Аккорд на двоих

Миа

Отец вырос в дверях гостиной ровно в ту секунду, когда я переступила порог. Казалось, он дежурил там со стоп-лотом в руках, вычисляя степень моего непослушания. В своем безупречном домашнем пиджаке он выглядел как монумент самому себе — холодный, неподвижный и не терпящий возражений.

— Ты зачастила с опозданиями, Миа, — сухо бросил он вместо приветствия. — Где тебя носило на этот раз?

Я молча стягивала ветровку, стараясь унять дрожь в пальцах. В сумке жгли кожу наброски новой песни — той самой, настоящей, написанной под псевдонимом. Мне казалось, отец может учуять этот запах свободы даже на расстоянии.

— Загулялась с Боди, — я пожала плечами, небрежно скидывая куртку на руки экономке.

Лед в его глазах тут же дал трещину. Ну еще бы. Имя Боди для него — магический пароль. Сын нефтяного магната, наследник империи, «золотой билет» в мир бесконечных возможностей. Продюсер Роудс знал цену таким связям лучше, чем кто-либо другой.

Мне было чертовски удобно использовать Боди как ширму. Куда легче кормить отца складным враньём о нашем "романе", чем признаться в собственной правде, которая жгла изнутри. На самом деле наши пути пересекались редко — короткими вспышками на светских раутах или обязательных ужинах, и каждый раз, глядя на него, я отчетливо понимала: он не тот.

Я не могла сказать о нём ничего плохого, даже если бы очень захотела. Боди — один из тех "золотых мальчиков", которые с колыбели знают, какой вилкой есть омаров и как сделать комплимент, филигранно соблюдая границы приличия. Это типичное воспитание высшего света: безупречная осанка, выверенная улыбка и ледяное спокойствие. Он всегда был добр ко мне, предупредителен и мягк, в его манерах не было ни капли той грубости, от которой хочется сжаться. Он действительно хороший человек, правда. Но за этой вежливостью я не чувствовала ни искры, ни жизни.

— Хорошо, — он кивнул, и его голос заметно потеплел. — Но в следующий раз пусть доводит тебя до самой двери. Я должен быть уверен, что ты не бродишь по ночам в одиночестве.

Внутри что-то окончательно оборвалось, и я не выдержала. Короткий, злой смех сорвался с моих губ прежде, чем я успела его подавить. Этот вечный, удушающий контроль, эта мания следить за каждым моим вдохом уже не просто раздражала — она начинала меня откровенно бесить. Смех вышел некрасивым: надтреснутым, резким, похожим на хруст ломающегося льда. В нем не было ни капли веселья, только накопленная за годы горечь.

— Было бы просто здорово хоть иногда действительно побыть одной, отец, без твоих "глаз" и бесконечных отчетов, — бросила я ему в лицо, даже не пытаясь скрыть яд в голосе.

— Завтра занятий в филармонии не будет, — произнес он, застыв у подножия лестницы.

Отец даже не обернулся, его спина оставалась прямой и неподвижной, словно высеченной из камня. Мою колкость он, как и всегда, пропустил мимо ушей — для него мои протесты были не более чем фоновым шумом, досадным, но несущественным.

— У меня важные дела по проекту, придется уехать в город. Но не вздумай расслабляться, это не повод филонить. Репетируй так, будто я стою за твоим плечом. Проверю всё, как только вернусь, — его голос звучал ровно, по-деловому, не оставляя пространства для возражений.

— Ладно! — выкрикнула я, уже взлетев на второй этаж.

Я чувствовала, как внутри всё кипит от его невозмутимости. В это «ладно» я вложила всю свою ярость и бессилие. Сумка с грохотом полетела на паркет, и этот резкий звук, эхом разнесшийся по пустому коридору, стал моей маленькой, жалкой победой в нашем вечном молчаливом противостоянии.

Внутри всё не просто кипело — там клокотало раскаленное железо. Годы выверенной сдержанности, тысячи фальшивых улыбок и вежливых поклонов в одно мгновение прорвались наружу, сметая все плотины. Я перегнулась через перила второго этажа, вцепившись пальцами в холодное дерево так, что побелели костяшки. Мой взгляд вонзился в его идеально прямую, непоколебимую спину.

— А почему я вообще обязана этим заниматься?! — мой крик, сорвавшийся на крик отчаяния, эхом разнесся по пустому холлу. — Это твоя страсть, папа! Твоя жизнь! Вот ты и истязай себя этом чёртовым роялем!

Отец замер. Он оборачивался медленно, словно нехотя. Его лицо в этот миг напоминало посмертную маску — застывший камень, на котором не читалось ничего, кроме холодного, железобетонного убеждения.

— Ты — моё продолжение, Миа. Это преемственность поколений, — отчеканил он, и каждое слово падало, как гильотина. — Новое поколение артистов всегда на шаг впереди, если за их спиной стоит мощный, выстроенный годами фундамент.

— Да плевать все хотели на твой фундамент! — я почти сорвалась на ультразвук, чувствуя, как горят щеки. — Молодежь не переваривает это удушающее уныние! Твоя застывшая классика мертва, в ней давно нет жизни, нет дыхания! Это нужно только тебе, твоим вечно недовольным спонсорам и старикам в бархатных креслах, которым важно просто поставить галочку в светском календаре!

Отец лишь сильнее сжал губы, превратив их в узкую белую нить. Ни единого слова в ответ, ни искры гнева — лишь ледяное безразличие. Он просто развернулся и ушел в свой кабинет. Сухой, аккуратный щелчок закрывшегося замка ударил по моим натянутым нервам больнее, чем любой скандал или пощечина.

Я осталась стоять в оглушительной пустоте коридора. Тишина в доме мгновенно стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита, придавившая меня к полу. "Его начало", "мой священный долг"... Слова, которыми он обклеил стены моей жизни. А где во всем этом хаосе чужих амбиций была настоящая я?

Утро началось не с кофе, а с тихой, кипящей ярости. Вместо того чтобы сидеть над партитурами, я носилась по этажам, всучивая флаеры каждому встречному. Руководство колледжа быстро вошло во вкус: фамилия Роудс на афише — это престиж, а сама Роудс в роли курьера — отличный способ напомнить мне моё место, пока отца нет в городе.

Будто у меня и так мало поводов для мигрени.

Телефон в кармане вибрировал, не замолкая, окончательно добивая остатки моего терпения.— Алло, Софи? — я прижала трубку плечом к уху, пытаясь совладать с пачкой рекламных листков.

— Привет, милая! Прости, сегодня не получится позаниматься, младший слёг с температурой... — голос тренера звучал виновато. — Если хочешь, каток в твоем распоряжении. Ключ у дежурного, покатайся сама, ладно?

— Хорошо, Софи. Спасибо. Поправляйтесь.

Я нажала отбой и прислонилась лбом к холодной стене коридора. Ну класс. Всё идет кувырком. Единственный час в день, когда я могла быть на льду, превратился в одиночное конвоирование по пустому катку.

— День просто сказка, — пробормотала я, отталкиваясь от стены.

Когда с проклятыми флаерами было покончено, я буквально ввалилась в студию звукозаписи. Ноги гудели, а бумага, казалось, изрезала мне все пальцы.— Доброе утро, — пробормотала я в пустоту и пластом рухнула на маленький плюшевый диван в углу. Казалось, закрой я сейчас глаза — и проснусь только к следующему семестру.

— Привет, — раздался низкий голос. Итан развернулся ко мне, лениво опершись локтем о край стола. В его глазах плясала неприкрытая насмешка. — Вид у тебя такой, будто ты всю ночь по клубам зажигала. Тяжела жизнь золотой молодежи, да?

Я только устало махнула рукой, уткнувшись лицом в подушку.

— О, бери круче. Если расскажу, чем на самом деле занималась, умрешь от зависти. Так что лучше я промолчу.

Итан лишь выразительно цикнул. Было ясно: он не поверил ни единому моему слову. Для него я оставалась ходячей обложкой глянца, которой всё падает в руки по щелчку пальцев. Знал бы он, что «принцесса Роудс» последние два часа вкалывала бесплатным курьером в собственном колледже, он бы, наверное, просто рассмеялся мне в лицо.

— Ты заполнил бланки? — я с трудом оторвала голову от подушки, пытаясь вернуть голосу привычную холодную сталь.

— Да вот, — он протянул мне увесистую папку.

Его движения были резкими, пугающе уверенными. Никакого подобострастия или желания угодить, к которым я так привыкла. Всё по делу. Я взяла папку, на мгновение ощутив тепло его пальцев на картоне.

— Отлично. Хоть кто-то в этом здании понимает, что такое дедлайн.

Я уткнулась в бумаги, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Итан бесил меня. Своей простотой, этой странной честной искрой в глазах... Он был здесь абсолютным чужаком, но при этом казался более настоящим, чем все мы вместе взятые в этом фальшивом храме искусства.

Я открыла папку, ожидая увидеть стандартную простыню текста — подробную биографию для личного дела группы, нудное перечисление достижений... Но вместо этого наткнулась на девственно чистые листы.

Посередине одного из них размашистым, чертовски небрежным почерком было выведено всего две фразы:

«Люблю музыку. Хочу играть».

И всё. Тишина.

Я замерла, глядя на этот бумажный вызов. Это была либо запредельная наглость, либо самая честная анкета, которую я видела в своей жизни.

Я медленно подняла взгляд, выгибая бровь с такой силой, что любой другой на его месте уже начал бы заикаться.

— И что, это всё? — мой голос прозвучал опасно тихо. — Ты просто сунул мне пустые листы?

Итан даже не шелохнулся. Он смотрел на меня в упор, без тени раскаяния, будто я требовала от него исповеди как минимум перед Папой Римским.

— А что ещё? — он пожал плечами, и эта его небрежность бесила больше всего. — Там написано всё, что имеет значение. О чём ещё распинаться? Как я родился и как сюда притопал?

Я резко подорвалась с дивана, напрочь забыв о гудящей усталости в ногах. Сделав стремительный шаг к нему, я с размаху впечатала папку прямо ему в грудину, так что картон звонко хлопнул по его худи.

— Именно, Итан. Роддом, вес при рождении, рост и инвентаризация всех скелетов в твоем шкафу. Мне нужно всё, досконально. Ясно?

Я стояла слишком близко, кожей чувствуя его спокойствие, которое сталкивалось с моим раздражением, как лед с пламенем. В этой студии, заставленной аппаратурой, его лаконичное «хочу играть» выглядело как пощечина всему тому официозу, в котором я привыкла тонуть.

Я видела, как в его глазах вспыхнуло раздражение, но и не подумала отступать.

— Я обязана знать всё о тех, кто в моей группе. До последнего вздоха, — я выделила слово «знать» холодным металлом. — У нас уже были такие «любители музыки», — я буквально отравила эту фразу ядом. — А потом они сливали всю нашу программу конкурентам прямо перед конкурсами. Кто ты такой? Может, ты шпион из соседнего колледжа, пришедший поглазеть на то, как работают профи?

Итан потяжелел взглядом. Он сжал папку так, что бедный картон жалобно хрустнул под его пальцами.— Шпион? — он глухо усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Слушай, «принцесса», в моем мире если человек хочет что-то украсть, он крадет наличку, а не чертовы партитуры. Твои секреты мне даром не сдались.

— Тогда докажи это на бумаге, — отрезала я, чеканя каждое слово.

Я резко развернулась к нему спиной, обрывая зрительный контакт и давая понять, что разговор окончен. Мне было плевать, какое выражение сейчас на его лице — растерянное или злое.

— Сиди и заполняй. До последней строчки, — бросила я через плечо, уже направляясь к двери. — Или проваливай и ищи себе другую песочницу для своих игр.

Я уже схватилась за ручку двери, готовая сбежать, когда его голос — низкий, скрежещущий — ударил мне в спину: — И куда это ты собралась? У нас занятия. Я что, зря тут торчал с восьми утра, изображая мебель?

Я замерла, едва не впечатавшись лбом в косяк. Черт. Память предательски подкинула расписание, которое я сама же вчера утвердила.

— Блин, точно, — буркнула я, разворачиваясь. Сил на извинения не было, поэтому я просто ткнула пальцем в сторону звуконепроницаемого стекла репетитория. — Ладно, иди туда. Играй, пой, хоть чечевицу перебирай — делай что хочешь. Даю тебе пятнадцать минут.

Итан застыл, глядя на меня так, будто я предложила ему исполнить симфонию на ложках.

— Чего? — он вскинул брови. — Пятнадцать минут? Я за это время даже одну ноту нормально не вытяну. Ты куда вечно несешься? Я видел твой график на сегодня — у тебя после этого окна пусто.

Я почувствовала, как щеки обдало жаром. Не от смущения — от чистой злости. Какого черта этот выскочка лезет в мою жизнь?

— У меня, помимо колледжа, есть еще и другая жизнь, ясно тебе?! — я сделала шаг к нему, вызывающе вскинув подбородок. — И я не собираюсь торчать здесь вечно, мучая инструменты. Это тебе не в общаге сидеть и доводить соседей до нервного тика своей гитарой. У меня есть дела поважнее твоих гамм!

Я видела, как побелели костяшки на его сжатых кулаках. Моя шпилька про общагу попала точно в цель — в его голую, лишенную лоска реальность.

— Поважнее? — Итан сделал резкий шаг ко мне.

Я невольно отпрянула, пятясь до тех пор, пока лопатки не встретились с ледяной поверхностью двери. От него исходила такая волна колючей, яростной энергии, что воздух в кабинете, казалось, затрещал.

— Ну конечно, — его голос сочился чистейшим сарказмом. — Маникюр, бесконечные примерки или очередное свидание с твоим холеным нефтяным принцем? Знаешь, Роудс, музыка — это не то, что делают в перерывах между походами в салон. Это то, чем дышат. Каждая гребаная секунда.

Он навис надо мной, и я кожей почувствовала его презрение.

— Я приехал сюда не для того, чтобы какая-то «принцесса» сбегала с репетиций ради своего пафосного парня. Это моя жизнь, понимаешь? И раз уж ты настолько безнадёжна, что готова променять инструмент на пустую болтовню, то мне действительно стоит поискать себе другое место. Оставь свою «песочницу» себе, Роудс.

Его слова хлестали, как пощечины, вскрывая всё то, что я так тщательно пыталась спрятать под маской безразличия.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — прошипела я. Внутри всё вибрировало от невыплаканного крика.

Итан не отступил. Наоборот, он наклонился так близко, что я почувствовала жар его кожи. Он словно выкачивал весь воздух из легких, заставляя смотреть в упор на ту версию правды, которую он для меня сочинил.

— Конечно, не знаю, — его голос упал до опасного шепота. — Дочка великого продюсера, пассия магната... Куда уж мне? Я же просто нищий парень из захолустья, случайно затесавшийся в элиту.

В его глазах вспыхнула такая неприкрытая ярость, что мне стало не по себе.

— Музыка — это моё будущее, Роудс. Слышишь? — Итан почти выплюнул эти слова мне в лицо, и в его глазах полыхнула такая отчаянная ярость, что я на мгновение забыла, как дышать. — Мой единственный, чертов шанс не сдохнуть в том прогнившем трейлере, где я жил. А из-за таких, как ты, я всё профукиваю прямо сейчас.

Он сделал паузу, тяжело дыша, и его взгляд стал колючим, почти осязаемым.

— Пятнадцать минут? Серьезно? Ты опоздала на четверть репетиции и ведешь себя так, будто я должен сказать "спасибо". Мне обещали, что в этой группе я найду популярность, профессионализм и качество. "Итан, тебе стоит попробовать себя в этой группе", — он зло и карикатурно передразнил чей-то вкрадчивый голос, явно цитируя тех, кто его сюда заманил. — "Это самая популярная команда, у них кубки, призы, признание!"

Он коротко, горько рассмеялся, и этот звук полоснул меня по нервам.

— Удивительно, как вы вообще всего этого добились, Роудс? Как вы взяли все эти награды, если ты вечно куда-то бежишь, вечно занята чем-то "поважнее"? Ты хоть понимаешь, что для тебя это игра, а для меня — вопрос выживания? Пока ты выбираешь туфли к ужину, я ставлю на кон всё. И я не позволю избалованной девчонке утянуть меня на дно вместе с её фальшивыми приоритетами.

Я задохнулась от возмущения. Его слова жалили больнее пощечины.

— Не устраивает? Вали! — я выплюнула это слово, чувствуя, как бешено пульсирует вена на виске. — Я найду другого басиста. Нью-Йорк забит талантами, которые спят и видят себя на твоем месте!

Итан даже не моргнул. Он лишь криво, издевательски усмехнулся.

— И где же ты его найдешь, Роудс? — голос стал обманчиво спокойным. — Ты уже выставила за дверь три десятка ребят до меня. Слишком фальшивые, слишком медленные, слишком... обычные? Поздравляю, я — последний выживший. Если я уйду, твоя идеальная группа станет сольным выступлением на поминках твоей репутации.

Я буквально зарычала от бессилия. Он был прав. Мой перфекционизм, вбитый в голову отцом, выкосил всех, и теперь этот парень в заношенных джинсах был моей последней зацепкой за проект.

— У меня мало времени, Итан, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, почти безжизненно.

Внутри всё дрожало, и мне пришлось до боли впиться ногтями в ладони, чтобы эта дрожь не перекинулась на пальцы. Я смотрела прямо на него, выстраивая между нами стену из ледяного спокойствия.

— Либо ты сейчас заходишь в репетиторий и начинаешь играть, либо я разворачиваюсь и ухожу. Ты прав, Итан. Мне абсолютно плевать на всё, что здесь происходит. Я вообще никогда не горела желанием здесь учиться. У меня уже есть всё, о чем я только смеют мечтать, и я этим пользуюсь. Единственная причина, по которой я до сих пор торчу в этой группе — это парни. Если бы не они, я бы давно сбежала из-под этой дурацкой, удушающей опеки и забыла это место как страшный сон.

Я сделала паузу и демонстративно, с подчеркнутым безразличием, уставилась на циферблат своих часов.

— Тринадцать минут, Итан. Время пошло. Либо ты затыкаешься и доказываешь делом, что стоишь хотя бы капли моего терпения, либо дверь всегда открыта. Выбирай, — я вскинула подбородок, бросая ему последний вызов. — Прямо сейчас.

Он несколько секунд сверлил меня взглядом, будто пытался просветить рентгеном и найти под маской «дочери продюсера» хоть что-то живое. Затем молча подхватил инструмент и шагнул в кабину. Щелчок замка отозвался в висках как выстрел. Я обессиленно рухнула на диван, прижала ладони к лицу и приготовилась услышать что-то грязное и злое.

Но когда из динамиков вырвался первый низкий, вибрирующий звук, я замерла. По коже прошел ток.

Он начал играть... и мир вокруг меня треснул.

Это были мои аккорды. Те самые, которые я по крупицам вымучивала бессонными ночами, прячась от собственной тени и тяжелого взгляда отца. Мой самый сокровенный секрет, моя исповедь, которую я в отчаянии продала лейблу под тайным моим именем, лишь бы не дать ей задохнуться внутри меня.

В груди разлилось странное, болезненное тепло — мне было до дрожи приятно слышать, как моя душа обретает голос в его исполнении. Но в ту же секунду меня захлестнула волна обжигающего раздражения. Как он смел? Как он мог шипеть мне в лицо свои обвинения, презирать меня за "пустую" жизнь и при этом так искренне, так неистово петь моюпесню?

И пускай он не знал правды. Пускай он думал, что исполняет хит неизвестного автора. В этот момент, когда его голос выводил мои скрытые смыслы, я чувствовала себя обнаженной перед ним. Он ненавидел маску, которую я носила, но влюблялся в музыку, которая была моей настоящей сутью. И эта ирония била по нервам сильнее, чем любой его упрек.

Я рванулась к пульту и с силой вдавила кнопку связи. Голос сорвался почти на ультразвук: — Отстой! — выкрикнула я, видя, как Итан вскинул голову за стеклом. — Давай что-то другое!

Итан замер. Через интерком донесся его вызывающе спокойный голос: — А что с этой не так? Отличная вещь. В ней есть душа, в отличие от тех сонат, которыми ты мучаешь рояль.

— Она мне не нравится, ясно?! — я едва не ударила по пульту ладонью. — Не смей её больше при мне играть!

Я видела, как он медленно прищурился. Он не понимал причину моей истерики, но кожей чувствовал — он попал в самую цель, чтобы меня побесить. Для него это был просто хит из радио, а для меня — правда, которую он сейчас топтал.

Итан даже не шелохнулся. Он просто поудобнее перехватил бас, прикрыл глаза и снова ударил по струнам, возвращаясь к той самой мелодии.— А мне нравится, — донеслось из динамиков его ленивое, издевательское эхо.

Мало того что он продолжал терзать струны моей музыки, он еще и начал петь. Его голос — низкий, с той самой хрипотцой, которая бывает у людей, привыкших кричать наперекор ветру, — обволакивал каждое слово. Он проживал эти строчки так, будто сам выцарапывал их в блокноте бессонными ночами.

«Вот же ты одаренный... гад».

В груди всё сжалось от ядовитой смеси ярости и болезненного восхищения. Признать сейчас, что он чертовски хорош, значило проиграть всухую, отдать ему ключи от всех моих крепостей. Я не раздумывая рванула шнур, с треском вырубая электронику. Звук моей души захлебнулся на полуслове, оставив после себя оглушительный звон в ушах. Схватив сумку, я бросилась вон. Играй один свою любимую музыку, Итан, а с меня хватит.

Я слышала, как он сорвался на бег, его тяжелые шаги чеканили ритм по паркету.— Ты совсем обалдела, Роудс?! У нас время еще не вышло! — закричал он мне в спину.

— Всё, вышло! — я прибавила шагу, чувствуя, как внутри всё дрожит.

— У меня еще десять минут! У тебя что, проблемы с математикой? — он уже почти нагонял меня, его голос вибрировал от возмущения.

— Нет, просто лимит моего терпения исчерпан, — отрезала я, не оборачиваясь. — Ты либо глухой, либо просто принципиально не умеешь выполнять просьбы заказчика. С меня довольно.

Я рванулась к выходу, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на позорный бег. Мне нужен был ледяной воздух, тишина — что угодно, лишь бы вытряхнуть из головы его голос, который до сих пор отзывался вибрацией где-то под кожей.

— Куда ты вечно несешься, неугомонная? — бросил он мне вдогонку, и в его тоне промелькнула опасная насмешка. — Боишься, что если останешься еще на минуту, придется признать: эта песня — лучшее, что ты слышала за последний год?

Я замерла как вкопанная. Он просто наглел на глазах, наступая на самые больные мозоли. Я медленно обернулась, полоснув его испепеляющим, ледяным взглядом.

— Я иду на тренировку, Итан. А ты… — я сделала паузу, чеканя каждое слово. — Ты иди и переписывай свою анкету. И не смей, слышишь? Не смей больше прикасаться к этому репертуару. Ты меня понял?

Итан замер, и на мгновение в коридоре воцарилась такая тишина, что я услышала собственный пульс. Он не ответил. Лишь прищурился, и в этом прищуре читалось опасное любопытство. Он явно почуял, что попал в цель, нащупал ту самую трещину в моем панцире.