как?

— Это точно. У нас всегда так. Нигде порядка нет.

— А почему? — почти выкрикнул Николай.

— Почему? — переспросила Анастасия.

— Потому что нет в России у власти настоящих политиков. Все наши руководители — дилетанты: писатели разные, учёные да журналисты. Чего от них ждать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.