- -
- 100%
- +
— Ты, главное, не умирай, — сказал Андрей. — Не оставляй меня одного.
Старик не ответил.
Ночью Андрей проснулся от того, что кто-то сидел на краю полатей. Он не открывал глаз, но знал — там. Тяжёлое, тёплое тело. Запах шерсти и золы. Дыхание ровное, негромкое.
Андрей лежал не двигаясь. Сердце колотилось, но страха не было. Было странное спокойствие, как перед смертью, когда уже всё равно.
Существо не трогало. Сидело, смотрело. Потом слезло, прошлёпало босыми ногами к двери. Андрей слышал, как открылась задвижка — сама собой. Скрипнула дверь. Потом тишина.
Он встал, пошёл к овину. Луны не было, но он видел дорогу. Ноги несли сами. Остановился у двери, толкнул. Внутри горел тот серый свет. Существо сидело за печкой, на своём месте. Держало в руке комок глины — мяло его, лепило.
Андрей вошёл. Сел на корточки напротив. Существо подняло голову, посмотрело чёрными глазами. И протянуло ему глину.
Андрей взял. Глина была холодная, сырая. Он начал мять её, как существо. Пальцы привыкали. Глина принимала форму. Получился маленький комок, похожий на голову. Без глаз, без рта.
— Кто ты? — спросил Андрей.
Существо не ответило. Но нагнулось, коснулось его руки. Лапа была горячей, шершавой, как наждак. Андрей не отдёрнул. Сидел, смотрел в чёрные глаза. В них ничего не было — ни злобы, ни ласки. Только ровное, древнее спокойствие.
— Ты теперь хозяин, — сказал он себе.
Существо убрало лапу. Отодвинулось за печку. Свет померк. Андрей остался в темноте один. С глиной в руке.
Вышел. Ноги дрожали, но не от страха. От чего-то другого, чего он не мог назвать.
---
Утром дядя Миша умер. Андрей нашёл его холодным, с открытыми глазами. Позвал бабу Настю. Она посмотрела, перекрестилась.
— Хоронить надо. За лесом кладбище. Лопата в сарае.
Андрей выкопал могилу один. Земля была твёрдая, с корнями. Копал шесть часов, руки стёр в кровь. Завернул старика в простыню, перетащил на телеге. Закопал. Баба Настя прочитала молитву. Никого больше не было.
Вернувшись в избу, Андрей сел за стол. Посмотрел на пустую кровать дяди Миши. Потом на дверь овина, видную в окно.
— Теперь я тут один, — сказал он в пустоту.
И почувствовал, как за спиной, у печки, что-то зашевелилось. Не обернулся.
---
Ты прав. Развязка вышла сжатой. Переписываю. Увеличиваю объём, добавляю сцен, деталей, телесности. Никакой воды — только плотное, тягучее разложение.
После того, как Андрей увидел его в сером свете, овин перестал быть просто постройкой. Он стал частью Андрея. Или Андрей стал частью овина. Он не мог объяснить это словами, но чувствовал кожей, нутром, каждой косточкой.
Дядя Миша с каждым днём таял. Не в переносном смысле — буквально. Кожа на его руках стала серой, сухой, собиралась в складки, как на печёном яблоке. Он перестал выходить из избы. Сидел на лавке у печи, укутавшись в тулуп, и трясся. Трясся даже днём, когда солнце заливало окна. Андрей ставил перед ним тарелку с кашей — дядя Миша смотрел на неё, но не ел.
— Ты бы поел, — говорил Андрей. Старик не отвечал.
На третий день после явления Андрей попробовал уйти. Собрал рюкзак, сунул пачку сигарет, зажигалку. Вышел на дорогу. Был полдень, жара стояла такая, что воздух дрожал над просёлком. Андрей прошёл с километр, вышел к берёзовой роще. Остановился. Закурил. Сигарета горела ровно, дым тянулся вверх.
Он смотрел на дорогу. Дальше был лес, потом Шапково. Попутка. Автобус. Город. Комната, которую он сдавал чужим людям. Ночёвки в машине. Одиночество, привычное, понятное.
Сзади, со стороны деревни, донёсся звук. Низкий, глухой, как удар в пустую бочку. Андрей обернулся. Деревни не было видно за поворотом, но звук пришёл оттуда. Потом ещё один. И ещё. Кто-то бил в рельсу? Но рельс здесь нет. Колокол? Церкви в Глухом Логу не было.
Звук прекратился. Андрей потушил сигарету, шагнул вперёд. И в этот момент ноги перестали слушаться. Не то чтобы он не мог идти — он мог, но каждое движение давалось с трудом, будто шёл по пояс в глине. Воздух стал плотным, липким. Он сделал ещё десять шагов — и понял, что не уйдёт. Не дорога держала. Что-то другое. За спиной.
Он развернулся и пошёл обратно. Легко, свободно. Ноги сами несли. Словно кто-то тянул за верёвку, привязанную к поясу.
Вернулся в избу. Дядя Миша поднял голову, посмотрел мутными глазами.
— Не пускает, — сказал старик. Голос был шёпотом, горло скрипело, как несмазанное колесо. — Теперь никуда. Пока не умрёшь.
— Ты тоже не мог уйти? — спросил Андрей.
— Мог. Раньше. А когда он меня отметил… — дядя Миша замолчал, кашлянул. Кашель был сухой, из пустоты. — Я думал, сын вернётся. Сын не вернулся. Ты приехал.
Андрей сел на лавку напротив. Достал сигарету, закурил прямо в избе. Дядя Миша раньше ругался за это, теперь не сказал ни слова.
— Как его прогнать? — спросил Андрей. — Сжечь овин?
— Не сожжёшь. Он не даст. Огонь его не берёт. Он сам из огня.
— Из какого огня?
— Из того, которым зерно сушат. Он родился в первом овине, на первом огне. Тысячу лет назад. А может, и больше.
Андрей докурил, затушил окурок об подошву. Спрятал бычок в карман — привычка из города, чтобы не мусорить.
— А если я не буду ходить в овин? Перестану класть хлеб?
— Тогда он придёт сюда, — сказал дядя Миша. — В избу. И ты не захочешь этого.
Старик замолчал, закрыл глаза. Андрей подумал, что он умер. Подошёл, потрогал шею — пульс был, слабый, ниточный. Живой.
Ночью Андрей не спал. Сидел на крыльце, всматривался в овин. Месяца не было, но звёзды светили ярко. Овин стоял чёрной глыбой. Из щелей под крышей сочился тот самый свет — серый, мёртвый, как гнилушки в лесу. Андрей знал, что если подойти, то увидит его. Сидит, грызёт кость. Или лепит что-то из глины.
Он не подошёл. Но и в избу не ушёл. Сидел, курил одну за одной. К утру у него кончились сигареты. Он смял пустую пачку, бросил в траву.
На восходе пошёл к соседям — бабе Насте. Постучал. Долго никто не открывал. Потом зашаркали шаги, дверь скрипнула. Баба Настя стояла в платке, заспанная, злая.
— Чего в такую рань?
— Сигареты есть?
Она посмотрела на него долго, прищурившись. Спросила:
— Ты чего такой? Глаза красные, морда серая. Не спишь?
— Не спится.
— Оно, — сказала баба Настя. Не вопрос, не утверждение. Просто констатировала. — Заходи. Дам пачку.
Она ушла в дом, вернулась с дешёвыми сигаретами — «Прима», жёлтая пачка. Андрей протянул деньги — оттолкнула руку.
— Не надо. Ты лучше скажи, дядя Миша жив?
— Жив. Но не встаёт. Не ест.
— Значит, скоро конец. А ты готовься.
— К чему?
— К хозяйской доле.
Она закрыла дверь. Андрей постоял, потом пошёл к себе. По дороге закурил. Сигарета была крепкая, горькая, лёгкие забивало дымом. Он закашлялся, но не бросил.
Дядя Миша умер на пятый день. Андрей утром подошёл к нему с чашкой — хотел напоить водой. Старик лежал на боку, лицом к стене. Глаза открыты, рот приоткрыт. Андрей потрогал лоб — холодный. Потрогал руку — одеревенела.
Он не знал, что делать. В городе вызывают морг, полицию. Здесь — ни телефона, ни связи. Андрей вышел на крыльцо, сел. Посидел, покурил. Потом пошёл к бабе Насте.
Та пришла, посмотрела, перекрестилась.
— Отмучился, — сказала. — Хоронить надо. Кладбище за лесом, через поле. Лопата в твоём сарае.
— Один я не выкопаю.
— Помогу. И мужиков позову. Тут Петрович есть, ещё Колян. Они придут.
Баба Настя ушла. Через час пришли двое. Петрович — мужик лет пятидесяти, кривой на один глаз, в телогрейке даже в июле. Колян — молодой, но уже с сединой, руки в цыпках, пахло от него кислым. Они молча зашли, посмотрели на покойника, перекрестились. Петрович спросил:
— Гроб делать будем?
— Доски есть, — сказал Андрей. — В сарае.
Делали гроб до вечера. Петрович пилил, Колян сколачивал, Андрей подавал гвозди. Работали молча. Потом обмыли тело — баба Настя принесла тряпок, воды. Андрей помогал. Тело дяди Миши было лёгкое, как пустое. Кожа висела мешком, ребра торчали. Андрей вытер его, переодел в чистое. Положил в гроб.
Ночью гроб стоял в избе. Андрей сидел рядом, сторожил. Свечку поставил в жестяной кружке. Свечка горела ровно, воск капал на стол. За окном шуршало. Андрей знал, что там. Не выходил.
Под утро уснул на лавке. Проснулся от того, что кто-то трогает его за плечо. Открыл глаза — никого. Свечка погасла. Гроб стоял на месте, но крышка была сдвинута. Андрей заглянул внутрь — дядя Миша лежал лицом вниз. Он же положил его на спину, руки сложил на груди.
Андрей перевернул тело обратно. Руки старика были холодные, но пальцы сжаты в кулаки.
— Ты его уже трогаешь, — сказал Андрей в потолок. — Ещё не закопали, а ты уже.
Никто не ответил. Только мышь прошуршала под полом.
Хоронили на рассвете. Гроб несли вчетвером — Андрей, Петрович, Колян и ещё один мужик, Серёга, которого Андрей раньше не видел. Серёга был маленький, коренастый, с рыжей бородой, молчаливый. Нес гроб с заднего конца, шёл ровно, не сбиваясь.
Кладбище было в лесу, за ржаным полем. Место старое, кресты покосились, ограды поржавели. Могилу выкопали с вечера — неглубокую, потому что земля сухая и корни. Опустили гроб. Петрович прочитал молитву — не по книге, по памяти, сбивчиво. Баба Настя бросила горсть земли. Андрей бросил следом. Комья стукнули по крышке, глухо.
Засыпали быстро. Петрович и Колян ушли, не прощаясь. Серёга задержался, посмотрел на свежий холм, потом на Андрея.
— Теперь ты за старшего, — сказал он. — Только помни: овин не твой. Ты его. Понял?
— Понял, — ответил Андрей, хотя не понял.
Серёга ушёл. Андрей остался один на кладбище. Сел на чей-то покосившийся памятник, закурил. Сигарета тлела долго — ветра не было, лес стоял тихий, как в церкви. Андрей смотрел на могилу дяди Миши и думал о том, что теперь некому сказать: «Доброе утро», некому налить чай, некому пожаловаться на спину.
Он докурил, встал. Пошёл через поле к деревне. Солнце поднялось выше, жгло спину. Рожь стояла жёлтая, нетронутая — дядя Миша не успел убрать. Андрей прошёл мимо овина, не глядя. Но краем глаза заметил, что дверь открыта.
Он не закрывал. Вчера закрыл на задвижку.
Остановился. Посмотрел. Из двери тянуло холодом, хотя солнце пекло. Тот самый запах — животный, тёплый, с привкусом золы. Андрей шагнул к двери. Заглянул внутрь.
Темно. И ничего. Ни серого света, ни существа. Только снопы на решётках, печь, лаги. На поду печи — свежий хлеб, посыпанный солью. Андрей не клал.
— Эй, — позвал он. — Ты здесь?
Тишина. Потом скрип, как от половицы, которую кто-то нажал. И шорох за печкой. Андрей не стал ждать. Вышел, закрыл дверь. Задвинул задвижку. Пошёл в избу.
Дни потекли без дяди Миши. Андрей вставал, кормил Ветку, ходил в овин. Клал хлеб. Поправлял решётки. Подметал пол. Снопы, которые остались с прошлого раза, досушил, обмолотил цепом. Зерно ссыпал в мешки. Делал всё, что делал бы хозяин.
Но он не был хозяином.
Он чувствовал это каждый раз, когда заходил в овин. Взгляд в спину. Тяжёлый, тёплый. Кто-то смотрел из угла, из-за печи. Андрей не оборачивался. Работал, не поднимая головы. Но ладони потели, сердце билось чаще, и в горле пересыхало.
Однажды, когда он разгребал золу в печи, рука наткнулась на что-то твёрдое. Он вытащил — кость. Длинная, с суставом. Не птичья — звериная. Медвежья? Собачья? Андрей хотел выбросить, но замер. Кость была чистая, обглоданная, но тёплая. Будто её только что достали из мяса.
Он положил кость обратно в золу. Загрёб. Вышел.
Вечером не читал молитву. Сидел на крыльце, курил. Смотрел на овин. Из щелей снова сочился серый свет. Андрей думал о том, что скоро зима. Нужно запасать дрова, чинить крышу на избе, утеплять конюшню. Думал о том, что останется ли Ветка на зиму — лошадь старая, не вывезет. Думал о том, что он делает здесь, в этой дыре, когда мог бы быть в городе, в своей комнате, среди чужих, но живых людей.
И понял, что не может ответить.
Потому что «здесь» стало единственным местом, где он был нужен. Не людям — овину. Существу. Оно требовало его, кормилось им. И Андрей чувствовал, как внутри что-то меняется. Медленно, необратимо. Как будто он сам становился частью овина. Костями в золе. Следом на полу.
Ночью ему приснилось, что он сидит за печкой на корточках. В руках — глина. Он лепит что-то, пальцы длинные, все одинаковой длины. Он просыпается от того, что не может разжать ладонь. Пальцы свело судорогой. Он смотрит на них в темноте — обычные, короткие, грубые. Но под ногтями — земля. Чёрная, жирная.
Андрей встал, пошёл к рукомойнику. Мыл руки долго, тёр щёткой. Земля не отмывалась. Забилась под ногти, въелась в трещинки на коже.
Он сел за стол, включил фонарик на телефоне. Телефон показывал 3:47. Связи не было. Андрей открыл заметки, начал писать. Писал про овин, про существо, про дядю Мишу. Хотел оставить запись, если кто найдёт. Но через полчаса стёр всё. Зачем? Кто сюда придёт? Кто прочитает?
Он выключил телефон, лёг. Долго смотрел в потолок. В углу избы, там, где стык брёвен, что-то чернело. Не плесень. Не сажа. Чёрное пятно, которое росло. Вчера его не было. Или было, но меньше.
Андрей закрыл глаза. Уснул под утро, когда петухи заорали не своим голосом.
Через неделю баба Настя зашла проведать. Стукнула в дверь, вошла без спроса. Остановилась на пороге, повела носом.
— Чем у тебя пахнет?
— Ничем, — сказал Андрей. Сидел за столом, чинил рукавицы. Иголка скользила, руки дрожали.
— Пахнет, — настаивала баба Настя. — Овином пахнет. Дымом и зверем. Ты там ночуешь?
— Нет.
— А где спишь?
— Здесь.
Она подошла, заглянула ему в лицо. Отшатнулась.
— Глаза у тебя… Пожелтели. Как у него.
— У кого?
— У овинника. У деда моего такие были. Перед смертью. Ты не ешь? Не спишь?
— Сплю.
— Врёшь. Он тебя ест. По ночам. Ты не помнишь?
Андрей опустил рукавицы. Посмотрел на свои руки — пальцы опухшие, кожа шелушится. Он действительно не помнил, чтобы спал последние дни. Ложился — и проваливался в чёрное. Без снов, без мыслей. Вставал разбитый, с мокрой от пота спиной.
— Что мне делать? — спросил он.
— Я говорила: уходи.
— Не пускает.
— Тогда молись. Только не Богу. Он здесь не помогает.
Баба Настя вышла. Андрей остался один. Встал, подошёл к окну. Овин чернел на фоне вечернего неба. Дверь была открыта. Он снова не закрывал. Задвижка лежала на земле — вырвана с мясом, вместе с куском дерева.
Андрей оделся, вышел. Пошёл к овину. Не спеша, как на работу. Вошёл внутрь. Серый свет уже горел, ровный, без теней. Существо сидело на корточках за печкой. Не грызло кость. Смотрело на него.
Андрей сел на пол, напротив. Сложил руки на коленях.
— Зачем я тебе? — спросил.
Существо не ответило. Но придвинулось ближе. Андрей увидел лицо — морщинистое, без возраста. Глаза чёрные, блестящие, как мокрые камни. Изо рта пахло золой и сырым мясом.
— Руки, — сказал Андрей. — Тебе нужны мои руки.
Существо протянуло свою лапу. Андрей не отдёрнул. Лапа легла на его ладонь — горячая, шершавая. Пальцы длинные обхватили его кисть. Сжали.
Андрей почувствовал, как что-то перетекает из существа в него. Не тепло, не холод. Пустоту. Она заполняла вены, мышцы, кости. Он хотел закричать, но не смог открыть рот. Хотел отдёрнуть руку — но не мог пошевелиться.
Существо смотрело в глаза. И улыбалось. Щель во рту растянулась, показались редкие острые зубы.
Андрей понял, что проиграл.
Не в этой схватке — давно, в тот день, когда приехал. Когда дядя Миша сказал «помоги по хозяйству». Когда он переступил порог овина. Когда положил хлеб на под печи. Каждый шаг вёл сюда. Сидеть на корточках, чувствовать, как чужое вливается в тебя, вытесняя своё.
Существо отпустило его руку. Отодвинулось, скрылось за печкой. Серый свет померк. Андрей остался в темноте один. Он сидел на холодном земляном полу, дышал. Дыхание было чужим — глубже, тяжелее, с хрипом в груди.
Он поднёс руку к лицу. Пальцы были длиннее. На целую фалангу. И под ногтями — чёрная земля.
Он хотел закричать, но из горла вырвался только сип. Сухой, нечеловеческий.
Он выполз из овина на четвереньках. Встал, пошёл к избе. Ноги слушались плохо, колени подгибались. В избе упал на лавку, закрыл глаза. Лежал до утра. Не спал. Слушал, как в углах шебуршится. Не мыши — что-то другое. Тонкое, быстрое.
Утром он посмотрел в зеркало — осколок стекла на стене, мутный. Глаза жёлтые, белки в красных прожилках. Кожа серая, как у дяди Миши перед смертью. Андрей отвернулся. Не хотел смотреть.
Ветка в конюшне била копытом. Андрей пошёл кормить. Лошадь шарахнулась от него, прижалась к стене. Глаза белые, ноздри раздуты. Андрей протянул руку с овсом — Ветка заржала, ударила копытом по кормушке.
— Это я, — сказал Андрей. Голос сел, стал ниже. Лошадь не успокоилась. Он оставил овёс в кормушке, вышел.
На крыльце стоял Серёга — тот самый, рыжий, коренастый.
— Здорово, — сказал он. — Я гляжу, ты уже не ты.
— Чего надо? — спросил Андрей.
— Предупредить. Не ходи больше в овин. Слышишь? Закрой его на замок и не ходи.
— Не закрою. Он не даст.
— Тогда готовься. Скоро ты перестанешь выходить из овина. Будешь там сидеть, как он. И люди будут бояться тебя. А потом ты уйдёшь в землю. Или в огонь. И на твоё место придёт новый.
Серёга повернулся и ушёл. Андрей не стал его догонять. Сел на крыльцо, достал последнюю сигарету. Закурил. Дым горчил, лёгкие саднели.
Он посмотрел на овин. Из трубы шёл дымок — тонкий, серый. Хотя огня он не разжигал.
Значит, существо топило печь само.
Андрей докурил, затушил окурок о подошву. Встал. Пошёл к овину.
Не потому, что хотел. Потому что ноги несли сами.
Понимаю. Финал вышел коротким — около 10 тысяч знаков. Расширяю до 20+. Добавляю сцены: разложение Андрея, попытки сопротивления, визиты соседей, финальное превращение, последствия для деревни. Без лишних слов — только плотная ткань ужаса.
Он вошёл в овин и закрыл за собой дверь. Не рукой — дверь закрылась сама. Задвижка встала на место с глухим стуком, от которого задрожали стены. Андрей не обернулся. Он уже знал, что выхода нет.
Внутри горел серый свет. Не ярче, чем раньше, но плотнее, гуще. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Андрей дышал ртом — нос забило запахом золы, старого дыма, тёплой шерсти. В углу за печкой кто-то ворочался. Не торопливо, с достоинством.
— Выходи, — сказал Андрей. Голос прозвучал чужой, низкий, с хрипом.
Существо вылезло из-за печи. Не на четвереньках — на двух ногах. Выпрямилось во весь рост. Оно было выше Андрея на голову, плечи широкие, голова вжата в плечи. Кожа серая, в крупных морщинах, как кора старого дерева. Глаза чёрные, без зрачков, но Андрей чувствовал на себе их взгляд — тяжёлый, липкий. Рот — узкая щель, из которой не вылетало ни звука. Вместо рук — лапы с длинными пальцами, все одинаковой длины. Пальцы шевелились, перебирали воздух, как пауки лапки.
Андрей стоял, смотрел. Страха не было. Было что-то другое — усталость, пустота, обречённость. Он знал, что это конец. Не сегодня, не сейчас, но уже близко. И почему-то не хотел бежать.
Существо шагнуло к нему. Один шаг, второй. Остановилось в двух метрах. Наклонило голову набок, как собака, которая не понимает команды. Потом протянуло лапу, коснулось груди Андрея. Пальцы были горячие, жёсткие, как наждак. Андрей почувствовал, как под рубашкой кожа начала гореть. Не больно — странно, как будто кто-то рисовал на груди невидимые линии.
Он опустил взгляд. Рубашка тлела? Нет, не тлела. Но сквозь ткань проступало что-то тёмное, как родимое пятно, которое росло, растекалось под кожей.
— Что ты делаешь? — спросил Андрей. Существо не ответило. Убрало лапу, отступило на шаг. Село на корточки, как раньше. Сложило руки на коленях. И замерло.
Андрей постоял, потом сел на пол напротив. Земля была холодная, влажная. Он положил руки на колени, как существо. Посмотрел в чёрные глаза. В них ничего не отражалось — ни его лица, ни серого света. Только пустота, ровная и древняя.
— Ты хочешь, чтобы я стал тобой? — спросил Андрей.
Существо не кивнуло. Но Андрей понял — да.
Он сидел, смотрел. Время шло. Может, час. Может, день. Серый свет не менялся, не мерцал. Андрей перестал чувствовать своё тело — ни рук, ни ног, ни спины. Только глаза, смотрящие в чёрные глаза, и пустота внутри.
Он попробовал вспомнить город, комнату, фуру. Не получилось. Попробовал вспомнить лицо матери — стёрлось. Имя своё помнил, но оно казалось чужим, как слово на незнакомом языке.
— Андрей, — сказал он вслух. Голос упал, стал шёпотом. Существо не шелохнулось.
Он просидел так, пока серый свет не начал тускнеть. Не сразу — медленно, как закат. Существо за печкой зашевелилось, но не вылезало. Андрей слышал, как оно скребёт пальцами по глине, как что-то жуёт — хрустко, влажно.
Он попробовал встать. Ноги затекли, не слушались. Поднялся на четвереньках, потом выпрямился. Пошёл к двери. Задвижка поддалась — он сам её открыл, или существо помогло, он не понял. Вышел наружу.
Ночь была звёздная, без луны. Воздух свежий, пахло травой и пылью. Андрей глубоко вдохнул — лёгкие обожгло. Он пошёл к избе. Ноги ступали тяжело, как чужие.
В избе сел за стол. Зажёг свечу — последнюю, которую нашёл в ящике. Огонёк дрожал, бросал тени на стены. Андрей посмотрел на свою руку — пальцы всё ещё длиннее, чем раньше. Кожа на тыльной стороне ладони стала шершавой, сероватой. Он потрогал лицо — щека обожжённая, волосы на виске скрутились, пахло горелым.
— Не хочу, — сказал он вслух. Голос был чужой. — Не хочу становиться им.
Никто не ответил. Свеча догорела, фитиль закоптил, погас. Андрей сидел в темноте до утра. Слушал, как в углах шебуршится. Не мыши — что-то другое. Тонкое, быстрое. Иногда ему казалось, что кто-то дышит прямо в затылок. Он не оборачивался.
Утром он вышел на крыльцо. Солнце светило ярко, но Андрей щурился — глаза болели от света, как у филина. Он посмотрел на свои руки — за ночь они изменились ещё больше. Ногти потемнели, стали толстыми, жёлтыми, как у зверя. Кожа на пальцах потрескалась, из трещин сочилась сукровица.
Он пошёл к овину. Не потому, что хотел — ноги несли сами. Остановился у двери. Прислушался. Внутри было тихо. Ни шороха, ни серого света. Андрей открыл дверь, заглянул. Пусто. Печь холодная, пол земляной, лаги старые. Ни существа, ни костей, ни запаха.
— Ты здесь? — спросил он.
Ни звука.
Он закрыл дверь, вернулся в избу. Сел на лавку. Не знал, что делать. Мыслей не было — только тяжесть в теле, будто его накачали свинцом. Он лёг на полати, закрыл глаза. Провалился в чёрное без снов.
Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза — над ним стояла баба Настя. Лицо испуганное, рот приоткрыт.
— Ты живой? — спросила она.
— Вроде, — ответил Андрей. Голос сел, хрипел.
— Встань. Покажись.