Смерть без работы не останется

Глава 1

Через перекрестье оптического прицела был хорошо виден номер машины. Киллер, поправив на лице черную маску, взглянул на большие карманные часы, висевшие рядом на гвоздике, и снова приник к прицелу. Черная «Соната» свернула на улицу Писарева и подкатила к нужному дому. Подъезд с чердачного помещения этого дома киллеру был не виден, но когда машина сворачивала, он заметил через затемненное стекло силуэт человека на заднем сиденье.

Снова взгляд на часы. Теперь прицел сместился на уровень окон восьмого этажа. Указательный палец киллера стал словно бы костенеть, он снял его со спускового крючка и, разогревая, несколько раз согнул и разогнул, помассировал и снова изготовился к работе. Вот окно кухни, вот гостиная. Оба этих окна выходят на общую большую лоджию. А вот окно спальни. На всех окнах комбинированные портьеры и тюль. И еще в квартире была установлена сплит-система. Все это мешало, потому что нужный человек не подойдет к окну или двери лоджии, чтобы их открыть. А сквозь тюль помещение не просматривалось.

Но вот мелькнул силуэт в гостиной. Палец снайпера мягко лег на спусковой крючок и выбрал «холостой ход». Можно было разглядеть только то, что силуэт темный. По наблюдениям, в таком домашнем халате ходил нужный человек. Его жена, тоже из наблюдений, из душа выходила в коротком халате, и фигура у нее была иная.

Наблюдение за квартирой за эту неделю показало, что жена «объекта» уехала куда-то с вещами. Видимо, в загородный дом. Таковой у семьи имелся, это тоже было выяснено заранее. И хозяин квартиры приехал именно в то время, в какое он возвращался практически каждый день с работы. И служебная машина была та же, и водитель в ней тот же. Что ж, время истекло – сегодня все будет кончено.

Перекрестье сместилось, вот она, точка наименьшего риска. В сердце стрелять нельзя, потому что малейшее отклонение может закончиться лишь ранением. Только в голову, только наверняка.

Резкий щелчок, и приклад толкнул в плечо. Отчетливо было видно, как пуля пробила стеклопакет, как дернулся тюль и как голова жертвы откинулась назад. Силуэт за окном мгновенно исчез. Снайпер отложил винтовку и несколько секунд смотрел на прекрасное оружие с глушителем. Жаль, но придется бросить. Таков закон!

Дверь с технического этажа приоткрылась беззвучно, потому что петли были заблаговременно смазаны. На лестничной площадке ни звука, но киллер стоял и прислушивался не менее пяти минут. Мало ли что, например, мужик вышел на лестничную площадку покурить… Нет, никого… За пять минут любой человек, если он только не специально притаился, издаст хоть какой-то звук.

Дверь приоткрылась чуть шире. Несколько беззвучных шагов, и палец киллера нажимает на кнопку лифта. Теперь услышать, что кабина пошла вверх, повинуясь сигналу, а не потому, что кто-то вызвал ее мгновением раньше. Снова несколько таких же беззвучных шагов…

Двери лифта распахнулись, теперь не мешкать. Плотно прикрыв дверь на технический этаж, киллер скользнул тенью в кабину лифта и нажал на кнопку «2». До первого ехать нельзя, потому что есть риск столкнуться с кем-то из жильцов подъезда, ожидающих лифт. На втором этаже киллер вышел и замер на лестнице.

Вот, наконец, открылась входная дверь подъезда, кто-то вошел с шумом и отправился к лифту. Снова беззвучное движение, и киллер исчез. Очень важно, чтобы тебя никто не увидел в подъезде. Полиция довольно быстро вычислит по траектории, откуда стреляли. И даже если бы они не нашли наверху оружия, сомнений, что стрелок был здесь, у них бы не было. И они дотошно опросят всех жильцов без исключения. Это они умеют!

…По прогнозам, лето обещало быть жарким и сухим. С одной стороны, Антона Копаева это огорчало, потому что он любил, когда вокруг сочная зелень, когда в лесах нет паутины. А с другой стороны, работа сыщика сильно осложняется, когда идет дождь, когда наступает сырая холодная погода.

Хотя вообще-то Антон любил изменения в погоде. Он любил, когда ветер в лицо, когда сечет дождем, когда метель. И дело было даже не в погоде, а в том, что не терпел капитан полиции Копаев застоя в любом его проявлении. Он хотел, чтобы все вокруг менялось, двигалось, жило. Если вокруг него долго ничего не происходило, то Антон становился нервным, даже раздражительным. А в душе поднималась застарелая боль. Наверное, динамика окружающего мира нужна была Антону для того, чтобы заглушить боль, чтобы у него не было возможности о ней думать, взращивать ее в себе, создавать ей условия для развития.

Он ехал на Сибирское кладбище, где была похоронена мама… Несмотря на то что прошло уже больше десяти лет, он по-прежнему ощущает потерю, обиду, что с ним так обошлась жизнь. Какой-то упырь, скот в милицейских погонах лишил его матери, когда Антон был еще школьником. И он не мог простить этого миру до сих пор. Не мог простить, что самый близкий, самый любимый человек лежал на берегу реки истерзанный и медленно умирал. А так и не найденный насильник и убийца долгие годы спокойно жил, делал карьеру в органах внутренних дел.

Антон его нашел потом, посвятив этим розыскам часть своей жизни, всю свою юность. Нашел его тогда, когда этот человек, по фамилии Акимов, уже собрал новый багаж преступных поступков. Теперь Акимов мертв, но Антон не чувствовал себя отомщенным. Мамы теперь уже не вернешь, а подобные Акимову живут, творят свои черные дела. И их еще много.

Новая «Хонда» бежала шустро, и Антон почти не слышал звука мотора в кабине. Это была его машина, им заработанная, часть его личной жизни. Больше двух лет он не знал отдыха, участвовал в оперативных разработках. Больше двух лет он занимался только тем, что внедрялся в преступные группировки, выводил на чистую воду мерзавцев, негодяев в погонах и без них.

Казенная квартира, чужая мебель, даже машина у него была чужая, предоставленная ему Управлением для работы. И вот теперь у него было что-то свое – эта машина. Это пришло как-то неожиданно для самого Антона – желание чего-то близкого, только своего. Взрослеть начал, что ли, или уже сразу стареть?

Ощущение, что он по характеру слишком черствый и угрюмый человек, посещало Антона уже не раз. Он пытался отогнать от себя мысль, что это не просто угрюмость, это недовольство его организма на то, что у него нет… Не просто женщины, а именно жены. Женщины у Антона бывали, и довольно часто. Аскетом и стоиком его никак назвать было нельзя. Но не такого ему хотелось в глубине души. Из далекого детства всплывало ощущение, желание дома. А дом – это уют, семья, крепость, в которой можно отгородиться от всего мира. А что за дом без женщины, что за уют без женщины?

Но жениться Антон тоже не хотел. Чужой человек в доме, в твоей постели каждый день. Конечно, если встретится та самая единственная и родная, то решение, возможно, изменится, но… Это «но» существовало, мучило, не давало покоя… Антон слишком любил свою маму, слишком берег о ней память, чтобы мог позволить заслонить ее образ в доме другим человеком, другой женщиной. Он гнал эту мысль, боролся с ней, старался объяснять себе все другими мотивами, но ситуация от этого не менялась.

Вот и кладбище. Антон посидел немного в машине, выключив двигатель и распахнув дверь. Как тут всегда тихо. Почему на кладбищах всегда так тихо? И несмотря на то что не видно людей, постоянно кажется, что на тебя смотрят. Смотрят изучающе, оценивающе. Кто ты? Какой ты? Достоин ли ты оставаться жить, когда они ушли, правильно ли это? Души умерших словно бы задавали вопросы…

Антон каждый раз оборачивался и мысленно освобождался от наваждения, отгонял эти мысли. Я живу так, как считаю нужным. Вы тоже жили по-разному, поэтому не учите меня. Антон понимал, что эти ощущения у него на кладбище возникают исключительно из чувства вины перед мамой, которую он не уберег от беды, не сумел защитить. Мамы ему до сих пор очень не хватало. И никакой мистики тут нет!

Вот и могила. Памятник и оградка чистые… Антон тут в «родительский» день провел много времени. Отмыл мраморную плиту и памятник, покрасил оградку, подстриг траву вокруг оградки.

Присев на лавку, Антон стал смотреть на памятник, на имя и фамилию мамы. До сих пор дико читать ее имя на могиле. Дико осознавать, что в один миг ее не стало. И ведь не война, не вселенский катаклизм, а… даже слов не подберешь сразу.

Антон отогнал тяжелые мысли и постарался думать спокойно и философски. Это давалось с трудом, комок подкатывал к горлу, и приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сдерживать себя.

– Антошенька… – прозвучал мамин голос.

Наверное, это казалось, что голос «ее». Антон уже почти забыл голос мамы. Но лицо ее послушно всплывало из памяти, ее улыбка, ямочки на щеках. И руки… теплые добрые руки…

– Да, мама…

– Пришел… сыночек…

– Все хорошо, мама…

Антон чуть не добавил «спи», но сдержался. Он не знал, спят ли там души… Там? А где там? Что-то говорят люди по этому поводу, но Антон был слишком прагматиком, чтобы верить во все это. Иногда он пытался, старался принять, но ничего не получалось.

– Когда ты детушек приведешь, Антошенька?

«Детушек», слово-то какое! Старинное. Мама так никогда не говорила, так почему же в сознании все чаще и чаще она разговаривает так, как будто жила в позапрошлом веке? Антон нахмурился, понимая, что отдаляется от памяти о матери, замещает эту память чем-то вымышленным.

– Не сердись, это плохо, – тихо напомнила мама. – Живым живое.

– Все нормально, мама, – прошептал Антон и опустил голову.

– Антоша, – голос мамы в голове прозвучал с каким-то стонущими интонациями, – не надо мстить за меня. Никто не вправе брать на себя это.

– Мама, я не мщу! – отвечал мысленно Антон, не поднимая головы. – Я стараюсь очистить землю от грязи. От тех, кто мешает жить людям, просто жить и ничего не опасаться, не бояться, что в какой-то миг случится то, что случилось с тобой. Это не месть, мама, это моя жизненная позиция. Я защищаю людей от зла, люди должны научиться доверять нашей форме, нашим погонам. Снова научиться, понимаешь? Это больно, обидно сознавать! Как они смотрят вслед… Ты бы видела. Кривятся иронично, только что не плюют. А почему?

– Ты все представляешь в черном цвете, Антоша…

– Ну, может, я немного преувеличил. Но все равно нет доверия. Люди привыкли к тому, что полиция не поможет, там никто не работает с душой. У меня есть один знакомый, который не знает, что я офицер полиции. Он рассказывал мне страшные вещи. Представляешь, ему пятьдесят лет, он несколько раз обращался в полицию, и ему ни разу, понимаешь, ни разу не помогли! У жены в офисе украли шубу, просто вынесли, и все! Никто ничего не искал, даже уголовного дела не возбудили. Два раза вскрывали гараж – результата ноль. У сына отняли дорогой телефон – результат тот же. И это еще не самое страшное. Самое страшное, когда вскрываются факты участия полицейских в преступных группировках. Это как воспринимать? Человек, принявший присягу и… А что творят пьяные полицейские… Стрельба из табельного оружия, жертвы по всей стране от пьяных стражей порядка за рулем. Это же дикость! А ведь прошла реформа… Стыдоба! Как они людям в глаза глядят?

– Ты думаешь все изменить, сынок?

– Я хочу и могу что-то изменить. Пусть на своем рабочем месте, пусть в рамках своего Управления, но я хоть что-то сделаю! Мама, люди должны перестать видеть в полицейском врага.

– Когда же ты жить-то будешь, сыночек? Жизнь ведь такая короткая…

– А я живу. Это и есть моя жизнь. Была раньше другая, но у меня тебя забрали, и она кончилась, мама. Теперь у меня другая жизнь.

…После посещения могилы матери на душе стало как-то спокойнее. Здесь Антону удавалось сбрасывать накопившееся напряжение, негативную энергию. Удавалось подпитываться силой, необходимой для его работы. Но оставалась и боль. Она помогала делать дело, но она утомляла. Сколько уже лет прошло, а сердце все равно сжимается, когда начинаешь вспоминать. И нельзя не вспоминать, иначе перестанешь ненавидеть, научишься терпимости. А к этому терпимым быть нельзя. Это уже не меньшее преступление.

Быков позвонил, когда Антон уже выходил с территории кладбища.

– Антон, ты где? – ворчливо спросил начальник. И как всегда, Алексей Алексеевич забыл поздороваться.

– На Северном кладбище. Что-то случилось?

– Да, случилось, – голос Быкова прозвучал странно, немного неуверенно. – Ты… закончил там свои дела?

– Я уже вышел. Мне приехать?

– Приезжай срочно на Писарева, 26, – голос полковника снова стал жестким. – Припаркуйся поблизости и позвони. Я к тебе сам подойду.

Нетерпеливость Быкова, резкость фраз говорили о том, что случилось что-то неприятное. Наверное, необычное преступление, и Алексею Алексеевичу понадобились все его наличные оперативные силы. Странно, но на место преступления он Антона обычно не вызывал.

Машина резво бежала по шоссе, и вдалеке уже видны были трубы ТЭЦ. Антон опять подумал, как ему повезло с машиной. Подержанная «Хонда» была в отличном состоянии, что подтвердили и мастера на станции техобслуживания, куда Антон гонял свою покупку на диагностику. Пять лет машине, побывала в аварии, но мастера свое дело выполнили на совесть. Ничего не напоминало о прошлой аварии, машина шла ровно и уверенно.

К указанному дому Антон подъехал около восьми вечера. У подъезда стояли только машины жильцов. Ни полицейских автомашин, ни других специальных тут не было. Антон полез за телефоном, но увидел Быкова, который шел к нему со стороны детской площадки.

Хмуро-сосредоточенное лицо полковника с плотно сжатыми тонкими губами, скрипучий голос и недобрый блеск маленьких колючих глаз могли кому-то показаться ужасной маской недоброго человека. Но Антон уже изучил своего шефа, он даже знал, что у Алексея Алексеевича прекрасная семья: жена и две дочери, в которых он души не чает.

– Значит, так, Антон, – недовольно сказал Быков. – У нас ЧП. И оно довольно неприятное.

– ЧП всегда неприятное, – философски заметил Антон и тут же смолк под взглядом начальника.

– Вот в этом доме, на восьмом этаже, живет полковник полиции Иванов Владимир Анатольевич. Служит он у нас в ГУВД в управлении, занимающемся экономическими преступлениями. Несколько часов назад в квартире была застрелена его жена. Сам Иванов пропал.

– Ого! – вскинул брови Антон. – Расправа над семьей честного полковника? Или…

– Или, Антон, или! Я бы сюда не приехал и тебя бы не вызвал. И я считаю, что Иванов скрывается умышленно. Для этого мне и нужен ты. Есть основания полагать, что киллер ошибся, стреляя в жену Иванова. Выстрел был произведен с технического этажа вон того дома напротив. Там нашли винтовку, там была и лежка киллера. Думаю, что снайпер достаточно изучил расписание жизни полковника. Только беда в том, что сегодня в обычное время домой на служебной машине Иванова приехала его жена. Снайпер увидел в окне силуэт и выстрелил по нему. Точно в голову.

– Хорош киллер, если так ошибся, – покачал Антон головой.

– Ничего мудреного тут нет. Жена Иванова подошла к окну в его халате. Она собиралась за город, у них дом есть в Еремеевке. Вещи сложены, женщина хотела принять душ и надела халат мужа. Через занавеси на окне ничего толком не разглядеть. И время, этот факт тоже учитывай, время было точно то, когда Иванов обычно возвращался домой со службы. И машина его, и подъезд, возле которого он покидал машину, с позиции снайпера не видны.

– Хорошо, Алексей Алексеевич, я понял. А каковы основания полагать, что охотились за Ивановым? Кому и зачем это нужно?

– Интересный вопрос, – кивнул Быков. – У меня появилась кое-какая информация, но утверждать на сто процентов, что он причастен к криминальному бизнесу, пока не могу. Хотя есть мнение, что этот Иванов не просто крышует преступную группировку, но является одним из ее создателей, главарей.

– Что за бизнес?

– Самый ходовой после наркотиков. Девочки.

– В смысле? Не торговал же он…

– Ты имеешь в виду работорговлю в том понимании, в каком оно существовало в позапрошлых веках? Ты не очень далеко ушел от истины, Антон. У нас процветает торговля сексуальным товаром. Именно людьми, а не услугами. Сотни и сотни несмышленых девиц умело склоняются к занятию проституцией. Сотни приходят в этот бизнес добровольно. Это если говорить о Екатеринбурге. А знаешь ли ты, Антон, сколько несчастных девушек разными путями, в основном обманными, попадают за границу, в арабские страны, где становятся настоящими рабынями-наложницами? Читал исторические книги? Так вот, ничего с тех пор не изменилось. Разве что торговать стали скрытно да объемы уменьшились.

– Значит, в его силах было влиять на расследование, на розыск, постоянно держать руку на пульсе?

– Это половина дела. Думаю, что Иванов, владея информацией в криминальных кругах, просто вышел на нужных людей, может, кого-то шантажировал и просто наладил соответствующие каналы. Вопрос в ином, сейчас речь идет не о сборе доказательств, хотя это твоя вторая задача. Надо найти Иванова… И еще ты должен попутно дать ответ на вопрос…

– Кто и зачем его хотел убить? Наверное, передел преступной собственности, борьба конкурентов.

– Не спеши с выводами. Лучше попытайся построить непротиворечивую модель преступления. Будет модель – будут и ответы на вопросы.

– Ну, что ж, – задумчиво проговорил Антон, глядя перед собой на двор дома с неизменными старушками и мамашами, прогуливающими своих чад. – Задача видится мне следующей. Так сказать, в перспективе. Чем занимался Иванов помимо своей службы в органах, каковы его связи. Круг связей может вывести на партнеров по бизнесу, дать ниточки причастности, осведомленности. Ролевое участие подскажет статус, вес в преступном сообществе. Анализ конкретного вида преступного бизнеса изнутри и в системе городского криминального сообщества подскажет, кому и чем мешал Иванов. Кому выгодна его смерть. Личность киллера роли обычно не играет. Это наемные специалисты, с конкретным бизнесом не связанные. Ведь киллер был профессионалом, я правильно понял?

– Да, винтовка наша, тульская – «СВУ-АС». Нормальное оружие для стрельбы с определенного расстояния… Не самая дорогая винтовка, но для данных условий вполне подходящая. Киллер, как у них и принято, оружие после использования бросил. Сейчас эксперты занимаются определением возможной принадлежности оружия к другим преступлениям, а также изучают его историю. Хотя номер и спилен.

– Сколько же времени киллер выслеживал свою жертву?

– Достаточно. Скорее всего, наблюдение велось попеременно с разных позиций по нескольку дней. Об этом можно судить по экскрементам и другим следам. В частности, подушке и шерстяному одеялу. Так что приступай. А по электронной почте тебе уже должны прийти материалы на Иванова. Родственные, дружеские связи, недвижимость. То есть все точки, где он может объявиться. Уголовный розыск установит наблюдение, но об этих адресах ты знать должен.

ИК-47 из всех исправительных колоний на Урале выделялась тем, что в ней в сравнении с другими было больше порядка. Администрация контролировала внутреннюю жизнь. Колония не считалась «красной» (или «сучьей», «активной»), хотя и «черной» ее назвать было нельзя. Скорее в 47-й был умный хозяин, который так отрегулировал отношения между администрацией и осужденными, что конфликтов не возникало. Блатные не трогали «мужиков», администрация не слишком давила блатных.

Отбой был объявлен еще три часа назад, но в каптерке отряда собралось четверо «сидельцев», которые вели неспешный разговор с кружками в руках. В кружках было вино. Хорошее самодельное грузинское. Вино передали с воли Гоги, и он сегодня угощал близких. Заодно беседовали и с новичком, которого перевели сюда из «двойки» во избежание массовых беспорядков. О беспределах, творящихся в ИК-2, слухи ходили самые страшные.

– Я в «двойку» пришел еще по осени, – кривя губы в злой улыбке, рассказывал парень со шрамами на стриженой голове. – Началось все еще на карантине, как нас на пересылке и предупреждали. Ну, обшмонали нас, потом в баню. Держали там часов шесть, не меньше. Говорили, что ждут, когда пройдет последняя проверка в зоне. Набили нас туда человек сто, и все время шел один кипяток. Да такой, что к кранам не подойти. Это нам потом рассказали, что свои же зэки куражатся, те, что на карантине работают.

– Какие же они тебе свои, Мирон, – хмыкнул сквозь редкие зубы Гоги. – Суки они, а не свои.

– Я считал, что все в зоне одна семья, что каждый друг другу помогать должен, – нервно дернул плечом парень. – Вы, может, меня осуждаете, но я первый раз сижу и порядков еще не знаю. Даже фене по-настоящему не научился.

– Первый – не последний, – расхохотался Гоги, демонстрируя желтые кривые зубы.

– Тише ты! – приказал осужденный с отросшими жесткими волосами, которые непослушно торчали в стороны на макушке. – А насчет фени и… остального ты в башку не бери. Сейчас зона не та, как говорят «законники», и воровской мир не тот. Закон забыли, беспредел один остался.

– Слышь, Вертолет, – спросил Мирон, пьяно улыбаясь, – а правду говорят, что воровские законы придумали и не воры, а администрация НКВД из охраны лагерей? Еще до войны. Ну, чтобы в зоне порядок сами зэки держали.

– Хрен его знает. По мне, так хоть кто ни придумай, а лишь бы польза была. По этим законам, между прочим, с легавыми никаких дел иметь нельзя, а мы имеем. Они ведь тоже жрать хотят сладко. Сейчас в приличной банде половина легавых. И не бывших, а самых что ни на есть в натуре! Ну, дальше что, рассказывай!

– А дальше опять беспредел пошел. Нас из бани погнали в карантин № 1. Вдоль коридора стояли такие же зэки, кто с дубинкой, кто с дрыном. Приказано было бежать через этот коридор до дальней комнаты. Мы бежим, а они нас молотят куда попало и со всей дури! В комнате нам надо было садиться на корточки, наклонять голову как можно ниже и кричать свою статью, начало срока, конец срока. И мы кричали таким же зэкам, как и мы, только это активисты зоны – всякие завхозы и их помощники. Не дай бог поднять голову, сразу дубасят…

– Суки, – изрек Гоги равнодушно и полез искать на столе сигареты.

– Короче, – играя желваками на скулах, продолжил свой рассказ Мирон, – первые сутки в карантине нас молотили постоянно. Половина прибывших ходили, перекособочившись, а остальные сопли кровавые размазывали. Да и потом тоже… Одно слово, сучья зона… За все, за каждое нарушение били.

– Ты пей, Мирон, пей, – подлил парню в кружку вина Вертолет. – На душе полегчает.

– А еще там есть такая «муть». Выбирают они кого помоложе, у кого ходка первая, заводят тебя в комнату, где сидят такие же зэки, как они себя называют – сотрудники администрации. И говорят они, что вышел такой-то и такой-то указ президента. И разъясняют, что если ты уже осужден за какое-то конкретное преступление, то за те, что раньше совершил, ты уже ответственности не несешь. У нас, типа того, сроки не суммируются. И типа ты уже за них заранее помилован этим указом. А они, значит, просто обязаны записать твои показания, чтобы менты твои показания в это дело могли подшить, само дело закрыть и в архив сдать. И, главное, показывают тебе этот указ. Типа ксерокопия, которая вся в гербах и печатях. И на подпись президента пальцем показывают.

– И верят?

– Кто как. В основной массе не очень верят. Говорят, что посоветоваться надо. Ну, их сначала просто уговаривают, а потом начинают метелить руками и ногами. А когда поднимаешься в отряд, то и там не легче. И там тоже бьют. В секции заставляют вступать. И на промзоне бьют, если не сделал нормы, и в ШИЗО тоже, только резиновыми палками. Да и вообще бьют постоянно! За все подряд, а докопаться можно и до столба. И подследственных в СИЗО тоже. А следственные – это еще не осужденные, а их заставляют сдавать рапорт, на тумбочке стоять, приветствовать начальника, а следственные этого делать не должны. Но и их избивают. Вот мы и не выдержали…

– И что, хозяин вам это спустил? – хмыкнул Гоги.

– Решили, что проще будет нас по другим зонам разобщить, чем шум поднимать, трупы списывать да за бунт отвечать. У нас уже шестнадцать человек голодовку объявили.

– Пошли, а то глаза слипаются, – проворчал Гоги, потягиваясь с хрустом и зевая во весь свой гнилой рот.

– Да, надо уж, – кивнул Вертолет.

Мирон быстро глянул на своих приятелей и снова уткнулся в кружку носом. Гоги помялся маленько, потом с кряхтением встал и вышел из каптерки. Четвертый «сиделец», невысокий жилистый парень, который за весь вечер не издал ни звука, поймал взгляд Вертолета и мгновенно оказался возле входной двери. Чуть приоткрыв ее, чтобы уловить любой шорох в коридоре спального блока, он прислонился к косяку и замер.

– Ладно, что тебе на пересылке с воли передать велели? – тихо спросил Вертолет.

– Маруха ждет, блины маслом намазала.