Режиссёр смерти: Последний Дебют

IV

Кайдерск, 1043 год

25 января, Среда

Большой театр: главная сцена

Время 14:02

Взмах трости, – ведущий Максим Убаюкин прокрутился вокруг оси и встал на середину сцены:

– Дамы и господа, пг’ошу вас взглянуть на эту каг’тину и вопг’осить себя: кто же убийца?..

Кто-кто-кто-кто убийца? Непонятно!

Кто-кто-кто-кто убил их? Вот загадка!

И, посмотг’ев на эти лица, вдг’уг поймёшь...

Обг’атно жизни не вег’нёшь!

Какой-какой мотив? Неясно!

Эта тг’агедия ужасна!

Внимательно взгляни на всех

И поймай пг’еступника ског’ее!..

Стюарт, хоть и был поглощён игрой на скрипке, всё же отвлекался на сцену и краем глаза наблюдал за Убаюкином, что в ярко-алом костюме, чёрной шляпе набекрень и рыжем клетчатом шарфе выглядел очень вызывающе, как и подобает ведущему сей кровавой пьесы. Максим был сорокаоднолетним мужчиной с прилизанными и вьющимися на концах русыми волосами, вечной, чем-то даже пугающей улыбкой, «волнистыми» ушами и крохотными морщинками у стеклянных, будто неживых жадеитовых глаз.

К концу представления жестокого убийцу раскрывают, – им оказывается девушка по имени Мьюрди, которую играла солистка Ева Вита. Обняв ведущего за шею, она с лукавой улыбкой прокрутилась вокруг него и под барабанный бой застыла с ним в танцующей позе. Свет прожекторов поалел, раздался звук выстрела, завершающий историю о трагедии «Неделе».

Добродей Затейников, Хайрон, Табиб Такута, Гюль Ворожейкин, Ванзет Сидиропуло, Сэмюель Лонеро и Илона Штуарно поднялись с мест и бурно зааплодировали.

– Браво, коллеги, браво! На сей раз отыграли шикарно, у меня нет слов! – восторженно восклицал режиссёр. – Ева, Макс, бесподобный дуэт, потрясающе! Остальные тоже не промах!

– Благодаг’им, господин Затейников! – низко поклонился Убаюкин, снял шляпу и смахнул со лба пот.

Стюарт, убрав скрипку, наспех сделал заметку о нём, опираясь на слова Сэмюеля и собственные наблюдения.

Максим Убаю́кин

Солист

41 год (1001 г.)

Женат.

Отзывчивый и весьма милый мужчина.

Везде носит шляпу и редко её снимает, даже в зданиях, несмотря на общепринятый этикет.

Картавит.

Странный, мутный и пугающий взгляд. Пугает.

По молодости работал фокусником в цирке «Гуттаперча», где его увидел неизвестный режиссёр и пригласил работать в театр. Так и началась его карьера актёра.

Любит клетчатую одежду.

Играет роль ведущего.

Роль убийцы досталась миловидной стройной женщине с румяными персиковыми щёчками, русыми, зачёсанными набок короткими волосами и большими иолитовыми глазами. Одета она была в чёрно-белый костюм с юбкой-карандашом и туфельки на маленьком каблучке; с округлых ушей свисали длинные серьги с голубем мира.

Ева Ви́та

Солистка

32 года (1010 г.)

Не замужем.

Часто краснеет.

Романтична и мечтательна. Мечтает о принце на белом коне, которого ждёт день ото дня.

Зачитывается любовными романами и детективами.

Очень скромная и миловидная женщина.

Грызёт ногти и часто кусает губы. Похоже, она сама этого не замечает.

Часто извиняется за какие-либо мелочи.

Не верующая. Считает, что Бог и Дьявол – придумки людей с больной фантазией.

Возможно, влюблена либо в Затейникова, либо в Убаюкина.

– Ах, постойте! У Сидиропуло и Ворожейкина есть несколько правок, – воскликнул Затейников после окончания перерыва. Когда декорации вернулись на свои места, репетиция началась с самого начала.

На сцену после увертюры под хрустальный колокольный звон вышел Максим Убаюкин и вместе с ансамблем в пышных чёрных платьях и костюмах начал вступительную арию. Илона Штуарно бегала с полароидом и снимала всё на камеру, пока Добродей Затейников с Ванзетом Сидиропуло, Хайроном, Табибом Такутой, Лебединой Грацозиной и Гюлем Ворожейкином наблюдали из зала. Сэмюель Лонеро виртуозно дирижировал оркестром и настолько влился в работу, что совсем забывал дышать, отчего краснел и изливался потом; все движения его становились дёрганными и резкими, словно в некоем припадке. Стюарт исподтишка наблюдал за представлением, хоть и видел очень мало с оркестровой ямы. Конечно же сейчас особенно интересными для него оставались Вита и Убаюкин.

«Они милая пара...» – думал он. Скрипка в его руках взвывала, подобно волку в полночь.

Ближе к середине первого акта со сцены раздался пронзительный голос Эллы, надрывающийся в неподдельных рыданиях.

У Стюарта тут же перехватило дыхание, несмотря на то, сколько раз он слышал этот момент. Мурашки тонким слоем инея покрыли тёмную кожу, проходились холодными пальцами по шее, плечам, спине... Но он продолжал играть, несмотря на то, как тяжело ему давались движения.

Когда прозвучал последний номер, зал вновь погрузился в аплодисменты.

– Боже, коллеги, вы – чудо, а не артисты! – со слезами на глазах воскликнул Затейников и громко, будто театрально шмыгнул носом.

Когда музыканты поднялись из оркестровой ямы на перерыв, Уик остановился перед сценой и пересёкся взглядом с до одури возбуждённым Затейниковым. Что-то недоброе промелькнуло в сощуренных рубиновых глазах, и это нехорошее заметил один лишь встревожившийся Стюарт.

– Вы чудесно играете, Уик, наша главная скрипка! – подошёл к нему режиссёр, опираясь на трость.

– Благодарю.

– Что ж вы так на меня смотрите пристально? Так, словно... боитесь. Вы боитесь меня, Уик?

– Нет. Зачем мне вас бояться?

– Ну так, просто!

Затейников усмехнулся, и у Уика в груди натянулась струна.

– Да это всё пустяк, успокойся! – позже говорили ему Пётр и Табиб. Но его это не успокаивало, а наоборот окунало в тревогу сильнее.

Больше никому о своих переживаниях он говорить не стал, ибо все вокруг начинали считать его параноиком.

***

Кайдерск, 1043 год

25 января, Среда

Гостиница «ТарТар»: коридор третьего этажа

Время 21:32

– Я так хочу увидеть весь мюзикл из зрительного зала! – с досадой воскликнул Сэмюель, сидя на диванчиках с Максимом и Евой. – Я лишь боковым зрением могу наблюдать за тем, как вы передвигаетесь по сцене, а я хочу полностью вас видеть!

– Думаю, если на горизонте замаячит другой дирижёр, то сможешь увидеть всё воочию, – Вита с нежностью потрепала его по светлой голове.

– А-а... Я не очень хочу делить своё законное место с кем попало!

– А ты собственник! – усмехнулся Убаюкин.

– Ну да! А как иначе? В моей работе это полезно!

Повисла пауза.

Внезапно Сэмюель просиял и с любопытством обратился к коллегам:

– Вы ведь давно знакомы?

– Да, уже около пяти лет г’аботаем вместе.

– А расскажите, как вы познакомились? Я очень люблю слушать такие истории!

– Говог’ишь так, словно мы влюблённая паг’очка.

– А разве нет?

Солисты рассмеялись.

– Нет-нет, мы просто хорошие друзья, – изящно махнула тонкопалой ладонью Ева. – Мы познакомились в театре Гальгенов, где играли роли супругов в «Плохой трагедии». Наверно с тех пор и ходят слухи о нас с Максом, но это всё лишь слухи. Между нами совершенно ничего нет!

– А почему вы не станете парой? Вы очень мило выглядите!

– А у меня уже есть жена, – показав обручальное кольцо, улыбнулся Убаюкин. – Мы с моей любимой учились в школе и в восемнадцать лет обг’учились.

– Ого! Так рано!

– Конечно, г’ановато, но я ни о чём не жалею. У нас уже двое мальчишек, котог’ых я всем сег’дцем люблю!

– Ух ты, да у вас самая настоящая любовь! Я очень рад за вас! – он повернулся к девушке. – А ты, Ева, с кем-нибудь обручена?

– Нет, к сожалению, а хотелось бы.

– А влюблена?

– А вот на этот вопрос, извини, но я утаю ответ.

– Значит, влюблена?

– Возможно.

Ева хихикнула.

Сэмюель надул щёки, но больше не решился расспрашивать солистов о личной жизни. Он ловко перевёл разговор в иное русло и подробнее расспрашивал коллег обо всём на свете: о театре, репетициях, отношениях друг к другу и к остальным коллегам, – в общем, он интересовался всем и выуживал из них различную информацию. Зачем? Любопытства ради! Это был не Стюарт, который с подозрением относился ко всем и записывал полученную информацию в блокнотик, нет! Это – наивный малыш Сэмюель, которому просто нравилось знать всё обо всех.

Вернувшийся из столовой Стюарт с блокнотом в руках поднялся на этаж и направился к своей комнате, когда внезапно к нему подбежала Ева.

– Постойте! – воскликнула она.

Он вперил в неё вопросительный взгляд.

Раскрасневшаяся женщина остановилась, кокетливо поправила волосы и пролепетала, как пташка:

– Вы изумительно выглядите, господин Уик! Постоянно, как вас вижу, хочу сказать об этом, но никак за вами не поспеваю... Вы очень, очень аристократичны, у вас есть чувство стиля и... вы красавец!

– ...хорошо?

Стюарт хмыкнул, заметив, как она тотчас побагровела от смущения и затряслась, и скрылся за дверью комнаты, где его ожидала рассматривающая скрипку Элла.

– Да ты сейчас взог’вёшься! – подошёл Максим к возбудившейся подруге, огладил её по спине и протянул бутылку воды.

Ева в два глотка опустошила её и отрезвляюще ударила себя по щекам, а после прошептала:

– Он такой красивый! Строгий, спортивный...

Подошедший Сэмюель неловко приподнял уголки губ:

– Прости, Ев, но у него уже есть возлюбленная...

– А... вот как... Эх, ну почему самые красивые мужчины достаются другим? Это несправедливо!

– Я увег’ен, ског’о ты тоже найдёшь своего суженого.

– Да! Он будет очень добрым и чутким к тебе, и ты будешь счастлива!

– Вы правда так считаете?..

– Да! – враз кивнули мужчины. Ева зарумянилась и сплела пальцы меж собой.

...

– ...значит, твои родители погибли, когда тебе было тринадцать?

– Да. Пока я был в школе, нашу квартиру подожгли, и мать с отчимом сгорели заживо. Никто так и не узнал, кем был преступник, да и теперь вряд ли узнают. Это дело, к сожалению, замяли и размять не собираются, – Стюарт горько усмехнулся. – Год или два, – я уже смутно помню, – я провёл в детском доме, пока меня не забрала моя нынешняя семья – Уики.

Элла прижалась к его груди, рисуя по ней незримые узоры:

– А твой родной отец? Кто он?

– Не знаю. Я его в глаза не видел, а мама унесла всю информацию о нём в могилу. Раньше я пытался отыскать его, но потом бросил это гиблое дело. Всё, что я помню о нём – то, что он играл на скрипке, прямо как я. И всё.

– Вот как... А кем работают твои нынешние родители?

– Мама – шеф-повар в «Блэк &Уайте», нормального отца у меня снова нет, зато есть младший брат Уайт. Ему одиннадцать.

– Ого, у вас десять лет разница!

– Да, это всех удивляет.

– А с братом у вас какие отношения?

– Отличные. Мы с самого начала поладили, так что теперь мы не разлей вода, – он прижал возлюбленную к себе и поцеловал её в макушку, вдыхая блаженный аромат густых каштановых волос. – И с тобой мы с самого начала поладили... Я безумно счастлив!

– Я тоже очень счастлива, что встретила тебя. Не могу понять, как жила без тебя всё это время...

– Я тоже. Теперь вся моя прошлая жизнь кажется такой скучной и бесцветной...

Стюарт сжал её тёплую ладонь в своей. Сейчас его совершенно не мучили думы о странной гостинице и Затейникове, и это... было прекрасно.

V

Кайдерск, 1043 год

26 января, Четверг

Улица Святыни

Время: 20:52

Нехотя зажглись фонари, превратив летящий снег в золотистую метельную канитель.

Вокруг толпились люди: кто-то по-детски игрался в снегу, кто-то торопился после работы домой поскорее в тепло и уют, а кто-то просто гулял, наслаждался благоуханием ночных небес и вдыхал блаженный, щекочущий ноздри аромат.

Где-то вдали стоял шарманщик в чёрном плаще и широкопольной шляпе, заигрывал мелодию и утробно запевал:

Злодея зовут добродетель,

Зовёт он в театре играть.

Но странное чувство – свидетель,

Ему стоило просто бежать...

Стюарт Уик, которого под руку вели Сэмюель Лонеро и Ванзет Сидиропуло, осматривался и дивился сияющей городской красоте. Ему очень нравилась зима; он отдавал предпочтение морозу и холоду, нежели духоте и жаре, любил, когда всё порошило снегом, когда лёгкие колет от мороза, когда изо рта наружу вырывается пар. И коллеги разделяли его любовь.

– А куда вы вообще меня ведёте? – посреди дороги спросил Стюарт.

– К Алому Ингелосу!10[10]– воскликнул Сэмюель.

– Зачем? Вы помолиться хотите?

– Ну-у, наверное, но я в основном хочу посмотреть, какой здесь Ингелос! Мало ли он отличается от нашего.

– Вряд ли...

– Стюарт прав, они особо не отличаются, – сказал Ванзет. – Здесь, как и в Даменстоке, шесть старших пунициасоров и Алый Ингелос в форме пирамиды, но чуточку меньше, чем в столице. Единственное отличие в том, что кайдерские Ингелосы построены не братьями Трейсонами, а их последователями. Вообще по всей Яоки насчитывается по пятьдесят восемь Алых и Изумрудных Ингелосов, и из них построены Трейсонами только восемь. Я увлекаюсь историей, так что, если хотите, могу вам рассказать ещё что-то.

– А кто такие Трейсоны? – поинтересовался Лонеро.

– Братья Трейсоны – очень важные деятели нашей страны. Они жили в эпоху, когда процветали насилие и жестокость. Старший брат Димиург был художником, а младший, Герасим, архитектором и научным деятелем. Они возглавили общество «новых людей», чьей целью было вернуть людям человечность, и начали восстанавливать нашу державу, свергнув с трона былое правительство. Именно благодаря их доброте и силе все их уважают и любят, но, как и со многими известными людьми бывает, в их биографии ищут тёмные дела.

– Ого... Не знал! – Сэмюель призадумался. – М-м, о чём бы ещё тебя спросить?.. О! Я вот недавно слышал что-то про Чертей. Кто они? Это то же самое, что и Бесы?

– Нет-нет, Черти и Бесы – совсем разные сущности. Черти – это обозлённые на пытающего их Дьявола души, которые не смирились со смертью и вернулись из Ада благодаря Сатане. Против них идут ангелы и демоны, патрулирующие по ночам улицы. И именно Чертям посвящены некоторые молитвы в Алом Ингелосе, дабы они не могли восстать из мёртвых. А Бесы, друг мой, – это существа, которые охотятся на людей и могут перенимать их обличия или обличия предметов. Бесов могут видеть только остроухие люди.

– И это всё правда? В плане... Бесы и Черти существуют?

– Да, существуют.

– А ты их видел?

– Нет, конечно, не видел. Но у меня есть остроухие знакомые, которые подтвердят мои слова.

– Как же загадочен и странен наш мир! Иногда задумаешься о том, какие ужасы нас окружают, и страшно жить становится...

– Согласен. Но мы живы, и на том спасибо! Кстати, мы пришли.

На горизонте показалась чугунная решётка с заострёнными, будто когти, концами, за которой в свете фонарей просияло монохромно-алыми витражами трёхэтажное здание в форме пирамиды – то был дьявольски величественный Алый Ингелос, куда толпами вливались люди и преклонялись великой Геенне11[11], прося прощения за грехи и пощаду в Аду. Стюарт и Сэмюель восторженно взирали на пирамиду, ибо в Даменстоке почти не посещали Ингелосы и, можно сказать, видели его «впервые».

– Вот он, великий Алый Ингелос! – воскликнул Ванзет.

– А внутрь можно зайти?

– Да, конечно, можно, Сэм! Только для начала нужно надеть капэлью – треугольную шапочку с чёрной вуалью.

– А зачем?

– Считается, что капэлья служит защитой от зорких глаз Дьявола, поэтому её надевают перед входом в Ингелос. В Изумрудном Ингелосе всё то же самое, только вуаль белая и форма капэльи округлая.

Они зашли внутрь священного здания и сначала оказались в небольшой гардеробной, где их встретил молодой гардеробщик, попросивший надеть капэлью. Коллеги скрыли лица под вуалью и зашли внутрь уже самого Ингелоса. Музыканты дивились красоте искусно расписных стен, озираясь кругом с приоткрытыми ртами и жадно всматриваясь в каждую деталь. Украшенную иконами и канделябрами центральную часть занимал молитвенный зал с лавочками, перед ними возвышалась двухметровая статуя Геенны, а по бокам от неё стояли статуи поменьше: Архидемон, Прошлый Архидемон, Хозяин Грязного Сада, Прошлый Хозяин Грязного Сада и Чёрная Смерть.

– А кто такой Хозяин Грязного Сада? – спросил у Ванзета Сэмюель, прочитав высеченный на камне текст у статуи.

– Тот, кто охраняет сад, где погребены души грешников. Он ждёт, пока душа окончательно покинет мир земной и вытаскивает её, после чего отправляет в самый эпицентр Ада проходить мучения.

– А почему Чёрная Смерть? Есть ещё и Белая, что ли?

– Да. Смерть подразделяется на Чёрную – Ад и Белую – Рай. Чёрная забирает души умерших грешников, Белая – души невинных. Они приводят их к Хозяевам Садов.

– Ух ты! – он поднял голову. – А что на втором и третьих этажах?

– На втором этаже находятся кабинеты пунициасоров12[12], к которым приходят исповедоваться, а на третьем – кабинеты старших пунициасоров. Туда попасть может не каждый. Честно, я удивлён, что ты вообще ничего не знаешь о нашей религии...

– У меня отец – ярый атеист, поэтому я и не интересовался этой темой. Но сейчас мне интересно!

Неожиданно поблизости раздался дьявольский хохот, разрывающий в клочья священную тишину, – мужчина с каской в руках и бордовой куртке с красным мехом замолк, как только на него устремились изумлённые и испуганные взоры, и продолжил рассматривать стены, как ни в чём не бывало.

– О, это же Борис! – прошептал Лонеро.

– Кто? – нахмурился Стюарт.

– Борька, солист! А рядом с ним господин Ворожейкин – поэт и автор либретто нашего мюзикла!

Не успел Уик ничего сказать, как Лонеро подвёл к ним Феодова и Ворожейкина. Молчаливо поздоровавшись друг с другом кивком, они некоторое время пробыли в Ингелосе за молитвами и после небольшой толпой вышли на улицу.

Солист Борис оказался сорокаоднолетним скуластым мужчиной с короткими каштановыми волосами, большой родинкой под левым глазом, бородкой, каской с рубиновым ромбом на макушке и опасливо сверкающими в полутьме хризоколловыми глазами. Под бордовой, будто пропитанной кровью курткой на нём висел синий фрак, голубая рубашка, красная галстук-бабочка и длинные коричневые сапоги.

Что по нраву, то он... весьма интересный человек со сложным, двуликим нравом. Внешне Борис казался весьма спокойным, но стоило ему открыть рот, как весь его образ мгновенно переворачивался с ног на голову. Его истинный характер включал в себя постоянную грубость и насмешку: он всегда страшно смеялся и будто нарывался на пощёчину или драку. И он по-настоящему пугал и отталкивал от себя многих людей, не способных выдержать и понять его двоякость.

Его приятель, поэт Гюль, был двухметровым крепким мужчиной в синем свитере с большим воротом и тёмно-сером пальто. От него веяло могуществом и силой: взгляд его был упорным и пристальным, как у изваяния, а голос громогласным. У него были пепельные вьющиеся волосы; длинная чёлка приподнята вверх (никто знает, каким образом она держалась навесу без укладки), округлый мясистый нос, немного желтоватая кожа, сверкающие янтарём глаза и бородка. По характеру – совершенная противоположность Борису: выглядел он сурово и хладнокровно, однако на деле был очень мягким и добродушным человеком, которому всегда хотелось всех защитить и оградить от любых опасностей.

– Ну, – воскликнул на улице Лонеро, – знакомьтесь! Стюарт, это – господин Ворожейкин и Борис. Боря, господин Ворожейкин – это Стюарт, мой лучший друг и скрипач!

Стюарт пожал руку сначала Гюлю, затем...

– Ну-с, будем знакомы! – хлопнул его по ладони с размаху Борис, сжал пальцы в перчатке и захохотал.

Уику Феодов с самого начала показался очень опасным и девиантным человеком, а его хищный оскал и безумный хохот заставлял кровь стыть в жилах. Особенно в его образе смущала военная каска, с которой солист не расставался ни на миг, не считая похода в Алый Ингелос.

«Конечно, бывший военный... Опасные люди со сломленной психикой. Наверняка этот ни разу психиатра не посетил, да и ведёт себя как взбалмошный подросток», – думал скрипач, наблюдая за тем, как общался с коллегами Борис. В его речи то и дело мелькали слова наподобие: «ёшки-матрёшки», «ёпёрный театр» или «твою налево».

Гюль Стюарту, в отличие от Бориса, очень понравился своим непоколебимым спокойствием и безмятежной полуулыбкой. При взгляде на Ворожейкина Уик вспомнил своего бедного дедушку, и в груди его что-то больно сжалось.

– Ну-с, куда ща пойдём? – спросил Борис, скрестив руки на груди.

– Есть идеи? – спросил Гюль.

– Ну, есть! Предлагаю погнать в столовку неподалёку; она, говорят, вкусная и очень дешёвая!

– Отличная идея! – воскликнул Сэмюель. – Все с нами?

– Извините, я отойду по делам, но примерно через полчаса присоединюсь! – сказал Ванзет и, посмотрев на карманные часики и узнав название столовой, откланялся.

Троица, проводив его взглядами, отправилась вслед за солистом в небольшую столовую, где, вооружившись ужином, заняли место у большого, украшенного мерцающими гирляндами окна. Всё время Борис без умолку общался с Сэмюелем по работе и то и дело вовлекал в разговор Гюля в попытках разбить его молчание. К Стюарту он пока что не лез, считая его скучным и мрачным занудой. Отчасти, он был прав.

Посреди ужина Стюарт незаметно открыл свою книжку и дополнил досье:

Борис Феодов

Солист, военный

41 год (1001 г.)

Вдовец (?)

Всегда носит каску, даже на сцене, потому Затейников дал ему роль военного, так как он нервничает, если каска находится не на его голове. Кажется, ПТСР (я не вправе разбрасываться диагнозами, но похоже на то).

Может внезапно рассмеяться и так же внезапно замолчать. Не видит в этом ничего странного и даже не понимает, когда смеётся, а когда нет.

Чрезмерно болтлив, может разговорить почти кого угодно, но и оттолкнуть своим характером кого угодно.

В первый же день поругался с охранниками. Вспыльчив и резок в выражениях, не следит за своим языком.

Часто носит зубочистки во рту, как сигарету.

Крепко дружит с Ворожейкином.

Есть подростки дочь и сын. Про жену ничего не известно.

(Как его вообще допустили к работе на сцене?)

Гюль Ворожейкин

Поэт, автор либретто для мюзикла

53 года (989 г.)

Вдовец

Есть дочь Нелли и внучка Кристина.

Верит в мистику и считает, что мифы и легенды – правда.

Имеет при себе камешки для предсказаний.

Молчалив и добр. Кажется опорой и защитой.

Про жену ничего не известно.

– Чё ты там пишешь? – брякнул Феодов и громким шёпотом обратился к Лонеро: – Он чё, всегда так?

– Ну, в последнее время да.

– Писатель?

– Нет, наверное? Не знаю...

– Ёмаё, и тяжело ж тебе с ним! – он повернулся к скрипачу. – Ты... ты же Стюарт, да?

– Да, – нехотя откликнулся Стюарт, убрав книжку.

– Ну-ка, поболтай с нами! Мы тут как раз оркестр Сёмы обсуждаем, а ты, вродь, главная звезда у него.

– Оркестр?

– Да! Я хочу в будущем собрать свой личный оркестр! – просиял композитор. – Вот, Боря умеет играть на контрабасе, я его позвал к себе!

– Ага... А есть ещё кто-то в вашем оркестре?

– Да! Ты, Петя, возможно его сестра Маша, ну и Боря. Боря говорит, что познакомит меня ещё с несколькими людьми, так что мой оркестр активно пополняется!

– Почему я узнаю об этом в самый последний момент?