Велес

Глава

На пепле только что отшумевшей ссоры уже распускался удивительный цветок веселья. Его нежные, но упрямые бутоны раскрывались на прекрасных лицах моей возлюбленной и моих друзей, озаряя их улыбками. Я же сидел поодаль, в тихом смущении, словно случайно забредший на праздник чужак, которому не дано понять языка этого сияющего круга.

Меня всегда поражала та безоглядная, почти стихийная сила, с какой люди отдаются потоку жизни. Эта сила порой навещала и меня — но лишь как редкий, застенчивый гость, с которым приятно скоротать вечер; большую же часть своего существования я взирал на всё происходящее словно откуда-то «из-под» — из сумеречной глубины, куда не достигают прямые лучи общего солнца.

Я вновь посмотрел на свою любимую: на пышную симфонию её наряда, на светлую дугу губ, на то, как естественно, подобно мелодии, вплетается она в хоровод голосов. Я не мог разгадать собственного сердца. Но одно чувство проступало с мучительной ясностью — я был лишним. Даже сама ткань моей одежды, её упрямая чернота, её грубое, лишённое блеска плетение, казалась клеймом, подчёркивающим мою глухую, метафизическую несовместимость с этим вечером, с этой лёгкостью, с этой жизнью.

Воздух в доме сделался тесным и жарким, словно мы выдышали весь кислород, и я вышел в сад. Вечерело. Солнце растекалось по листве тягучим, прозрачным мёдом, а тёплый весенний воздух медленно, будто в полусне, бродил меж кустов, ещё полных нерастраченных ароматов. Эти запахи земли и распускающейся зелени пытались утишить моё смятённое сознание, говорили с ним на древнем, до-словесном языке.

Я опустился на самую дальнюю скамью, почти укрытую от дома, прямо напротив огромного цветущего дерева, и позволил мыслям течь сквозь меня. Несколько минут назад в наших разговорах пронеслась тень — слухи о близкой войне. Она, словно клинок, вновь рассекла наш круг надвое. Меня назвали закоренелым идеалистом; я, раненный в самое уязвимое, бросил что-то грубое о кровожадности присутствующих. Потом нас попросили оставить эту тему, и все сделали вид, что ничего не случилось. Наш смех стал ещё звонче, но за ним уже зияла трещина.

Я смотрел на свои кулаки, безвольно лежащие на коленях. Мысли о моём бедном происхождении, о том, что я — неровня моим богатым, блестящим друзьям, о том, что и сад этот, в сущности, чужой, — всё это вновь наполнило голову старой, хорошо знакомой болью. Я чувствовал себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат.

На тёмное сукно штанины упал белый лепесток. Я поднял взгляд.

Надо мной стоял древний исполин. Его необъятная крона, вся в пене цветов, едва заметно колебалась, словно дерево дышало — глубоко, умиротворённо. Тысячи лепестков мерцали в крови умирающего солнца. Подул ветер, и ветви пустились в танец — безмолвный, строгий, полный смысла. Я, заворожённый, принялся жадно ловить взглядом их движение, пытаясь объять разом всю эту живую, струящуюся красоту. Но ветвей было так много, что воля зрения терялась в их множестве, и взгляд сам собою сосредоточился на одной-единственной пышной ветви, которая фрактально блистала среди прочих, словно нота в сложной симфонии.

Темнело. Но я видел теперь каждый лепесток с пугающей отчётливостью, и с каждой секундой всё яснее, всё ближе проступали сердцевины — маленькие золотые солнца, сияющие посреди совершенной белизны.

На один кратчайший миг я изумился этой нечеловеческой, пронзительной ясности зрения — но тут же изумление растворилось, сменившись покоем, и я увидел всё дерево разом в его единовременном движении, всего его необъятного естества. Бесконечное множество токов и трепетов замерло в одном-единственном миге, и в этой секундной вечности я перестал быть собою: я стал этим деревом.

Моя возлюбленная прошла мимо по одной из тропинок — под руку с другим, — но это не тронуло меня. Они не заметили меня, да и я уже не принадлежал ни им, ни тропинке, ни скамье, ни даже самому себе. Я смотрел в дерево всё глубже и глубже, ощущая бездонный покой — отсутствие всего при полном присутствии Всего.

Когда-то давно, в юности, я увлекался модными индийскими практиками, повторял мантры, пытаясь достичь хотя бы отблеска чего-то подобного. Теперь же я сам становился уходящим, истаивающим шелестом изначального звука «ОМ». Я не слушал его — я был им.

Я испуганно вздрогнул и осмотрелся. Чувство внезапно покинуло меня. Оно было секундой, мгновением — но вместе с тем и бесконечностью. Я принялся вновь всматриваться в дерево, напрягая зрение до рези, но уже ничего не ощущал. Теперь оно было просто деревом — пусть великим, пусть прекрасным, но немым и замкнутым в себе. Беспокойство нарастало во мне, подступало к горлу, и я уже готов был провалиться в глухое уныние. Я закрыл глаза и сидел так некоторое время, слушая собственную тьму. Затем открыл их, услышав лёгкий шелест позади.

Рядом со мною появился старик. Он выплыл откуда-то из-за спины, бесшумно, словно проступил из самого воздуха, и я — ещё полный послевкусия уходящей ноты вечной тишины — совсем не удивился его присутствию. Я посмотрел на старика. Лицо его было странным, будто смазанным, лишённым чётких черт, как незаконченный набросок, что глядит на тебя из глубины сна. Он выглядел бедно, почти убого, но в его облике проступало нечто одическое и исполинское: то самое спокойствие, та безмятежность, что я ощущал мгновением ранее, теперь, казалось, исходили от него — пусть тише, приглушённее, как свет далёкой лампы.

— Красивое дерево, правда? — произнёс он негромко, и голос его был под стать облику — мягкий, лишённый резких граней. — Весной оно особенно изящно, словно создано лишь для этой единственной поры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.