Руна Змея. Часть вторая

- Можешь меня отсюда вытащить? - спросил Бьярне без обиняков.

«Зачем?» - едва не спросил Йормун, но вовремя прикусил язык: после такого вопроса он и в самом деле мог оказаться с разбитой головой.

- Сейчас прямо не выйдет, - уклончиво ответил Йормун, чуть отступая, но стараясь не выглядеть так, будто пятится. - Сиги держит тут всё под присмотром. Но я приглядываю за тем, как у него дела идут. Если появится щель, я её замечу.

- То есть ничего не можешь, - хрипло бросил Бьярне, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

- Не могу сейчас, - спокойно признал Йормун. - Но не брошу. Если будет хоть малейший шанс, я его не упущу.

Бьярне прищурился, будто взвешивал каждое слово, потом коротко хмыкнул - не то поверил, не то просто устал спорить.

- Он отошлет тебя подальше, чтоб глаза его тебя не видели, дада. Но не навсегда. И, сдаётся мне, ты ещё тот вертихвост. Прям как папашка твой.

Йормун поморщился. В его краях слово «вертихвост» значило не то, что, вероятно, подразумевал Бьярне.

- Бьярне, - сказал Йормун, - у меня есть просьба.

- Да катись ты! - Бьярне добавил ещё парочку специальных цверговых словечек.

- Сделай ожерелье для княжеской жены. Витое, красивое, чтобы она носила его. Вроде как подарок в знак почтения.

Бьярне разразился хриплой бранью.

- На ожерелье добавь этот амулет, - продолжил Йормун, когда поток слов цверга иссяк. Из потайного кармана плаща он вынул маленький круглый камешек - похожий на тот, который носил сам. Тонкая резьба обрамляла его.

- На счастье, - сказал Йормун и зловеще усмехнулся.

Бьярне уставился на него на секунду, потом выхватил камешек из руки. Долго ворочал в широких ладонях, разглядывая то с одной стороны, то с другой, прикидывая, в чём подвох.

- И что? - спросил он.

- И Брита заживёт счастливо, - сказал Йормун с ухмылкой.

- Счастливо? - повторил Бьярне.

- Очень, - заверил его Йормун.

- Сделаю, как говоришь, раз счастливо. Что, такая вредная баба?

Йормун пожал плечами.

- Женщины, - произнёс он с глубокомысленным видом. -Только не говори никому. А насчёт отсюда я буду смотреть, где у них слабина. Если что - ты первый узнаешь.

***

Хозяин в тот день впервые пришёл пьяным. Он и раньше возвращался навеселе с княжеских пиров, но всегда - на своих ногах. На этот раз его принесли. Стражник с башни молча скинул Йормуна с плеча, как куль с мукой.

- На вот, - сказал он, - своего чародея. Облакался зелья, ногу на лестнице подвернул.

Ругер низко поклонился - не столько стражнику, сколько собственным мыслям. Он был стар, почти лыс, и только редкие седые волосы ещё держались за ушами, словно последние воины на руинах крепости. Втайне он надеялся, что хозяин найдёт способ вернуть ему молодость - но не потому, что хотел стать красивым. Просто старые кости ныли к непогоде, а Ругеру надоело гадать, будет ли дождь, по тому, как ломит поясницу.

Йормун, лёжа на каменном полу, приоткрыл один глаз.

- Нога болит, - сообщил он с улыбкой, будто в этом была какаято забавная нелепость.

Он попытался подняться, снова рухнул, выругался сквозь зубы и пополз к двери. Ругер подхватил его под мышки и помог добраться до опочивальни.

- Надо же так нализаться, - пробормотал стражник, но без осуждения - скорее с уважением к способности выдержать такую хмельную бурю.

- Не было такого никогда, - признался Ругер, стаскивая с хозяина сапоги.

Стражник помедлил у двери.

- Слушай, - сказал он вполголоса, - а правда, что он может золото из камней делать?

Ругер хмыкнул, не оборачиваясь.

- Умел бы - платил бы мне больше.

- Справедливо. А ещё говорят, наложил чары на дочку Хельги. Та в безумие впала. Чаровницато, чего ходит к нему?

- Ходит - и ходит, - Ругер пожал плечами. - Только толкуто. Ходит, смотрит, приглядывает, а сделать ничего не может. Силён мой хозяин, силён.

- Да я вижу, - усмехнулся стражник. - Лады, бывай.

Он вышел, и шаги его постепенно затихли в коридоре, растворяясь в тяжёлой тишине замка.

Ругер присел на корточки, глядя на Йормуна. Тот дышал тяжело, но уже ровнее. Во сне черты его разгладились, и он казался моложе - почти мальчишкой. Ругер покачал головой, будто сам себе не верил, что дожил до этих дней, когда приходится нянчиться с чародеем.

В дверях бесшумно возник Севаль. Он поптичьи наклонил голову, быстро обшарил комнату взглядом и присвистнул.

- Полынная настойка? Откуда притащили?

- А тебе до всего дело, - огрызнулся Ругер.

Севаль шагнул в комнату, но замер, краем глаза заметив письмо, торчащее из кармана Ругера.

- Что это у тебя?

- Не твоё дело.

- Ругер, - голос Севаля стал тихим, но жёстким, - отдай.

- Не тебе.

- А кому?

Севаль сделал резкий шаг вперёд. Ругер, не ожидая такой прыти, попятился, потерял равновесие и завалился на спину, выронив письмо. Севаль подхватил его с пола и, не глядя, сунул за пазуху.

- Что у вас тут? - сонный голос Йормуна раздался из темноты. Он приподнялся на локте, щурясь.

- Ничего, ничего, - мягко сказал Севаль на ирмунсульском. - Спите. Завтра вставать рано.

Йормун посмотрел на него долгим, мутным взглядом, в котором мелькало недоверие, смешанное с усталостью, потом опустил голову и снова засопел.

Севаль выдохнул. Он прошёл в соседнюю комнату, зажёг свечу и развернул письмо. Ругер вошёл следом, тяжело опираясь на дверной косяк.

- Чаровница писала, - произнёс Ругер скорее как утверждение, а не вопрос.

Севаль не ответил. Он пробежал глазами по строкам, узнавая и почерк, и запах - сухие травы, чтото горькое, будто осенняя листва перед первым снегом. Потом поднёс письмо к свече и смотрел, как пламя пожирает пергамент, превращая слова в пепел.

- Что там? - Ругер не выдержал.

Севаль стряхнул пепел с пальцев.

- Просит прощения за неразумную дочь, - сказал он. - Больше не придёт. Кажись, князь вколотил в неё разума. Передай своему хозяину - его нравоучения достигли цели.

Ругер усмехнулся недобро.

- А ты Эйрику побежишь докладывать?

Севаль обернулся. В его глазах мелькнуло чтото неуловимое - может быть, усталость, а может, насмешка над самим собой.

- Может, и побегу, - сказал он. - А может, и нет. Эйрик сейчас затаился, но это не навсегда. Он себя ещё покажет.

- Значит, ты ему служишь? Из верности?

Севаль посмотрел на огонь, который почти погас, оставив лишь тонкую нить света.

- Служу тому, с кем выгодно, - сказал он. - Но с тобой, Ругер, я честен. Хотя бы потому, что ты тоже не святоша.

Ругер хмыкнул, но спорить не стал. Он вышел в коридор, оставив Севаля одного с догорающей свечой и тишиной, которая вдруг стала слишком громкой.

***

Йормун проснулся за полдень. Непривычно хмурый Севаль и не менее хмурый Гарриетт сидели возле его постели и играли в тавлеи. На потемневшей доске едва угадывались линии поля. Севаль защищал короля, Гарриетт наступал: он как раз блокировал вторую сторону, пресекая паническое бегство фишек Севаля, когда Йормун пошевелился и схватился за голову.

Оба игрока встрепенулись. Севаль бросился за водой - кувшин стоял тут же, возле кровати, но вода успела согреться и показалась противно склизкой на вкус. Гарриетт встал над Йормуном и покачал головой.

- Где ты умудрился так надраться? - спросил он. - Вчера князь тебя искал.

- Да? Сейчас оклемаюсь и пойду.

- Уже не нужно, - сказал Гарриетт и бросил на грудь Йормуна деревянную шкатулку. - Подарок от княгини, чтоб не слишком злился. Сегодня отправляемся в Уллаильм.

- Где это? - Йормун приподнялся на кровати и отхлебнул из кружки, которую заботливо поднёс Севаль.

- Луноликая знает где. На западе.

- А. Очередная саранча?

- То был жучок, - поправил его Гарриетт.

Княжескую свадьбу Йормун пропустил изза нашествия жучков на княжеские поля. Дело сочли безотлагательным, так что Йормун, надеявшийся вкусить все радости свадебных празднований, был вынужден со вздохами и ругательствами ехать в дальнюю деревушку, чтобы предупредить эпидемию.

По возвращении он доложил, что никакого жучка на полях не оказалось, зато свёкла у крестьян растёт превосходная, а княжеское поле срочно нуждается в прополке. Старосту деревни казнили. Крестьяне в тот же день вышли в поле и работали до самых сумерек. Их собственный урожай конфисковали. Йормун до сих пор подозревал, что Брита просто хотела избавиться от него на время свадьбы, но тогда не придал её выходке значения.

- Я хотел отправиться после завтрака, если бы ты очнулся раньше, - сказал Гарриетт. - Не стоит дольше мозолить Сиги глаза. И, Йормун, надо чтото делать с его новой супружницей, иначе закончим жизнь либо в тюрьме, либо на плахе.

- Либо в башне, - пробормотал Йормун.

Он взял деревянную шкатулку, которую дал ему Гарриетт. Задел ногтем едва заметную руну, крышка откинулась с глухим хлопком. Гарриетт с любопытством заглянул через плечо. На кусочке белого шелка лежало яблоко – серебряное, блестящее, с ажурным листочком на тонком черенке. И при этом пало яблоком – тем самым, которое Йормун не мог забыть.

Йормун смотрел на него молча. Гарриетт склонился ближе.

- Что это?

- Яблоко, - сказал Йормун.

- Это я вижу. Что за яблоко? Зачем?

Йормун сжал яблоко в ладони. Полое внутри, оно поддалось, смялось в ладони, пошло длинной рещиной. Аромат стал сильнее.

Запах Гладсшейна.

Запах Ванадис.

- Севаль, - скомандовал он, - умываться. Гарриетт, прикажи своим людям собираться: выезжаем немедленно.

- Вот прямо сейчас? - уточнил Гарриетт. - Скоро обед.

- Найдём где поесть, - отрезал Йормун. - Сам же говорил, что незачем мозолить княжеской чете глаза. Севаль, найди замок понадёжнее и скажи Ругеру, чтобы никого не допускал в мои покои, пока меня не будет, - даже служанок, понял? Скажи, что это мой личный приказ.

Севаль кивнул, попрежнему глядя на хозяина с неуверенностью, будто не верил, что похмельный человек может быть таким собранным.

- Поедешь со мной, - добавил Йормун. - Слуга в пути необходим.

- Неужели? – не выдержал Севаль, который и так молчал слишком долго. Он не хотел ехать, его пугал взлохмаченный и серьезный хозяин.

- Откажешься? – обернулся к нему Йормун.

Севаль поклонился и попятился к выходу.

- Что, и голова уже не болит? - осведомился Гарриетт м легкой насмешкой.

Йормун отбросил шкатулку вместе с яблоком как гнилую рыбу. Она упала с сухим треском.

- Болит, - признал он. - И не изза пойла, которого я всегото глоток глотнул. Но у той дуры тоже скоро заболит. Ничего, Гарриетт, ссылка будет недолгой.

Глава 4

Дороги пролегали через леса и болотистые низины. Йормуну оставалось только порадоваться, что теперь он путешествовал не один. Деревни встречались всё реже. А вскоре Йормун обнаружил брошенные дома. Только иногда на обочине попадались чёрные круги кострищ да старые позаброшенные вехи, которые указывали путь заблудившимся странникам.

Весна только начиналась. Становилось чуть теплее днём, а по ночам невозможно было согреться даже у костра. Дневные лужи превращались в тонкий острый лёд, по которому понуро брели лошади.

По утрам над болотами висел туман - белый и плотный, хоть ножом режь. Он оседал мелкой влагой на плащах, заставлял поёживаться и постоянно прислушиваться. К полудню солнце, ещё бледное, не набравшее силы, пробивалось сквозь редкий осинник; навстречу тёплым лучам пробивалась первая зелень - жёсткие, колючие кустики вереска и жёлтые звёздочки матьимачехи у самых корней старых берёз.

И всё же дорога оказалась не так плоха. На пути встречались путники. Купцы ездили по ней, шли караваны скрипучих телег, одиночные всадники в запылённых плащах. Коегде встречались и пешие: бродячие торговцы, монахи без определённого пристанища, женщины с узлами. Некоторые делились историями и слухами - охотно, будто сами хотели услышать их ещё раз, чтобы убедиться, что это правда. Поговаривали о чудовище, что промышляет в округе Уллаильма: ктото видел следы, ктото слышал вой, ктото клялся, что даже видел чтото, а что - и сам не знает и не может понять.

Они встретили бродячих актёров на привале у старого, полуразвалившегося моста. Худой, с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта, старик сидел на облучке своей раскрашенной повозки и жевал сухую лепёшку, макая её в оловянную кружку с кислым пивом. Повозка была разрисована яркими, но выцветшими картинами: толстый шут в колпаке с бубенцами, женщина с обнажёнными плечами, змей, извергающий пламя.

На заднем сиденье дремал подросток в мятой куртке с продранными локтями.

- Люди там живут хорошие, только бедные, - говорил владелец балагана, сплёвывая в дорожную пыль. Глаза у него были светлые, выцветшие, но смотрели цепко - он быстро оценил и дорожную одежду всадников, и оружие, и то, как Гарриетт держится в седле. - А вот чудовище и вправду есть. Мохнатое, глаза красные, и клыки как у вепря. Упырь али оборотень - кто разберёт? Не, сам не видел. Но зря болтать не будут.

- А что говорят? - спросил Гарриетт, не спешиваясь.

- Говорят, - торговец усмехнулся, обнажив жёлтые зубы, - что оно не сразу убивает. Сначала ходит вокруг, смотрит. В окна заглядывает по ночам. У одной бабы из Уллаильма весь дом за ночь инеем покрылся, а она проснулась от того, что ктото дышит ей в лицо. Говорят, пахнет от него болотом и падалью.

Он помедлил, оглянулся на спящего подростка, потом снова перевёл взгляд на всадников.

- Ещё говорят, что у него шкура - как у змеи, только серая и в пятнах. И что он умеет подражать голосу тех, кого убил. Это, знаете ли, самое страшное.

Йормун слушал молча. Он не отрывал взгляда от повозки, от выцветших картин, от лица торговца, в котором мелькало чтото ещё - не то страх, не то любопытство.

- А вы самито, что думаете? - спросил наконец Йормун.

Торговец пожал плечами.

- Я думаю, что бедность делает людей суеверными. Или наоборот. Не знаю. Но если чудовище и есть, то оно выбрало правильное место - там, где никто не придёт на помощь. Сборщики налогов бывают постоянно, а вот воиныгерои - то разве вот Мод в драном плюше.

Старик оглянулся в сторону повозки. Оттуда выглянул мужик с красным лицом, лысый; сонно поморгал и зевнул.

- Чо звал? - зычно спросил он.

- Да не, спи, защитник наш, кормилец, - ухмыльнулся старик. Мод зевнул ещё раз и снова залез вглубь повозки.

- Для гиблых земель людей на дороге многовато, - сказал Йормун.

- Так война. Йорд напал на Белмарскую крепость, осадой взял. А где дерутся - там для купцов деньги, для вдов и сирот - горе.

Гарриетт присвистнул. Они с Йормуном поражённо переглянулись.

- Вот новости, - пробормотал Гарриетт и беспокойно обернулся на отряд.

- А вы, верно, и не знали? - поразился старый актёр. - Хеххе.

Он хлебнул пива, сплюнул, поправил съехавшую с плеча грязную накидку.

- Бывайте, добрые господа. Если выживете - заезжайте на представление, коли будет по пути. Есть новинка у нас - баллада о молодом Змее. Скоро во всех харчевнях распевать будут, верно вам говорю.

Он щёлкнул вожжами, повозка скрипнула, вздрогнула и покатилась дальше, оставляя за собой колею и запах кислого пива.

Гарриетт проводил его взглядом.

- И что ты об этом думаешь? - спросил он.

Йормун тронул поводья.

- Пошли гонца прямо сейчас, - сказал он. - И ещё одного, как узнаем всё поподробнее. Не то будет поздно.

- Может, старик и врёт, - согласился Гарриетт, - да только лучше подуть на холодное молоко, чем обжечься. А воротиться не желаешь? И причина есть - самому доложить новость.

Йормун покачал головой.

- Чувствую, что не время. Да и рассказы о чудовище

- Да, мы должны выполнить волю князя, - кивнул Гарриетт. - Для этого нас и отправили.

***

Для поимки чудовища выделили вооружённый отряд во главе с Гарриеттом. У гардарикца оказался богатый опыт в охоте на чудищ. Йормун вначале слушал его рассказы со снисходительной усмешкой, но пара баек ему всётаки понравилась.

Одна из них была про пастуха Гламринга, упорного в неверии в Луноликую: он не соблюдал никаких обрядов и даже перед главным праздником - началом года - вёл себя неподобающе, заставляя жену варить ему баранье мясо.

Однажды, когда он пас своё стадо в горах, началась буря. Гламринг не вернулся тогда, а после поисков его нашли - распухшего и почерневшего. Он до того увеличился в размерах, что одежда на нём лопнула. Вокруг тела даже деревья были вывернуты, - рассказывал Гарриетт, для верности подтверждая слова взмахами рук.

Солдаты собрались в кружок и слушали: кто внимательно, кто, как и Йормун, со снисхождением.

- Точно говорю, тролли его убили, - говорил Гарриетт сурово, - потому что был он скверный человек и умер скверно.

- Буря его потрепала, - возразил воин по имени Главринг. Его усы уже поседели, и он с неодобрением внимал командиру.

- Хех, и я бы так подумал, да так бы оно и было, если бы не следующие события, - таинственно понизив голос, сказал Гарриетт.

Воины придвинулись чуть ближе. Даже Севаль, который держался от воинов в сторонке, присел рядом со всеми, чтобы послушать.

- Ну не томи, что там дальшето было?

- До кладбища Гламринга так и не довезли: слишком большой он был и тяжёлый, а вонял так, что дух вышибало, - продолжил Гарриетт. - Похоронили его там же, где нашли. Придавили камнями, да толку? Чуть больше месяца прошло - и в деревне начало твориться неладное.

Гламринг выбрался из могилы и принялся давить скот да нападать на людей. Облик его изменился: он стал чёрным, из пасти торчали клыки, а глаза - как два блюдца - в темноте жёлтым светились. Причём он пугал деревенских не только ночью: даже днём его сила не убывала. По ночам он лишь шумел сильнее.

- Странно, - сказал Йормун, - обычно нежить не показывается днём.

- И я тоже так подумал, - сказал Гарриетт, - когда услышал всю эту историю. Конечно, я тут же поспешил на помощь несчастной деревеньке. Дочерь у них была одна на три деревни, и путь для неё был неблизкий. Да и стара уже, - пояснил он для Йормуна. Остальные не слишком хорошо знали об обязанностях Дочерей в борьбе с чудовищами. С их точки зрения, сражаться с Гламрингом должен был герой.

- Он нападал даже на собственных отпрысков, - сказал Гарриетт с сожалением. - Когда я пришёл, дом был совершенно разграблен. Вдова Гламринга забрала уцелевших детей и ушла в другую деревню - к родне.

Гарриетту не приходилось выбирать, и он остановился там, где предложили, - в разорённом доме. Гламринг явился и в этот раз, когда солнце почти скрылось за вершинами гор. Начал стучать пятками по крыше, так что весь дом содрогнулся. А потом полез внутрь.

Он был точно таким, как его описывали: большим, голова доставала до потолка. Одежда висела лохмотьями, челюсть не закрывалась изза острых зубов. А вонь стояла такая, что слезились глаза и невозможно было вздохнуть.

Если бы Гарриетт замешкался хоть на мгновение, то гардарикцу не сидеть бы теперь у костра. Чудовище хотело съесть его или просто убить. Гарриетт не успел обнажить меч, поэтому просто толкнул Гламринга со всей силы, вышибая из дома. Не хотелось убивать его там же, где собирался спать.

Чудовище взвыло и само потащило Гарриетта к выходу. На пороге Гарриетт всётаки повалил Гламринга и прижал к земле, достав длинный кинжал, который тогда всегда носил с собой.

- Я замешкался лишь на секунду, приноравливаясь, куда лучше его ударить - в глаз или в шею, - сказал Гарриетт. - Ох и страшен же был его взгляд, - его передёрнуло.

- Зачем ты смотрел? - сказал Йормун с досадой.

А потом Гарриетт всётаки отрезал Гламрингу голову. Она откатилась с чавкающим звуком и застыла с вывалившимся языком. Гарриетт поднял её и положил на тело, между ляжек, как учили его давно, ещё в родной земле, как следует поступать с нелюдью.

- Жечь надо было, - сказал седой воин. - Огонь всё очищает.

- Деревенские так и сделали, - сказал Гарриетт. - Сожгли. Прах собрали и похоронили далеко в лесу - так, чтобы не беспокоил больше ни деревню, ни путников.

Йормун одобрительно кивнул.

- Он чтонибудь сказал тебе? - спросил он Гарриетта.

Гарриетт едва заметно вздрогнул.

- Нет, - сказал он, глядя в пламя, - ничего.

***

После дождя дорога превратилась в жидкий кисель. Но торчать в мокром лесу, глядя, как капли воды скатываются с широких листьев, и мёрзнуть, закутавшись в плащ и согревая руки дыханием, было бессмысленно.

Йормун тащился в самом конце отряда. Капюшон падал ему на глаза, и он уже устал его поправлять. Поэтому прислонился к шее лошади и незаметно задремал. Лес и грязь - ничего интересного.

Йормуна разбудили далёкие крики. Оказалось, что, уснув, он отстал от отряда ещё больше, и никто не хватился его. Даже Севаля не было рядом. Он отодвинул капюшон и прищурился. Гарриетт говорил, что до Уллаильма уже недалеко - полдня пути или чуть больше. Йормун пустил лошадь галопом. Он протянул руку к небольшому самострелу, притороченному к седлу. Что, если чудовище?

Нет, лязг мечей и крики доказывали, что на отряд напали, но не потусторонние силы. Даже в глухих местах сидит по банде. Йормун шумно выдохнул.

Скачка поначалу мешала ему, но потом он приспособился, сдёрнул капюшон с головы - россыпь капель брызгами сорвалась с него. Йормун закрыл глаза и тут же широко открыл их, стремясь вместить во взгляд не только то, что находилось перед ним, но и далеко впереди, вокруг и сзади. Он почувствовал каждый мускул лошади, её напряжение и скользящие в грязи копыта. Крики и лязг стали не просто ближе - они раздавались под самым ухом, будто вотвот его голова слетит с плеч и покатится под копыта, прямо в грязь.

Йормун резко остановил лошадь, едва не упав вместе с ней. Золотые нити взметнулись от земли и опутали голову и плечи. Мокрый тёмносиний плащ засиял дивным узором.

- Ещё, - прошептал Йормун. - Они не одни, есть ещё.

Нет, не чудовища - люди.

Но разницы никакой.

Йормун направил лошадь в лес. Она шла послушно, помахивая хвостом, как на прогулке. Йормун ласково потрепал её за шею. «Заря», - вспомнил он её имя. Хорошая пегая лошадь. Не самая лучшая, не боевой конь, но умная и выносливая.

Йормун достал самострел. Возникло искушение погадать прямо сейчас, вытащить руну на счастье, но Йормун уже чувствовал, а скоро и услышал, как зашевелились бандиты на деревьях. Лучники часто прятались под покровом леса, с безопасного расстояния расстреливая путников. Сейчас они не стреляли: их подельники в куче дрались с людьми Гарриетта, велик шанс попасть в своих.

Йормун знал, что его заметили. Резко вскинув руку, он поймал стрелу в полёте. Но тут же полетели и другие. Трое нет, четверо целились в него изза тисовых ветвей. Йормун отбежал на шаг, одна стрела угодила в плаще. Остальные мимо.

- Нуну, - сказал Йормун, улыбаясь, - зачем же так грубо?

Он вскинул самострел, и тот, что находился на ближнем дереве, с коротким вскриком упал. Йормун поднял Зарю на дыбы, защищаясь от выстрелов, и тут же выпрыгнул из седла умирающей лошади. Времени хватило, чтобы перезарядить самострел. Снова щёлкнула тетива, и ещё один лучник повис на ветвях дерева.

Йормун притаился за тисовым стволом. Болтов самострела хватило бы на взвод лучников, но двое последних спрятались понастоящему хорошо. Не так просто попасть в человека сквозь все ветви и листья. Только одно хорошо: у них та же проблема. Йормун сидел, пригнувшись, положив самострел на колено. Главное - не торопиться, не начать пороть горячку первым, дать противнику испугаться и запаниковать.

Он точно знал, на каких деревьях сидели двое оставшихся. Каркнула ворона, золотым вспыхнули её глаза. Йормун оскалился от напряжения. Одновременно он был вороном. Одновременно он целился из самострела.

- Всё равно Турх сейчас вернётся и прирежет тебя! - звонко крикнули с макушки одного из тисов.

Йормун поднял самострел и выстрелил на голос. Судя по ругани, попал, но не убил. Ответная стрела едва не задела его по носу. Йормун рефлекторно шарахнулся и уклонился от другой стрелы - в горло. Он пригнулся как можно ниже, скрываясь за зарослями чертополоха. С самострелом, почти лёжа на земле, пришлось повозиться. Перезарядить получилось не сразу, и несколько болтов упали во влажную подгнившую траву.

Шум битвы тем временем стихал. Некий Турх и в самом деле мог появиться с минуты на минуту.

- Чтото долго нет твоего Турха! - громко сказал Йормун, приподнимая голову. Рыжие волосы взъерошились и лезли в глаза; он нетерпеливо мотнул головой. Дерево, где находился раненый лучник, находилось в двадцати шагах. Йормун подобрал потемневший от влаги плащ - на него налипли комья земли, прошлогодние листья, трава. Йормун перекинул плащ через руку, чтобы не мешался, и выскочил из зарослей так быстро, как только мог. Стрела вонзилась в землю слева у его ног; Йормун послал ответный болт. На дереве вскрикнули.