- -
- 100%
- +
Ярославцев отпускает Ника, брезгливо отряхивает ладонь одну о другую. Тот отшатывается, вжимается в стену и зло пыхтит, потирая горло.
– Всё хорошо будет, – вяло улыбаюсь врачу.
– Я за дверью, если что. – Ярославцев выходит, одарив на прощание Ника таким взглядом, что тот издаёт несуразный всхлип.
Дверь хлопает, и муж тут же снова оказывается у моей койки.
– Настя, прости... Сто раз прости. Бес попутал. Я не хотел!
– Если ты об этом, Ник, то не стоит... Это выглядит жалко.
– Прости, Настюша... Ты уехала в больницу... Ну это... На аборт. Я с горя напился. В баре сам не понял, как шмара какая–то прицепилась. Настя, я даже имени её не знаю.
Молчу, уставившись взглядом в потолок.
– Ты пойми меня, у меня же тоже горе! Это же и мой ребёнок... Был.
– Нет никакого ребёнка. И не было, – шепчу онемевшими губами.
– Ну, вот видишь, как хорошо. – Прижимается к моей руке губами. – У нас с тобой и так двое чудесных детей. – И с неожиданным сочувствием интересуется. – Больно тебе?
Молча опускаю глаза.
Да, больно. Но это ничто по сравнению с той болью, которую я испытала от его предательства.
Внутри меня что–то треснуло, раскололось пополам. И это не сердце, это что–то другое. Живое, нежное. Душа, может быть?
– И нет ведь худа без добра правда? – хрипит севшим голосом. – Если бы не этот случай, ещё неизвестно, как оно было бы...
От изумления я не верю своим ушам. О чем он?
– Если бы не это недоразумение, у тебя бы блокады сердца случилась. Кардиостимулятор бы не поставили. Ты теперь жить будешь, Настя. Хорошо жить!
Он улыбается, а мне жаль, что левой рукой нельзя шевелить. А в правой – катетер.
Может катетером его по лицу?
– Если бы не это, он бы мне не понадобился... – шиплю. – Жила бы, как и раньше. Хорошо жила.
– Господи, я как ни подумаю, о том, что чуть тебя не убил, у меня прямо... – будто не слышит меня. – У самого сердце щемит. Если бы они тебе самый лучший приборчик не нашли, клянусь, зубами бы его вырвал из чьей–то груди.
Меня потряхивает, когда представляю эту картину.
– Шучу, шучу... – успокаивающе бормочет. – Я за тебя на все готов. У нас же дети, семья.
– Нет семьи, – глухо мычу, уставившись в потолок.
Странно, но с кардиостимултором я себя чувствую ровнее. Жестче. Наверное, ещё вчера, я бы плакала, переживала. А сейчас, будто поддержку чувствую.
– Как это нет семьи? Настя, ты выйдешь, я тебя в отпуск свожу. Хочешь в отпуск? Выбирай отель, курорт...
Стоило попасть в больницу, чтобы получить такое предложение. Я о совместном отпуске умоляла уже лет пять. То дела, то болезни, то денег нет, то проблемы наступают...
– Ей нельзя сейчас в отпуск. – возмущённый олос от дверей. – Восстановление нужно!
– Опять ты... – огрызается Ник. – С женой поговорить нельзя.
– Две минуты прошло.
Ник поправляет на плечах спадающий халатик, понуро тащится к двери.
На прощанье смотрит так, что если бы не моторчик в груди, я рисковала бы получить очередной приступ.
Бровки приподняты, глазки трогательно блестят. На фотографиях ми–ми–мишных котят, и то таких не видела.
– Я жду тебя дома, малыш... – с этими словами прикрывает дверь.
7.
Олег
– Папа, я уж думал, ты никогда не придёшь!
Сын бросается ко мне и крепко обхватывает за талию.
– Ну, малыш... Ты что! Куда я денусь от тебя. – Ерошу светлую макушку. Добавляю, подумав. – И от мамы тоже.
Мне кажется, Ярик всегда знает, когда я приду. Чёрт его знает откуда?
На окне, наверное, сидит.
– Поиграешь со мной в танчики?
– В настоящие или на приставке? – расстегиваю молнию куртки, выкручиваюсь из неё и с трудом дотягиваюсь до вешалки. Это тяжело сделать, когда ты стреножен пятилеткой.
– В настоящие, конечно... Хотя не важно. В любые! — Ярик подпрыгивает от нетерпения.
– Сейчас, Яр, руки только вымою и переоденусь. – Вытягиваю шею. – Покушать у нас есть что-нибудь? Голоден, как волк...
– А папа у нас ни в какие танчики играть не будет, – Инна выплывает из кухни при полном параде. Рыжие локоны уложены волнами, обтягивающее черное платье открывает стройные ноги. – Он после работы. Устал очень, так ведь?
Фраза, вроде бы и правильная. Но сказана таким ядовитым тоном, что отравиться можно.
– Поиграю, поиграю... – Легонько подталкиваю сына в спину. – Сейчас переоденусь и поиграем.
Ярик с радостным воплем уносится по коридору, а я под ледяным взглядом Инна иду на кухню. Она семенит следом.
– Олег, ты же обещал пораньше. Меня уже заждались все.
– Человеческие жизни важнее, чем день рождения Светки. – Отвечаю устало.
Как я и ожидал, на кухне – шаром покати.
– Не Светки, а Раечки. Ты совсем не интересуешься моей жизнью! – Инна повышает децибелы.
– Всё, я дома, можешь идти.
Я так устал! Нет, не от пациентов. От этого морального ежедневного дрюканья по поводу и без. Я понимаю, что уделаю недостаточно внимания семье. Но в последнее время ловлю себя на мысли, что все чаще думаю о том, что только на работе чувствую себя нужным.
И, если бы не сын, наверное, ночевал бы в ординаторской на диванчике.
На дверце холодильника – расписание "развивающих занятий" Ярика, составленное Инной. Ни одного свободного окошка.
Зато внутри – пусто. Только банка с оливками и йогурт с истёкшим сроком годности.
– Ты Ярика кормила? – захлопываю дверцу и иду к плите. Инна идёт следом, как вамир - за жертвой.
– Ребёнок в пять лет должен питаться родительским теплом и вниманием. Должен купаться в нём...
– Про белки, жиры и углеводы, как педиатр, думаю, ты в курсе. Рассказывать не надо? Поднимаю кастрюлю с крышки и смотрю на тоскливые полузасохшие макароны.
– Не надо говорить мне о том, что я плохая мать! – Высказывает мне высокомерно. – У тебя очередной «сложный случай», а я, как загнанная белка, кручусь в колесе. Мне не до кулинарных изысков. – Подумав, добавляет. – Наверное, он у мамы поел.
То есть она не знает, ел её сын или нет? Сейчас свалит, теще позвоню, выясню.
– Слушай, я нормально зарабатываю. Можем нанять няню. Или хотя бы домработницу. Чтобы не гадать, ел ребёнок или нет, — не повышаю голос, просто сообщаю.
– Какая няня? Блин, Олег! – заводится Инна. – Ты жрать хочешь, а прикрываешься заботой о ребёнке – у тебя в больнице столовая есть. Не вижу проблемы – ты ешь на работе, Ярик – у бабушки. Все счастливы и сыты. И вообще, тебе тут жить осталось месяц от силы. разведемся, я уж разберусь. И горничную найму, и няню... С твоих алиментов.
– Не ори ты, – не выдержав, рявкаю. – Я хочу Ярику нормально эту новость преподнести. Не хочу, чтобы он узнал вот так вот... Из–за перепалки по поводу отсутствию нормальной жрачки дома.
– Ты и выражаешься, как... – поджимает губы, пытаясь подобрать нужные слова. – Как мужлан какой–то.
Я начинаю заводиться. Включаю воду и склоняюсь над мойкой. Вода расплёскивается и шумит. Стараюсь взять себя в руки.
– Инна, тебя подруги ждут, – выдыхаю. – Иди!
Только кажется, жена чувствует в этом очередной укор. Заводится с полуоборота.
– И не надо меня упрекать! – Взизгивает. – Я устала одна растить ребёнка! У меня на работе сопливые дети. Прихожу домой – здесь тоже дети... Меня уже клинит, понимаешь? Я просто хочу немного отдохнуть.
Чуть поворачиваю голову – там рисунок Ярика на стене. Инна, я и он – все с огромными красными руками и улыбками на лицах.
– Вот и отдыхай. – Выключаю воду и поворачиваюсь к ней. – Инна, я не мог прийти раньше, понимаешь?
– Мы и разводимся из-за того, что ты постоянно «не можешь». Ты не смог быть на юбилее моей мамы...
– У меня в тот день пациент чуть не умер, мужчина, 83 года...
– Ему уже пора на тот свет, мог и не спасать! А моя мама чудом пережила такое унижение!
Не выдержав, встряхиваю её за плечи.
– Ты сама врач! Как ты такое говорить можешь?
– Я могу и дальше перечислять... – Инна яростно сверкает глазами. – Ты дежурил в нашу годовщину, тебя из отпуска вырвали на неделю раньше, и я потом осталась одна с Яриком на море...
– Не в питомнике диких тигров ведь, Инна! Не на льдине в Арктике! На море! Что страшного произошло?
– У тебя всегда работа на первом месте... Но ничего! – презрительно щурится. – После развода всё изменится. Если кто–то «умирает» в среду или пятницу — извини, папаша. У тебя — танчики.
Она выходит с кухни, громко хлопнув дверью.
Слышу, как она щебечет с Яриком – прощается и просит быть хорошим мальчиком. Потом каблуки щелкают по полу, щелчок замка входной двери и тишина.
– Пап, ну ты что, скоро? – доносится из комнаты. А затем громкое «пиу–пиу», танки пошли в атаку.
– Иду сын, – откликаюсь.
На кухне приторно пахнет духами Инны. Подхожу к окну и дёргаю створку, хочется вдохнуть свежего воздуха.
На стекле моё отражение — лицо мужчины, который умеет спасать жизни. И ни черта не понимает, как спасти свою.
И ещё одна жизнь не даёт мне покоя. Эта пациентка. Богданова.
Не понимаю, спас я её или проклял. Хотя...
Если бы сейчас всё повторилось, я бы поступил точно также. Потому что выбора у меня не было. Буду верить, что обойдётся.
8.
Алина влетает в палату с такой скоростью, что задевает стул, который с грохотом падает. Она наклоняется, чтобы поднять его, и врезается коленом в медицинский столик.
Ойкает и, прихрамывая, продолжает двигаться ко мне.
– Мама, ты жива? Господи! – касается ладонью моего лба. – Я так испугалась...
– Жива, жива... – Приподнимаюсь на подушках и улыбаюсь дочке. – Я тебя ещё вчера ждала...
– Не могла, прости. Как узнала, сразу прилетела.
– Прилетела? – Приподнимаю бровь. – Откуда?
– Не важно... – Отводит глаза. – Я потом тебе всё-всё расскажу, хорошо?
– Прижимается ко мне щекой, и её рыжие волосы пахнут солёным ветром. – Мамочка моя, любимая! Чуть с ума не сошла от волнения.
Поглаживаю её плечо, и в груди разливается тепло. Даже предательство Ника сейчас кажется мелочью.
Бог с ним! Я готова простить всё, только за то, что он подарил мне эту бешеную, непослушную, чудесную девочку.
Алинка – не такая выстраданная, как Ромка – вот вторую беременность я даже вспоминать не хочу.
Алину Ник называл «залётной», она у нас получилась случайно. Мы тогда детей не планировали, Никита всё обещал, что на ноги встанем, жильём обзаведёмся, и дети тогда уже пойдут.
Возможно, если бы Алина не появилась, я бы никогда больше и не родила.
– Как всё произошло? Как ты умудрилась? Сердце остановилось совсем, да? Кардиостимулятор поставили? Точно хороший? Самый лучший надо!
Она тараторит, а я не знаю, на какой из вопросов первым отвечать.
Одно понимаю – об истинной причине моего «приступа» Ник умолчал. Его идеальная биография не должна быть запятнана такой пошлостью, как измена в душевой.
Алинка у меня бойкая. И спонтанная. И проблем с ней было – хоть отбавляй.
В пять лет разбила нос мальчишке во дворе. В семь – сломала руку, прыгнув с гаража. В день своего рождения пришла с прогулки покусанная дворнягой, которую пыталась «дрессировать».
Вместо торта с десятью свечками получила сорок уколов в живот. Кажется, именно тогда Ник сказал, что ему нужен «нормальный» ребёнок.
Дочка не оправдала его ожиданий. Во-первых, девочка. Во-вторых, какая-то неформатная. Наверное, только золотая медалистка и чемпионка Европы могла удовлетворить все его амбиции.
И профессию Алина выбрала неправильную, по его мнению – ветеринара. Непрестижно и неденежно.
Нику обязательно нужно было гордиться кем-то! Вот сейчас, когда под ключицу мне вшили кусок металла, всё видится по-другому. Сердце бьётся по-новому – без дрожи, без паники. Только холодный, расчётливый ритм. Это не просто прибор, это моя броня.
То, что я раньше принимала за желание иметь большую семью, теперь кажется эгоизмом – ему нужен был мальчик-продолжатель, кукла для демонстрации.
А тогда, двенадцать лет назад, Ник замучил меня. Высчитывал овуляцию, таскал по врачам. Уже тогда было понятно, что вторые роды мне дадутся сложно, но он настаивал. А я млела от того, какой у меня чудесный чадолюбивый муж.
Ромка родился слабеньким, недоношенным, требовал много внимания. И Алинка мне помогала – сердце уже тогда стало сдавать. А вот отец, который так мечтал о сыне, был слишком занят.
Сказать ей правду или нет?
Выдыхаю. Всё равно она узнает рано или поздно.
– Доченька... – Глаза начинают предательски щипать. – Мне нужно тебе кое-что сказать про отца.
И я выкладываю всё. Про душевую. Про ту женщину. Про то, как разбилось моё сердце.
Алина застывает. Сначала краснеет, потом бледнеет, потом её лицо становится каменным.
– Этот... этот... – Она ищет слово похуже, но даже её богатый лексикон даёт сбой. – Я так и знала! – Вскакивает, начинает метаться по палате. – Он всегда с тобой обращался, как... Не ставил ни во что, а ты терпела!
– Алин, – перебиваю её, стараясь говорить спокойно. – Он останется твоим отцом. Это не изменит его любви к тебе.
Дочь замирает. Потом медленно поворачивается, и в её глазах – такая взрослая, выстраданная боль, что у меня сжимается горло.
– Мам, ты что, совсем слепая? – Она говорит тихо, но каждое слово режет кинжалом. – Он никого не любит. Ни меня, ни тебя, ни даже своего драгоценного Ромку. Он любит только себя.
– Не надо, – говорю тихо. – Он же твой...
– Мам... – Взгляд у неё становится взрослым – не моя буйная девчонка, а сильная женщина. – Давно надо было развестись. Я всегда боялась, что он тебя убьёт как-нибудь. И ведь чуть не убил! Зря ты тянула...
Слово «развод» сказано. Пусть не мной, а моей дочерью. Но сказано.
Я не отвечаю сразу. Просто сижу и молчу. Я думала, что, сохраняя брак, прогибаясь под мужа, спасаю семью. Ведь детям нужен отец. А был ли он у них?
Плечи опускаются, расслабляясь. Будто с них снимают тяжёлый груз. И я чувствую, как что-то внутри отмирает – спокойно, почти без боли. Я принимаю сейчас важное решение...
– Ромка приходил к тебе? – Алина вглядывается в меня внимательно. – Ему тоже расскажи, пусть знает!
– Нет, – отвечаю, глядя в одну точку. – Только по телефону с ним разговаривала. Он в школе...
Я не успеваю закончить.
Дверь распахивается – на пороге Ник. В белом халате, с цветами и апельсинами. Весь правильный, чистенький. Начищенный, как медный пятак.
Алина фыркает и встаёт.
9.
– Куда собралась? – Ник хватает Алинку за локоть, останавливая. – Даже не поздороваешься?
– Привет, – послушно кивает и тут же продолжает ехидно. – И пока.
Ник с недоумением смотрит на дочь.
– Что– то не так?
– Домой пора. Душевую кабину хочу вымыть. – отстранившись смотрит на него, прищурившись. – Хотя... – Хмурится. – Ты же у меня в гостях и не был. И так чистая...
Встряхнув рыжими волосами, выходит. На ходу бросает:
– Пока, мам. Я ещё заскочу...
Дверь за Алинкой закрывается. А лицо Ника приобретает такое выражение, будто ему в глотку запихнули лимон.
– Ясно, – швыряет пакет с апельсинами в угол, и они яркими мячиками раскатываются по палате. – Донесла уже?
Слегка приподнимаюсь на локтях и, кряхтя, усаживаюсь поудобнее.
– Она взрослая девочка, не вижу смысла скрывать.
– На, это тебе. – Хрипит, бросает мне на ноги букет из роз. – Порадовать тебя хотел...
– Спасибо, – шепчу еле слышно. – Мне очень приятно.
– Унижать меня тебе приятно.
Проходит к столику, где стоит мой нехитрый полдник, недавно принесённый медсестрой. Булочка, прикрытая салфеткой, творожок и остывший чай. Осматривает всё это хозяйство и, подняв кружку, принюхивается. Делает небольшой глоток и морщится.
– Дрянь, какая!
Молча наблюдаю. Я знаю, что Ник быстро заводится, и в такие моменты его лучше не провоцировать.
– Приятно тебе меня унижать! – повторяет с нажимом, пальцы, сцепившиеся вокруг моей кружки, белеют от напряжения. – Перед детьми... Пожалела бы дочь!
– Ник, – говорю мягко. – Она всё равно бы узнала причину, по которой мы с тобой разводимся...
– О чём ты говоришь?
Он смотрит в окно, и я вижу только четко очерченный профиль. Резко очерченные ноздри раздуваются, будто принюхивается.
– Ты же не будешь отрицать, что развод в нашем случае...
Он зажимает ладонью глаза, вздыхает. Звук долгий, раздражённый, будто не может поверить в мою непроходимую тупость.
– Насть, я извинился. Я тысячу раз готов сказать, что был неправ. Это роковое стечение многих обстоятельств... – сообщает ровным и тоном, будто читает инструкцию к кофеварке. – Ты вернёшься домой, и мы продолжим жить, как прежде.
– Ник, я не могу вернуться туда.
Он медленно поворачивается ко мне. Нет, Ник не огромный качок. Но жилистый, жёсткий и цепкий.
Сейчас, когда он смотрит на меня не мигая, его лицо с грубыми чертами лица и злыми чёрными глазами пугает меня до мелкой дрожи. Похож на добермана!
Он стискивает зубы. В напряжённом ожидании облизываю губы.
– Я не вернусь. – Шепчу одними губами.
Секунда. Кружка с остатками чая врезается в стену над моей головой, меня накрывает осколками и каплями. Плечи дёргаются в испуганном всхлипе. Закрываю лицо руками и в слабом бессилии пытаюсь забиться в угол мокрой кровати.
– Нет, ты вернёшься!
Сердце сжимается. В мой моторчик будто отверткой тычут, и там что– то коротит.
Мне это кажется, понимаю. Но как объяснить острую боль за грудиной и кислый комок в горле, который не позволяет нормально сделать вдох.
Я не вижу его, ладони плотно прижаты к глазам. Но слышу, как он присаживается на корточки перед кроватью.
– Посмотри на меня!
Испуганно трясу головой. Нет, я не хочу его видеть. Не могу...
Слишком близко. Слишком давит. Тело будто помнит, что нельзя перечить, нельзя дергаться, нельзя даже резко моргнуть. Каждый мускул знает это. Как выдрессированная собака, улавливаю даже тон его дыхания, и вся скукоживаюсь внутри.
Всхрапнув, Ник с усилием отводит мои руки.
– Не надо... – Всхлипываю жалким клёкотом и выставляю ладони перед собой, защищаясь. По лицу текут остатки чая, смешиваясь со слезами.
– Ты что, малыш... – Перехватив напряжённую ладонь, прикладывает её к губам, не сводя с меня горящего взгляда. – У нас же семья, сын, дочь, бизнес...
– Алина большая, Ромка поймёт... – хриплю еле слышно.
– Ни хрена не поймёт Ромка. – Шепчет ласково, но глаза – тёмные омуты. Я смотрю в них, как заворожённая злым духом. – Ты вернёшься, и всё будет, как раньше. Ты поняла меня?
Закусив губу, машу головой, сопротивляясь.
– Нет...
Но он будто не слышит.
– И все будет хорошо. Ты пойдёшь на работу, всё будет, как и раньше. Без тебя и дома, и в твоём бизнесе – никак...
– Это мой бизнес, – слабо шиплю. – Ты сам говорил.
– Нет, дорогая. Он в клининг мои деньги вложены. И квартира, насколько ты помнишь – моя. И Ромка не останется... Он – мой наследник, приемник... Я не хочу, чтобы его воспитывала слабая истеричная... – замолкает подбирая слова, в этот раз, видимо решает обойтись без лишних унизительных грубостей. – ...Женщина. У тебя больное сердце, тебе негде будет жить, у тебя нет своего дела.
– Не продолжай!
– К тому же тебе нужен уход, спокойная семейная обстановка и любящие люди рядом.
Он говорит со мной, как с безвольной дурочкой. Будто ничего не было.
Грустно смотрю на кровать в мокрых коричневых пятнах.
– Я не хочу, – выдаю последний жалобный писк.
– У тебя нет другого выхода, малыш.
Я хочу сказать «нет». Но горло снова сдавливает. В теле — ватность. Не страх, а какая– то холодная пустота. Я больше не верю, что могу изменить что– то словами. Ни он, ни я — мы не слышим друг друга. Он говорит, словно выносит приговор. А я живу под этим приговором уже много лет.
И сил нет... Даже сейчас.
Встаёт и идёт к двери. Останавливается и смотрит на меня через плечо.
– У тебя до выписки есть время подумать над своим поведением. И пока, угощайся. – Уголок губ слегка приподнимается. – Хорошие, мадагаскарские...
Ногой пинает ко мне апельсин, и он катится ярким пятном по серому больничному полу. Закатывается под кровать.
Я выше натягиваю простынь, мне хочется укутаться ей с головой.
– Я всё тебе сказал. И думаю, ты меня поняла...
Хлопает дверь, а я так и сижу, уставившись в одну точку. Жду, когда кардиостимулятор снова успокоит моё слабое, помятое сердце.
10.
Сижу на кровати, пытаясь вывести мысли из сумбура. Приходит дрожь – следствие отходняка.
При Нике я была будто заморожена, контролировала эмоции, старалась молчать и не провоцировать. И вот...
И вот, вместо облегчения, которое я должна испытывать, моё ослабевшее тело начинает трясти.
Я ожидала, что всё будет непросто. Но мне до хотелось бы разойтись спокойно, без нервотрёпки.
Ромка!
Если Ник закрутит вокруг меня информационную войну, я не уверена, что сын захочет остаться со мной. Он же ребёнок. Ему легко навешать лапши на уши, сказать, что я больна и сама не осознаю насколько. Что меня надо беречь...
Ромка будет умолять меня оставить его с отцом из жалости. Мысли о том, что Ник способен наговорить про меня гадости или подкупить сына, я гоню прочь. Не может же он быть настолько гнилым и убогим.
Хотя... Больше нет той прежней беззаботной жизни, когда я была уверена в завтрашнем дне. Теперь мне и умирать страшно. Потому что Ромку придётся оставить не на любящего мужа, а на бешеного незнакомца.
Волнуясь, набираю сына. И когда он бодро отвечает, сердце сразу наполняется любовью. Чувствую, как меня возвращает к жизни.
— Как ты, Ром? Контрольную по английскому написал? Ту, к которой мы вместе готовились, а?
Хочу вызвать у него добрые воспоминания. Мы ведь учили эти дурацкие неправильные глаголы — смеялись до колик.
Но выходит неудачно.
— Мам, тебе, кроме учёбы, хоть что-то интересно?
— Эм... Всё интересно, — лихорадочно думаю, что бы спросить. — Ты что ел сегодня?
Прикусываю язык. Самый идиотский вопрос в мире! Как я только могла его задать?
— Мам, я нормально ем. Папа меня кормит. Мы еду заказываем.
Нервно перебираю пальцы, не зная, что ещё сказать. Он другой. Не мой мальчик. И я не могу понять, что с ним случилось.
Он сам опережает:
— Чем ты недовольна, мам? Зачем ты папу обижаешь? Он же всё для тебя делает. В больнице ночевал. Чуть с ума не сошёл от переживаний.
— В больнице?.. — переспрашиваю, растерянно. — А он рассказал тебе, что случилось?
— Так и так понятно, что случилось! — голос срывается. — Он тебя к врачу затащить не мог. Довела себя...
Прикусываю губу. Внутри воюют две части: обиженная женщина и мать, не желающая нанести ребёнку психологическую травму.
— Это папа тебе так сказал?
— Конечно он! Тебя вообще ничего не волнует, кроме моих оценок и еды. Как бабушка, честное слово. Ещё бы спросила, носил ли я шапку.
Он злится — и я понимаю его. Для меня он до сих пор тот самый мальчик с разбитыми коленками, которому я строила куличики в песочнице.
— Ром... Мы с твоим отцом... — делаю паузу. — В последнее время накопилось много противоречий.
— Это в голове твоей противоречия! — неожиданно кричит он. — Всё же нормально было! Ты понимаешь, что всё нам испортишь? И себе, и мне, и папе?
Слишком взрослые слова для ребенка.
— Ром, я соскучилась... — вырывается со всхлипом.
Только уже поздно. Он не слышит — ослеплённый обидой и подростковым гневом.
— Если вы разводитесь — я остаюсь с папой, слышишь?
— Может, навестишь меня? Я буду рада...
— Хоть не будет мучить меня глаголами и овсянкой...
Наверное, нужно время. Пусть остынет. Первый удар по моему ребёнку успел нанести Ник, не знаю когда... Может быть уже вчера подстраховался. Я сейчас могу только навредить нашим отношениям. Останусь для него той, кто портит ему жизнь.
— Прости, Ромка, у меня процедуры. Потом поговорим...
Горло сжимает спазм. Слова даются с трудом.
Главное, что у меня есть — мои дети.
Слёзы катятся по щекам. Даже сил вытереть их нет.
Телефон снова вибрирует. Я замираю. Может, это ромка? Одумался? Пожалел о своей горячности?
— Да, Ром! — поспешно отвечаю, стараясь не выдать голосом слёзы.
— Привет, Настюш, как ты? Я так переживаю! Все переживают.
Сердце сжимается.
— Всё в порядке, Наталья Владимировна, — говорю ровно, из последних сил. — Ещё три дня — и домой.
Главбух, весёлая и бойкая женщина, обычно поднимает всем настроение. Но не сегодня.
— Насть, прости, что беспокою, но Никита Романович не у тебя?