- -
- 100%
- +
По пути на кухню я затравленно озираюсь по сторонам, как пойманный с поличным воришка.
Мне кажется, что Алиса могла слышать наш разговор из прихожей. При этом до одури боюсь, что после всей этой грязи дочь окончательно порвет с отцом, и в то же время... отчаянно, мстительно этого хочу.
Сейчас я бы с огромным облегчением, обливаясь слезами, хотела прокричать: «Теперь ты видишь, какой он мерзавец?! Он предал нас всех. Тебя, меня, даже свою тупую любовницу он предал! Такое не прощают!»
Но внутри снова дребезжит тревожный колокольчик, и перед внутренним взором встает перекошенное от ненависти лицо собственной матери. В который раз за эти непростые дни я с силой заталкиваю эгоистичные мысли на самое дно сознания.
– Мам...
Мое сердце сжимается в крошечную черную точку, когда я слышу за спиной тихий, абсолютно безжизненный голос Алисы. Интуиция жены у меня ни к чёрту, зато хоть материнская работает.
Замираю у столешницы, радуясь тому, что кухня освещается лишь узкой лентой подсветки под навесными шкафами, и дочь не видит моего напряженного лица. И уж тем более, слава богу, она не умеет читать мысли, которые сейчас меня обуревают.
— Алиска, ты же сказала, что пойдешь к себе музыку слушать.
— Не хочу…
Прохожу к столешнице и нажимаю кнопку чайника, чтобы он своим утробным шипением разогнал повисшую, тоскливую тишину.
— Чай с ромашкой будешь? — я едва поворачиваю голову, бросая короткий взгляд через плечо.
Да, я пытаюсь цепляться за иллюзию нормальности. Да, у нас всё как всегда…
Мы привычно попьем чай, съедим по эклеру, включим какую-нибудь тупую комедию. И бледный призрак моей матери с её страдальческими истериками меня больше не потревожит.
— Не хочу, — обрубает Алиса.
Внутри моментально закипает глухое раздражение. Я не успела до конца выплеснуть свой гнев на Влада, и теперь мне сложно сдерживаться.
Только сейчас я испытываю раздражение совершенно иного свойства. Во Владе меня заводило откровенное мужское хамство. А сейчас до зубовного скрежета бесит собственное бессилие.
Бесит то, что я не могу сейчас рявкнуть на дочь: «Прекрати свои подростковые загоны!». И в то же время не могу погладить по голове и солгать: «Не волнуйся, милая, всё скоро уладится». Потому что это будет слюнявая ложь!
Я даже просто подойти и обнять её сейчас не могу. Я подсознательно чувствую, что Алиска вся расшиперилась колючим ежом. А мне самой слишком больно, чтобы мазохистски прижимать к груди чужие иголки. Более того, я почти уверена: если я её обниму, она психанет еще сильнее.
Как же просто и понятно работать с новорожденными. Там всё элементарно: они остро нуждаются в тебе каждую секунду, и ты для них — всемогущий бог, спасающий жизнь. Но подросток с гормональной бурей, который сам не знает, чего хочет и кого ненавидит, — это изначально проигрышный противник для любого взрослого.
Мысленно даю себе зарок когда-нибудь пройти курсы повышения квалификации по детской психологии, а пока медленно выдыхаю и спрашиваю:
– Алиса, ты теперь всегда так разговаривать будешь?
Я искренне стараюсь, чтобы эта фраза прозвучала мягко, но всё равно выходит с подковыркой.
Дочь тут же напрягается.
– А что не так? Разве мы не должны теперь всегда разговаривать вот так? Злобно и через губу? Как вы с папой только что?
Устало потираю переносицу. Начинается…
14. Бунт
– Этот разговор был не для твоих ушей. И ты не должна упрекать меня в том, что…
– А в чём тебя упрекать?! – внезапно взрывается Алиса, делая шаг прямо в центр кухни. – В том, что ты ведешь себя как стерва?!
Я медленно поворачиваюсь к дочери. Мне кажется, если бы не шум закипающего чайника, был бы слышен хруст моих шейных позвонков.
Да, я просто в шоке.
– Дочь, ты ничего не перепутала?
– А что?! – она вскидывает подбородок, по которому уже текут блестящие дорожки слез. – Ты же над ним издевалась... Язвила про эти шарики, про выписку этой... Снежаны! Ты же просто била его по самому больному месту, мам! Ты радовалась тому, что ему плохо!
Струя пара из носика вскипевшего чайника с шипением бьет в кафельный фартук, но я даже не вздрагиваю.
– Ему плохо? – переспрашиваю я с обманчивым, ледяным спокойствием. – А мне, по-твоему, сейчас очень хорошо? Я злюсь. Имею полное право.
– Имеешь! – кричит дочь, ударяя кулачками по бокам. – Злись на него! Разводись с ним! Но зачем ты становишься такой же мерзкой?!
– Мерзкой? – только и могу выдохнуть в недоумении.
– Да! Никакого милосердия! – Алиску прорывает, слова летят с безостановочной скоростью, наполненные подростковым максимализмом. – Папа ошибся. Да, он накосячил, но он же хочел всё вернуть! А ты... Вы оба ведете себя отвратительно!
– Алиса, жизнь так не работает. Предательство не стирается ластиком только потому, что кто-то захотел всё вернуть на круги своя ради собственного комфорта.
– А как она работает?! – срывается на ультразвук Алиса. – Если любишь человека по-настоящему, то прощаешь! А ты просто уперлась в свои принципы! Ты не пытаешься ничего склеить! Ты просто стоишь такая вся из себя правильная, и смотришь, как наша семья превращается в пепел!
Я смотрю на её заплаканное лицо, искривленное обидой, и внутри меня что-то с глухим хрустом надламывается. Господи, мы с Владом сами её такой воспитали. Нашу единственную, обожаемую принцессу, которой всегда доставалось всё самое лучшее.
Именно в эту секунду я до боли жалею, что у меня только одна дочь. Мы сдували с неё пылинки, исполняли любые капризы, ограждали от трудностей, и вот логичный результат: Алиска выросла махровой эгоисткой.
Она топает ножкой и требует, чтобы всё немедленно стало «как раньше». Она не способна понять, что у взрослых проблем не бывает, как в её компьютерных играх кнопки “отмена” или “начать с места последнего сохранения”.
Но сейчас, глядя в её родные злые глаза, я понимаю, что не смогу её защитить от крушения мира.И, возможно, в тот далекий год моя мать, рыдая неделями у меня на плече и заставляя меня взрослеть, поступила куда честнее. Она хотя бы не пыталась завернуть осколки разбитой семьи в красивую подарочную бумагу.
И у меня на эту ложь просто больше нет ни сил, ни желания. И на правду тоже.
Я не знаю, что делать. Я теряюсь, как девчонка, перед этим упрямым, максималистским бунтом.
Поэтому я делаю единственное, на что у меня сейчас хватает сил — два быстрых шага вперед, преодолевая её выставленные колючки, и просто сгребаю дочь в охапку. И крепко прижимаю её к себе...
15. Токсичная пациентка
– Вот здесь подпишите, – деловито вожу ногтем по бумаге, отчеркивая нужное место. – И еще вот здесь...
– А это что еще такое? – брезгливо цедит сквозь зубы Снежана, щурясь.
– Информированное согласие на проведение реанимационных мероприятий. Надеюсь, они не понадобятся, но в экстренной ситуации мне совершенно не хотелось бы искать вас по всему городу.
Снежана хмурится, недовольно поджимает губы, но ставит размашистую, похожую на легкомысленное облачко подпись.
Выглядит любовница Влада на удивление неплохо для женщины, три дня назад перенесшей экстренное кесарево.
Волосы собраны в хвост, губы покрыты слоем влажного блеска, а жесткий послеоперационный бандаж делает её фигуру почти девичьей. Бог его знает, откуда она уже успела раздобыть приличный пудровый велюровый костюм и белые кроссовки вместо того ободранного пеньюара. Возможно, подкупила кого-то из молоденьких медсестер сбегать в ТЦ. А может, курьер привез или родственники.
Мне это не интересно. Мне куда больше интересно другое...
На выписку матери своего наследника Влад, конечно же, не явился.
Я не должна была сегодня дежурить. Заранее поменялась сменами, чтобы избежать этого унижения. Но утром Алла Сергеевна, пожилая врач-неонатолог, умудрилась въехать на своей малолитражке в мусоровоз. И пока она оформляет царапину на бампере, мне приходится посыпать солью свои еще кровоточащие раны.
Как дежурный врач, я обязана закрыть бюрократические процедуры по ребенку, пока взрослое отделение оформляет выписку любовнице моего мужа.
– Вот здесь нужно оставить контактные данные кого-то из близких родственников на случай, если мы не сможем до вас дозвониться, – я продолжаю чеканить слова сквозь зубы, методично подталкивая к ней очередной бланк.
– У тебя есть контакты его отца. Этого более чем достаточно, – дерзко отвечает Снежана, взмахивая длинными красными ногтями, и листочек скользит ко мне по поверхности стола.
Я медленно втягиваю носом воздух, призывая на помощь всю свою выдержку.
Ну почему Алла Сергеевна именно сегодня решила подрезать мусоровоз! Мало мне проблем в жизни?
Конечно, хоть Снежана и производит впечатление инфантильной дурочки, но то, что перед ней стоит законная жена её спонсора, она прекрасно знает. Явно Влад успел ей сообщить, или кто-то из нашего словоохотливого персонала шепнул в коридоре.
Плевать. Мне это абсолютно не важно. Мой почти бывший муж — теперь чужой мне человек. Устраивать дешевые базарные разборки с его подстилкой я не собираюсь.
Годы работы в реанимации научили меня, что подчеркнутая, ледяная вежливость и глухой официоз — это самая эффективная тактика борьбы со скандальными пациентами.
Только в этот раз у меня особо токсичный случай.
– Снежана Геннадьевна, пока отец ребенка не вписан в свидетельство о рождении, – мой голос звучит ровно и безжизненно, как механический автоответчик. – Вы — единственный официальный представитель своего сына. Заполняйте форму.
Она раздраженно вырывает ручку из моих пальцев, чиркает на листе явно выдуманные цифры.
– Сейчас не вписан, но будет вписан, - нарочито громко бубнит, ожидая, что меня это разозлит.
Только я всё также равнодушно возвышаюсь над ней холодным белым айсбергом.
– Когда его переведут в нормальную палату? – Она отбрасывает ручку и, скрестив руки на груди, бросает на меня едкий взгляд. – В платную, разумеется. Влад сказал, что всё оплатит.
Делаю вид, что меня нисколько не царапает то, как Снежана нагло и собственнически произносит имя моего мужа.
– Пока он побудет здесь, в отделении интенсивной терапии, в кювезе. Состояние после пластики омфалоцеле стабильно тяжелое. Как только он научится дышать и усваивать питание без аппаратов, его переведут в патологию новорожденных детской больницы. Не раньше, чем через две недели.
– Господи, какой кошмар, – она театрально закатывает глаза. – Посмотреть-то на него хоть можно?
Мне хочется подобрать ручку и воткнуть её в сонную артерию, там, где мелко бьется жилка на её изящной белой шее. «Посмотреть-то хоть...»
До сих пор она не демонстрировала взрыва материнских инстинктов. А сейчас решила прогуляться.
Хочет продемонстрировать, что теперь она главная женщина в жизни Влада? Или просто хочет покуражиться? Ищет повод придраться ко мне?
Не на ту напала!
Мысленно пожелав ей провалиться в преисподнюю к другим потаскухам и получить фурункул на носу, я всё же сухо киваю и, подхватив стопку бланков, шагаю к выходу. Снежана, протяжно постанывая, тащится за мной.
В ПИТе полумрак. Тишину нарушает только писк мониторов и мерное, ритмичное пыхтение аппарата ИВЛ.
Я подвожу её ко второму кювезу от окна, где опутанный проводами датчиков, с заклеенным пластырями животом и зондом в крошечном носике, лежит её сын. Синевато-желтый, неподвижный, больше похожий на сломанную куклу, чем на живого человека.
Снежана замирает на расстоянии полуметра. Глаза расширяются от брезгливого ужаса, наращённые ресницы испуганно взмахивают, как крылья. И замирают, отбрасывая тень на щеки.
Она его ещё не видела? Не видела своего ребёнка? Не может быть!
Сейчас, когда Снежана смотрит на сына, мне становится видно то, что она, храбрясь и бравируя, скрывала от меня в палате.
Я вижу и заострившиеся скулы, и прикушенную в отчаянии губу, и восковую бледность высокого лба. Видно, что ей было больно, и страшно. Непросто дались ей эти три дня.
Снежана вдруг судорожно сглатывает и, обхватывая себя за плечи, делает шаг назад. И мне становится ясно, что её изможденный вид – только следствие перенесённой физической боли и переживания исключительно по поводу своей персоны.
Никакого желания прикоснуться к прозрачному пластику инкубатора. Я видела разных матерей: рыдающих, отчаявшихся, молящихся. Но такого пронзительного, физического отторжения собственного ребенка не видела ещё никогда.
– Боже..., – шепчет она. – Почему он весь в синяках? Вы точно нормальные врачи? Влад же вам платит!
Я пропускаю мимо ушей очередное неуместное упоминание своего бывшего мужа.
– Это последствия гипоксии и тяжелого хирургического вмешательства, – ровно чеканю я, подавляя желание выставить её за дверь пинками. – Если бы вы встали на учет вовремя и не скрывали патологию плода, многих проблем можно было бы избежать.
Снежана мгновенно вспыхивает и поворачивает ко мне лицо, на котором ещё лежит печать отвращения.
– Ой, только не надо читать мне морали, святая доктор Власова! – шипит она, кривя губы.
16. Первобытный рефлекс
– Ты думаешь, ты лучше меня, потому что носишь этот белый халат и кольцо на пальце? Пока еще носишь...
– Меня не интересует мнение моего мужа о моей святости, – делаю шаг в её сторону, жестко вытесняя из реанимации в коридор, подальше от аппаратуры. – На выход, Снежана Геннадьевна. Время посещений окончено. Оставьте свои злобные выпады для Влада.
Мы выходим в пустой коридор ординаторской. Двери ПИТа с легким шипением закрываются, отсекая нас от писка мониторов.
Снежана срывает с себя стерильный халат и со злостью швыряет его мимо бака.
– Да ты вообще радоваться должна! – она вдруг истерично смеется, и в этом звуке столько неприкрытой, кислотной зависти, что ею можно разъедать больничный кафель.
Я останавливаюсь.
– Чему радоваться? Тому, что мой муж спал с тобой?
– Тому, как тебе охренительно повезло в жизни! – выплевывает Снежана, сжимая кулаки так, что её длинные красные ногти впиваются в ладони. – Ты заарканила мужика, когда он только поднимался! Выжала из его лучших лет максимум. А теперь что? Подашь на развод и будешь жить припеваючи! У тебя половина его бизнеса, шикарный дом и гигантские алименты на здоровую, уже взрослую дочь! И заметь, здоровую дочь!
Она тяжело дышит, глядя на меня с ненавистью.
– Ты сейчас абсолютно свободная баба при больших деньгах! – продолжает она с надрывом. – Вышвырнешь Влада, хоть завтра выскочишь за нового мужика, и у тебя всё будет в шоколаде! А я...
Она осекается, бросая затравленный взгляд на закрытые двери реанимации, за которыми лежит её сын.
– А ты получила ребенка, и мужика, который готов засыпать тебя бабками, лишь бы ты не отсвечивала.
Зло парирую, сама не замечая, как катится в тартарары моё намерение быть с ней сдержанной и по-деловому холодной.
– Если правильно распорядишься инвестициями, тоже в накладе не останешься. – продолжаю едко. – Всё нормально с твоим мальчишкой будет. Немного терпения, заботы и...
– Заботы? – Снежана с вызовом вздёргивает точеный подбородок. – Это тебе легко, у тебя дочь уже взрослая. А мне как теперь... Памперсы ему менять?
– Представляешь, да, – мой голос падает до презрительного, ледяного шепота. – И памперсы, и на процедуры возить. Детка, ты легла под женатого мужика в надежде украсть чужую готовую жизнь. Залетела, чтобы привязать мужика намертво и сорвать джекпот. А теперь стоишь в коридоре больницы, брезгуешь собственным больным ребенком и завидуешь моему разводу?
– Да, завидую! – дерзко бросает она. – Потому что он со своей драгоценной дочерью носится как с писаной торбой, а моего отбраковал!
– Нестоит расстраиваться, – сухо замечаю. – И твой бизнес-план отлично сработал, Снежана Геннадьевна. Только, как в любом деле нужно немного поработать, чтобы получить дивиденды...
– Заткнись! – она вспыхивает. Остатки испуганной девочки слетают окончательно, обнажая загнанную в угол стерву. – Я не готова выслушивать советы от тебя! Влад говорил, что ты помешана на работе, что от тебя не дождешься тепла! Что ты даже свою собственную дочь забросила ради чужих выродков!
Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в край пластиковой стойки поста.
– Закрой рот, – мой голос звучит так тихо и угрожающе, что нормальный человек бы отступил.
– А то что?! – Снежана вскидывает голову, упиваясь своей безнаказанностью. Её глаза горят ядовитым триумфом. – Что ты мне сделаешь, доктор? Твоя дочь тебя наверняка ненавидит за то, что ты сейчас лишаешь её идеального папочки! Вы обе...
Я не успеваю даже подумать. Моя рука взлетает сама, подчиняясь не разуму, а чистым, первобытным, звериным рефлексам матери, защищающей своего ребенка.
Звук пощечины получается оглушительно звонким в пустом коридоре.
Голова Снежаны резко дергается в сторону. Она коротко ахает, судорожно хватаясь за лицо, и её глаза округляются от неподдельного шока. На фарфоровой щеке мгновенно проступают красные следы моих пальцев.
– Ольга Александровна, как хорошо, что я вас поймала...
Я с трудом поворачиваю голову в сторону приоткрытой двери манипуляционной. На пороге, испуганно моргая, стоит старшая медсестра Нина Ивановна. Она смотрит на тяжело дышащую Снежану, прижимающую ладонь к пылающей щеке, а затем переводит взгляд на меня.
– Вас там внизу спрашивают... – на автомате продолжает медсестра. Но металлический лоток в её руках опасно кренится, и блестящие инструменты с оглушительным грохотом сыплются на линолеум.
– Вы видели да? – верещит Снежана, указывая на меня пальцем. – Вы видели, что она сделала?
17. Цена выдержки
– Вы видели?! – Снежана лихорадочно шарит взглядом по стенам. – Может, здесь камеры есть? Что ваш главврач скажет на такое поведение своей сотрудницы, а?!
Нина Ивановна, опытная женщина, повидавшая за тридцать лет в роддоме абсолютно всё: от драк в приемном покое до обмороков суровых отцов, мгновенно понимает расстановку сил.
Она поджимает тонкие губы. Недовольно охнув, садится на корточки и, нагнувшись, собирает инструменты.
– Вот ведь, руки дырявые, не удержала, – ворчит она, делая вид, что ничего не произошло и наглухо игнорируя истерику Снежаны. – Ольга Александровна, – поднимает на меня глаза, в которых уже пляшут тревожные искры любопытства. – Там внизу, в холле отделения, вас ожидает мужчина. Очень просил позвать...
Я с трудом отрываю взгляд от лица любовницы мужа. Мои пальцы, которыми я только что ударила её наотмашь, мелко дрожат от всплеска зашкаливающего адреналина.
Смотрю в её злое, перекошенное лицо и вдруг кристально ясно понимаю, почему она так злится.
Влад не приехал. Он бросил её здесь с больным младенцем и пачкой денег на откуп. Она чувствует себя грязной, использованной пустышкой. И чтобы не задохнуться от собственного ничтожества, ей жизненно необходимо втоптать в грязь меня. Доказать самой себе, что законная жена, еще хуже.
Спрятав подрагивающую руку в глубокий карман белого халата, я коротко киваю медсестре:
– Спасибо, Нина Ивановна. Я сейчас спущусь. Передайте... передайте, что я иду.
Медсестра, глухо причитая, поднимается и тяжело топает к манипуляционной.
Когда она исчезает за дверями, Снежана медленно отнимает руку от лица. На коже пылает отчетливый, пунцовый отпечаток моих пальцев.
Я жду продолжения. Жду криков о вызове полиции, угроз судами и жалобами в Минздрав.
Но она почему-то больше не кричит. Она смотрит на меня странным, темным взглядом, в котором сквозит ядовитая ухмылка.
– Влад обещал прислать своего помощника, чтобы забрать меня, – высокомерно цедит она сквозь зубы. – Видимо, это он. Как мило с его стороны организовать мне охрану от неуравновешенных бывших жен.
С огромным трудом удерживаюсь от того, чтобы не заявить ей очевидное: вряд ли помощник Влада попросил бы позвать меня, приехав за ней. Очередной беззубый укус Снежаны, который лишь маскирует её панику.
Внутри, после адреналинового шторма, вдруг становится гулко и пусто, словно в выгоревшем дотла здании. Плевать на неё. Я не хочу тратить на эту женщину больше ни единого слова.
– Готовьтесь к выписке, Снежана Геннадьевна, – бросаю я с ледяным равнодушием.
Разворачиваюсь на каблуках и молча иду к лифту. И каждым сантиметром кожи чувствую, как между лопаток, словно красный лазерный прицел снайпера, жжет её полный жгучей ненависти взгляд.
Мне невероятно тяжело держать спину прямо.
Во-первых, я только что нарушила все возможные правила врачебной этики, ударив пациентку в отделении. Сплетни об этой пощечине поползут по клинике со скоростью степного пожара. Моя безупречная, годами выстраиваемая репутация хладнокровного профессионала только что треснула по швам из-за одной секунды первобытной ярости.
А во-вторых... меня безнадежно, до сердечного спазма задевают её слова о том, что за ней всё-таки должны приехать. Поэтому она и выглядит так скромно и бледно, понимает, что Владу донесут все подробности.
Влад вчера на крыльце клялся, что эта женщина — пустое место. Уверял, что откупился и забыл. Но его слова оказались дешевой подделкой. Он не забыл. Он о ней заботится. Он присылает за ней своего цепного пса, чтобы обеспечить максимальный комфорт и защиту при выходе из роддома. Он продолжает с ней контактировать и решать её проблемы в ручном режиме.
И это понимание горчит желчью на корне языка.
А в-третьих, я почти со стопроцентной уверенностью знаю, кого именно сейчас увижу внизу.
Двери лифта с тихим шипением разъезжаются на первом этаже.
Я делаю глубокий, ровный вдох, натягивая на лицо привычную непроницаемую маску непроницаемого доктора Власовой.
Шагаю в светлый холл к стойке охраны, готовясь встретить сытого, холеного адвоката моего мужа и сказать ему пару ласковых.
Я не сомневаюсь, что это он!
18. Фрайер
Влад
Наугад выбираю радиостанцию, пока выслушиваю по телефону бодрый отчет начальника юротдела, и своего давнего друга Кости.
– ...Всё готово, Влад. Трансфер бизнес-класса будет у входа в роддом через час. Договор о неразглашении и отказе от претензий я вылизал так, что комар носа не подточит. – Тарахтит он жизнерадостно. – Эта кукла подпишет всё, как миленькая, получит свой транш и исчезнет. Тебе больше не о чем беспокоиться, брат. Вопрос закрыт.
Звуки шансона, который сейчас льется из колонок, вообще не коррелирует с докладом. Но я намеренно не выключаю радио, и даже делаю погромче. Не хочу вслушиваться в слова Кости.
Я знаю, что он и так все сделает.
– Хорошо, забирай её и вези... – глухо отвечаю под цокот поворотников. Я уже заезжаю на парковку к своему офису. – Куда ты там её должен отвезти. Мне пофиг.
Выворачиваю руль, пытаясь аккуратно припарковаться на свое место. Бля, наставили тачек криво, не влезть.
Костя каким-то образом улавливает моё раздражение, но не улавливает его причину.
– Влад, ты не загоняйся, – покровительственно мне советует. – Ну спалился, бывает. Любовница, что такого? Ну ребенок на стороне...
Еще месяц назад, если бы мне кто-то из знакомых рассказал о таком случае, я бы тоже отреагировал примерно также.
Что такого...
Но почему-то мне хочется сейчас дать в рожу Косте. Забавно.
Парктроник пищит, напоминая, что я в опасной близости от чужого бампера.
Епт, этот белый седан слепой осел парковал чтоли? Расшиперился так, что я встать не могу!
Снова сдаю вперед и выпрямляю колеса. Парктроник затихает.
– Если б все бабы из-за интрижек так рубили сплеча, я бы уже особняк на Рублевке купил чисто на процентах с бракоразводных, – жизнерадостно сообщает юрист, пока я опять пытаюсь заехать на свое место, вращая головой, как полярная сова. На камеру я никогда не смотрю, не доверяю я этим современным штучкам. Смотрю по зеркалам. – Слушай, может тебе купить Ольге брюлики или ключи от нового «Порше» подогнать? Ну а что, никуда она не денется.
Продолжает поднимать мне настроение Костя.
Я резко бью по тормозам, машина клюет носом.
– Заткнись, Костя, – мой голос падает до угрожающего рыка, заглушая веселенькую песню про фрайера, который сдал назад. – Просто закрой свой рот!
Я жалею, что ушел. Жалею о том, что вел себя с Олей грубо. Как-то всё вообще не так происходит.
Вчера, стоя на пороге собственного дома, я вдруг с ужасом понял: передо мной не та смешливая девчонка, которой я делал предложение на мосту. И не моя понимающая жена. Передо мной стояла чужая, ледяная, уничтожающая меня женщина. И довел её до этого состояния я сам.
В динамике повисает озадаченная тишина.