- -
- 100%
- +
Глава 1
Перелёт из Парижа длился почти двенадцать часов, с короткой, душной стыковкой в Бангкоке. Элен летела экономом и к концу пути спина ныла где-то глубоко между лопатками, а льняной жакет, который в Париже казался таким правильным выбором — ни слишком строгий, ни слишком расслабленный, — теперь мялся на сгибах локтей и ощущался чужим.
Она задремала где-то над Бенгальским заливом, а проснулась уже на подлёте. Под крылом расстилалось бесконечно расчерченное зелёное море рисовых полей, с извилистыми, почти каллиграфическими линиями рек, и весь этот пейзаж дышал влагой даже с высоты. Она прижалась лбом к иллюминатору и почему-то подумала о матери — как та никогда не любила жару, говорила: «В ней всё становится липким, Элен, даже мысли». И это воспоминание вызвало теплую улыбку на ее лице.
Аэропорт Таншоннят встретил её гулом, жаром и запахом, который ударил сразу — ещё на выходе из самолета, до того, как она успела сделать первый вдох. Жар был, влажный, плотный, обнимающий. Воздух пах одновременно чем-то сладким — цветы, перезрелые фрукты — и в тоже время, едким: бензин и нагретый асфальт. Элен шла по гулкому залу прилёта, катя за собой чемодан, и поймала себя на том, что невольно поджимает плечи — парижская привычка делаться компактнее в толпе, — но здесь это не помогало. Всего было слишком много: слишком громко, слишком много тел вокруг, слишком всё другое.
— Mon Dieu, — пробормотала она себе под нос. Так, что никто не услышал.
На паспортном контроле чиновник долго и без всякого выражения разглядывал её лицо, потом документы, потом снова лицо. Она стояла боясь пошевелиться, переживая, что любое движение может выглядеть как нервное. Наконец он кивнул и вернул паспорт.
Такси она заказала через стойку в зале прилёта. Водитель оказался пожилым вьетнамцем — седоватым, сухощавым, в светлой рубашке с коротким рукавом, из тех людей, что кажутся одновременно усталыми и приветливыми. У него было узкое лицо и внимательные глаза, которые смотрели на Элен с тем особым, почти неуловимым интересом, какой бывает у людей, привыкших читать пассажиров. По-французски он не говорил. По-английски — тоже, если не считать «okay» и «yes, yes», которые он произносил часто и, кажется, без связи с контекстом. Элен протянула ему распечатку с адресом — единственное, что у неё было. Он долго щурился, отодвигал бумагу от глаз, приближал снова, шевелил губами — она заметила, как он чуть склонил голову набок, и в этом жесте было что-то птичье, трогательное. А потом его лицо осветилось.
— Aaa! Chỗ này! Sài Gòn cũ!
Она не поняла слов, но почувствовала интонацию — узнавание, почти нежность. Старая часть. Старый Сайгон. Он закивал, замахал рукой в сторону машин, как будто приглашая её разделить его внезапную радость. Она улыбнулась ему в ответ — и они тронулись.
Машина выехала на шоссе, и город начал проявляться — не сразу, а слоями, как проступает изображение на старой фотопластинке.
Элен сидела на заднем сиденье, привалившись виском к стеклу, и смотрела. Сначала были широкие проспекты — в них ещё угадывалась французская планировка, липы вдоль разделительной полосы, дома в три-четыре этажа с остатками колониальной элегантности. Потом проспекты сменились улицами, а улицы — сплошным, бурлящим потоком. Мотороллеры текли со всех сторон, переливались через невидимые границы полос, сходились и расходились, как вода в дельте реки. Они везли целые семьи, коробки с непонятным содержимым, связки цветов, клетки с живой птицей, мешки с рисом — всё это двигалось, гудело, дышало.
Звук был непрерывный — не рёв, а скорее гудение, прошитое гудками, высокими и низкими, и оно проникало в салон, даже если поднять стекло.
Тротуаров почти не было — вместо них бесконечные ряды: пластиковые табуреты, дымящиеся жаровни, горы фруктов, груды ткани, блестящие безделушки, цветочные гирлянды из бархатцев, свисающие с навесов. Всё это кричало, смеялось, торговалось, ело, курило. Запахи наслаивались друг на друга: жареный лук, сладкий гуава, выхлопные газы, благовония из невидимого храма.
Элен чувствовала, как в ней поднимается волна — не высокомерия, нет, скорее растерянности. Она привыкла к Парижу — к его серой сдержанности, к его выверенной эстетике, к тому, что даже хаос там упорядочен, подчинён какому-то внутреннему, многовековому ритму. Здесь ритм был другой — быстрее, громче, настойчивее. Он требовал от неё чего-то, чего она пока не могла дать.
Она закрыла глаза и попыталась отгородиться от шума — не физически, а внутренне, как училась делать в парижском метро: отступить вглубь себя, найти там тихое место и побыть в нём.
И там, в этой внутренней тишине, она попыталась собрать мысли — те самые, что в последнее время жили в ней фоновой жизнью, не отпуская, но и не требуя немедленного ответа.
Нотариус из Хошимина написал ей около трёх месяцев назад. «…имеем честь уведомить вас о кончине господина Люсьена Мартена, последовавшей 12 ноября 1999 года. Ввиду отсутствия иных наследников по прямой линии, право наследования переходит к вам как к единственной внучке его покойного брата, господина Андре Мартена. Супруга наследодателя, госпожа Линь Нгуен Тхи Мартен, скончалась ранее, детей в браке не было Наследственная масса включает недвижимое имущество: жилой дом по адресу…»
Дальше шли детали — адрес, кадастровый номер, просьба явиться лично или прислать представителя. А в самом низу, после подписи и печати, была приписка от руки — видимо, сам нотариус добавил: «Ключ от дома прилагаю. Дом пустует, но, насколько мне известно, находится в приемлемом состоянии».
И правда — в конверте лежал ключ. Старый, латунный, с выгравированными инициалами L.M. Неужели, это не шутка, не ошибка. Где-то на другом конце света стоит дом, который теперь — её..
Она перечитала письмо трижды, хотя смысл был ясен с первого раза. Просто поверить в него оказалось труднее, чем понять.
Элен помнила дедушку — он умер, когда ей было двадцать три. Особенно близки они были в её детство и юность. Андре Мартен, высокий, подтянутый, с серебряной шевелюрой и выцветшими голубыми глазами, которые, казалось, смотрели всегда чуть мимо собеседника — в какую-то свою, далёкую вселенную. Он жил в своей квартире на рю дю Бак, полной книг, карт и старинных предметов: лакированная шкатулка с перламутром, веер из дерева, маленькая бронзовая статуэтка сидящей женщины с загадочной полуулыбкой. Элен, ещё девочкой, любила разглядывать эти вещи — трогать их, улавливать их запах, сандаловое дерево пахло так, что кружилась голова и придумывать про них истории.
Дедушка рассказывал ей об Индокитае. Он прожил там несколько лет в молодости — в двадцатых, кажется, или в начале тридцатых. Его рассказы были странными: не путевые заметки, не описания экзотики, а что-то иное — смутное, пропитанное тоской, которую он явно старался прятать за ровным тоном. Он говорил о рисовых полях на рассвете, о тумане над Меконгом, о вкусе манго, сорванного с дерева, — и голос его на мгновение менялся, становился глуше, медленнее. А потом он замолкал, отводил взгляд к окну и добавлял что-то короткое, почти резкое: «Но это было давно». Или: «Там осталось много такого, о чём не стоит вспоминать».
Она знала — из обрывков семейных разговоров, — что у дедушки был брат. Люсьен. Они когда-то вместе уехали в Индокитай, но потом что-то произошло. Что именно — никто не говорил. Они перестали общаться. Люсьен остался в Сайгоне, женился на местной девушке, но она рано ушла из жизни. А дедушка вернулся во Францию, где тоже женился, прожил долгую жизнь и стал профессором истории восточного искусства в Сорбонне — читал лекции, писал труды о храмовой архитектуре, которых Элен, тогда ещё студентка, не понимала, но которые теперь стояли у неё на полке в парижской квартире. И при этом — ни разу, ни единым словом не упомянул Люсьена при родных. Как будто исключил его из памяти.
И теперь этот самый Люсьен — человек, о котором она не вспоминала годами, если вообще вспоминала, — вдруг стал частью её жизни. Не письмом, не старой фотографией, не семейной легендой за ужином, — а домом. Настоящим домом. Только в другой стране.
В этом было что-то странное. Что-то, что не давало ей покоя все эти месяцы, пока она оформляла документы, получала визу, договаривалась об отпуске в университете. Не отпускало ощущение, что: за этим наследством стоит не просто юридическая формальность. Там, в этом старом колониальном доме на окраине бывшего Сайгона, спрятана какая-то история. Возможно — та самая, о которой дедушка не хотел говорить.
Она открыла глаза.
Машина как раз сворачивала с оживлённой улицы, и они въехали в узкую аллею, обсаженную старыми деревьями, кроны которых смыкались над дорогой, образуя зелёный, пронизанный светом тоннель. Уличный шум отступил не сразу, но заметно — как отступает прибой, когда уходишь с пляжа в лес. Сначала стало меньше мотороллеров. Потом исчезли лавки. За ними стихли голоса. Остались только ограды старых вилл, увитые бугенвиллией — фиолетовой, пурпурной, алой — и глубокий, ровный стрекот цикад.
Свет стал другим. Он ложился на капот машины дрожащими золотыми пятнами, просачиваясь сквозь листву. Воздух — она опустила стекло — вползал в салон медленно, густо, обволакивающе. Не тот, парижский, к которому она привыкла — прохладный, прозрачный, почти без запаха. Этот воздух имел вес. Он пах влажной землёй, прелыми листьями, сладким соком упавших плодов и чем-то пряным — может, корицей, может, ещё чем-то, чему она не знала названия. Он касался лица, шеи, проникал под воротник блузки — не обжигал, а мягко, настойчиво обнимал. Живой. Он был, как живой.
Элен вдохнула глубже, чем собиралась, и на мгновение задержала дыхание.
Таксист что-то сказал на своём языке — она не поняла слов, но уловила тон: удовлетворение, как будто он показывал ей что-то важное и был рад, что наконец-то довёз. Машина мягко остановилась.
Элен вышла из машины. Таксист помог ей с чемоданом — легко, почти галантно, — улыбнулся своей приветливой, чуть застенчивой улыбкой и сказал что-то на прощание, чего она снова не поняла, но что прозвучало тепло. Она поблагодарила его, дала купюру — кажется, больше, чем нужно, но он не поправил, только кивнул и сел обратно в машину. Через минуту такси исчезло за поворотом, и тишина сомкнулась.
Дом стоял чуть в глубине за невысокой оградой из кованого железа, увитой плющом. Два этажа. Цвета выцветшей охры — когда-то яркой, а теперь смягчённой временем до оттенка старой слоновой кости, чуть тронутой желтизной. Ставни — высокие, от пола до потолка, — когда-то были бирюзовыми, но краска облупилась, и теперь они были цвета патины на меди, зеленовато-голубые, с проблесками тёмной древесины под ними. Крыша — черепичная, с мягким, благородным прогибом, какой бывает только у старых домов, много десятилетий дышавших тропической влагой. Арочный вход вёл на веранду, которую поддерживали чугунные колонны в виде стилизованных стеблей бамбука — Элен машинально отметила этот жест колониального ар-деко, заигрывающего с местной эстетикой. Над верандой нависало огромное манговое дерево — раскидистое, явно старше самого дома, с тёмной, блестящей листвой, а под ним, на каменных плитах дорожки, лежало несколько перезрелых плодов, истекая соком.
Элен постояла у калитки, держась за прохладное железо. Дом смотрел на неё. Не угрожающе, не мрачно — а спокойно, выжидающе. Как старый человек, который давно не принимал гостей и теперь присматривается: кто ты, зачем пришла.
Она отперла калитку. Дорожка к дому заросла травой и мхом — каменные плиты угадывались скорее по твёрдости под ногами, чем по виду. Чемодан пришлось нести на весу — колёсики вязли в зелени. Она шла медленно, чувствуя, как влажные листья задевают щиколотки. Ступени веранды скрипнули под ней — не жалобно, а скорее приветственно, как старый слуга, который ещё помнит, как встречать гостей.
Элен вставила ключ в скважину, повернула — туго, с металлическим скрежетом, — и дверь подалась не сразу, а только после мягкого толчка плечом. Дом не уступал, а скорее впускал — по своему усмотрению.
Внутри было значительно прохладнее, чем снаружи. Чувствовалась, та особенная прохлада старых каменных домов, которая не зависит от кондиционеров. Полумрак. Высокие потолки с тёмными деревянными балками. Запах остановил её на пороге — сложный, многослойный, как старая шкатулка с секретом. Тиковое дерево. Старая ткань. Пыль, но не едкая, а сухая и почти благородная — пыль времени. Лёгкий след плесени где-то в углах, не угрожающий, а как напоминание, что дом стоит в тропиках почти сто лет и давно научился дышать этим воздухом. И ещё — цветочное, слабое, почти на границе восприятия. Может быть, жасмин. А может, что-то другое.
Элен поставила чемодан, выпрямилась и медленно, не торопясь, пошла внутрь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.