Развод. Тайная жизнь моего мужа

6.

– Обойдёшься, – шиплю ему в лицо.

Уголок губ едва заметно ползёт вверх.

– С чего это? – передёргивает плечами в недоумении. – Ты моя жена и должна поддерживать меня.

Сейчас я жалею, что так бездумно пожертвовала диванной подушкой. Мне нужно выплеснуть куда-то мою ярость. Я бы сейчас вогнала эту подушку ему в глотку.

Наверное, он видит, как у меня дрожат руки от гнева, потому что бросает:

– И успокойся. Ты выглядишь жалко. Я и сам уже не уверен, хочу ли я тебя брать. Такую...

Ещё один укол, который вышибает воздух из лёгких. Одно дело, когда я принимаю решение сама. Совсем другое – услышать, что тебя оценивают и находят недостойной.

Я понимаю, что это подлая и грязная манипуляция, но она задевает мою гордость. А я сейчас не в том состоянии, чтобы слушать доводы, которые настойчиво шепчет разум.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать?

Роман устало вздыхает и хрустит шеей. Я с напряжённым вниманием слежу за ним. Слёз уже нет, но я так тяжело дышу, будто пробежала стометровку.

– Дорогая жена, – неспешно начинает он, касаясь рукой линии волос, – как муж я полностью выполняю свои обязательства. И не смей меня перебивать! – рявкает, когда я открываю рот, чтобы возразить, и продолжает дальше. – Я полностью обеспечиваю семью, позволяю тебе делать всё, что захочешь, не жалею денег на детей и их образование, на дом, путешествия и подарки. Я помогаю твоему папаше не разориться и вкладываю тучу денег в его ущербное предприятие. Так какого хрена ты выдвигаешь мне какие-то претензии?

На последней фразе он повышает голос, и мне хочется съёжиться. Роман пристально смотрит на меня, и обнажает зубы в оскале, чем напоминает мне голодного крокодила.

– А теперь давай вспомним требования среднестатистического мужчины к жене.

У меня дёргается правый глаз.

– Я хорошая жена! – выкрикиваю я. – Я отличная мать! Я…

– У мужчин всё проще, – отрезает он. – Королева в гостиной. Хозяйка в доме. И… – он нарочито медленно обводит меня взглядом с ног до головы, – тигрица в постели. Ты у нас кто, Агата? Королева? После сегодняшней истерики на лужайке? Хозяйка? Может быть. Тигрица? – Он фыркает. – Увы. Ты – милая, воспитанная комнатная собачка. Которая вдруг оскалилась. И которую теперь придётся воспитывать.

– Не смей… не смей хамить! – из меня вырывается не крик, а какой-то хриплый, надтреснутый звук.

– Ты живёшь в условиях, которые сама никогда бы не создала. Помни об этом.

В его словах нет злобы. Он не оскорбляет меня. Он выставляет оценку. И эта оценка уничтожает всё: мою ярость, мою обиду, мою правоту. Остаётся только ледяная, всепоглощающая пустота. В этой пустоте нет уже ни слёз, только тихий, ровный гул в ушах.

Роман никогда не отличался душевной чувствительностью. Был собранным и, порой, слишком циничным.

Но бездушным чудовищем он не был!

Смотрю на свои руки. На тонкую полоску золота на безымянном пальце правой руки. Сейчас обручальное кольцо кажется мне чужим и тяжёлым.

Двадцать лет я носила его с гордостью, как символ любви и верности. А для моего мужа это всего лишь этикетка «идеальной жены», которая только что получила оценку «неудовлетворительно».

С усилием, будто сдирая с кожи собственное прошлое, стягиваю кольцо с дрожащих пальцев. Оно не хочет сходить, царапает сустав. Я хочу, чтобы это была последняя боль, которую он мне причиняет.

Кладу кольцо на стеклянную столешницу между нами. Золото звонко цокает.

Роман даже не шевелится. Смотрит на кольцо, потом медленно поднимает глаза на меня. Зрачки, как чёрные дыры.

– Очень эффектно, – произносит он наконец. – И крайне глупо. Подними.

– Нет!

– Агата, подними кольцо. – В его интонации появляются стальные нотки. – Сейчас же.

Я качаю головой, сжимая вспотевшие от волнения ладони.

– Этим я сказала всё.

– Нет, милая. Ты ничего не сказала. Ты сделала театральный жест. А теперь послушай, что будет дальше. – Он делает шаг вперёд. – Если ты думаешь, что этот кусок золота что-то меняет, ты глубоко ошибаешься. Без него ты всё равно остаёшься моей женой. По документам. По тому, как тебя воспринимают твои дочери, твой отец, все наши знакомые и друзья. Твой уход – не освобождение. Это катастрофа, которую ты на себя навлечёшь.

– Я не боюсь, – выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

– Не боишься? – Он мягко, почти интеллигентно подхватывает мою слабину. – Прекрасно. Тогда будем говорить как взрослые люди. Ты подаёшь на развод. Что ты получишь? Половину? – хмыкает, – Вот уж не факт. Не сомневайся, я подстрахуюсь на этот случай. А что будет с папиным заводом, который держится на моих контрактах? Он рухнет через полгода. А Ксения? Её место в академии – это не её гениальность, дорогая. Это моё пожертвование фонду. Его можно отозвать. И Стеша… Как думаешь, ты сама потянешь частную школу?

На его лице ни тени растерянности, лишь самоуверенная ухмылка. Это плохо. Я знаю его таким. Таким он показывает себя на деловых переговорах.

Роман только что разобрал всю мою жизнь на статьи расходов и ткнул меня носом, насколько я зависима от него.

И дочери... Неужели он даже дочерей готов втянуть в этот грязный шантаж?

– Ты… ты не посмеешь, – шепчу я.

– Я сделаю то, что будет наиболее рационально, – пожимает он плечами. – Если ты станешь угрозой для стабильности нашей семьи, я минимизирую ущерб.

– Твоя семья – это я!

– Не уверен, – покачивает головой. – И ещё велик шанс, что дети останутся со мной. В этом случае, будь добра, плати алименты. У меня достаточно аргументов для суда, и денег на лучших адвокатов. А у тебя, Агаточка, есть что? Обида? – Он произносит это слово с таким презрением, будто это название постыдной болезни.

– Так что вот тебе мой ультиматум, – говорит он тихо, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах его парфюма. – Ты успокаиваешься. Ты поднимаешь это кольцо и надеваешь обратно. Ты идешь со мной на приём к губернатору через три часа, улыбаешься и играешь роль самой счастливой женщины на свете. А потом… потом мы можем обсудить твои претензии. Без истерик.

– Я ненавижу тебя, – вырывается у меня хриплый шёпот.

– Это не имеет значения, – отрезает он. – Любовь, ненависть – это эмоции. Они приходят и уходят. А общие дети, репутация и финансовое благополучие – остаются. Выбирай!

Он выпрямляется и протягивает руку ко мне руку ладонью вверх. Ждет. Это не просьба. Это приглашение вернуться в клетку.

Я смотрю на его руку. Потом на холодное золото на столе. Потом — в окно, где качаются на ветру белые, безупречные рододендроны.

Забавно. Я всю жизнь была пешкой на его шахматной доске, считая себя королевой. А ведь сейчас игра идёт не на жизнь, а на уничтожение. Чтобы когда-нибудь перевернуть доску, нужно сначала остаться в игре.

Мои пальцы, холодные и влажные, находят на столе гладкий металлический ободок.

Натягиваю кольцо обратно на палец. Оно садится туго, будто никогда и не снималось.

Это самый унизительный жест в моей жизни.

– Умница, – слышу я его голос. – Ты должна переодеться и умыться. И сделай, ради Бога, что-нибудь с этими красными полосами.

Я киваю.

Пусть думает, что победил.

7.

– Твой муж, конечно, молодец… – сидящая рядом со мной Рита склоняется к моему уху. – Уверена, что в этом году статуэтка «Лучший бизнес» достанется ему.

– У него уже есть одна, – с усилием поднимаю уголок рта.

От Риты пахнет духами с пудровым вечерним ароматом и цветочным шлейфом. Я знаю эту марку: в отпуске в Дубае, пять лет назад, Рома купил мне такие же. Тогда это была новинка. Бесстыдно дорогая лимитированная коллекция.

И сейчас запах Риты напоминает мне о том времени. Я бы отвернулась от неё, но с другой стороны от меня с королевским величием восседает мой драгоценный супруг. Спина прямая, взгляд устремлён вперёд.

Я не поворачиваюсь в его сторону — боюсь, что не выдержу и закричу. Или заплачу. Но плечом чувствую: с его стороны веет таким холодом, будто там сидит не человек, а базальтовое изваяние.

Когда я всё упустила? Как так вышло, что сейчас я сижу, умирая от унижения, на премии, которую в мечтах представляла своей минутой славы? В прошлый раз Рома со сцены говорил прочувственную речь о том, что без семьи и крепкого тыла за спиной он бы не достиг ничего. А что он скажет сейчас?

– Серёжки у тебя просто шикарные, – она снова склоняется к моему уху, пока губернатор произносит пространные речи о достижениях экономики региона. – Муж подарил?

Я киваю, и Рита вздыхает. Мне слышится в этом вздохе зависть. Её супруг сидит рядом с ней, и ему никогда не выйти на эту сцену, а ей — не носить бриллиантовые серьги.

Эти серьги Роман подарил мне на десятилетие нашего брака. Они мне не нравились — слишком вычурные и громоздкие. Но сегодня он швырнул мне эту коробку и сказал, что я должна быть вызывающе счастлива.

Судя по всему, у меня получается.

Серьги отвлекают внимание от кислого лица. Кому какое дело до твоего настроения, если на тебе переливаются в свете огней несколько миллионов.

Я пробегаюсь взглядом по столикам. Здесь много знакомых, которым я всегда улыбалась на приёмах. Мне казалось, что мне повезло и меня окружают хорошие люди. Образованные, доброжелательные, вежливые.

Но сейчас мир окрашен в монохром, и на каждом лице я читаю зависть, похоть, жадность, тщеславие.

Мой супруг, который казался мне порядочным и надёжным, считает нормой изменять жене. Звонить в её присутствии своей шлёндре. Шантажировать детьми — как само собой разумеющееся. Что тогда говорить об остальных?

Вокруг меня сидят одни лжецы.

– Смотри, сейчас ваша номинация! – шёпот Риты щекочет мне ухо. Она так и говорит — «ваша», будто у меня с Романом всё общее.

Я равнодушно отворачиваюсь от сцены и впиваюсь взглядом в мужа Риты — одного из заместителей Романа. Интересно, он тоже изменяет жене? Или держится за неё потому, что его пузо и более скромный доход не дают ему той самой сексуальной амнистии? Пожизненной.

– Люди, которые представлены в этой номинации, совершили настоящий прорыв и смогли нас удивить там, где, казалось бы, уже нет места удивлению… – надрывается ведущий.

О да, мой супруг точно получит эту премию. Не сомневаюсь.

Пока ведущий цветасто представляет компании, за его спиной на экране мелькают логотипы, кадры, лица. Увидев фото Романа, взятое с их сайта — то самое, что показывала мне Лиза, — я впиваюсь ногтями в ладонь.

Ногти без гель-лака царапают остро и жёстко. Я сегодня без маникюра. Вот незадача.

Ведущий отходит от микрофона, уступая место губернатору. Тот уже держит в руках плотный конверт.

– Думаю, вы согласитесь, что более достойного кандидата не найти, – он доверительно склоняет голову, и по залу ползут волнительные шорохи. – Роман Бурцев!

Зал взрывается аплодисментами, и Рита меня тормошит. Её супруг, вскочив со стула, хлопает так, что у него трясётся брюхо. Наверное, Роман потом выпишет ему премию.

Люди вокруг оборачиваются и поздравляют, а я киваю, как китайский болванчик. Бриллиантовые серьги раскачиваются и, по всей видимости, делают меня счастливой.

– Самое интересное начинается, – Рита до боли стискивает мой локоть. – Я помню прошлую речь. Это было трогательно до слёз…

Да, я тоже помню прошлую речь. Интересно, тогда он уже изменял мне? Или говорил искренне?

Роман бодро поднимается на сцену, жмёт руку губернатору и принимает статуэтку. Поворачивается к залу и, прижав руку к груди, слегка склоняет голову.

Рита восторженно ахает. Да, в Романе много мужской харизмы, самцовой силы и уверенности, которая притягивает женщин. Наверное, многие в зале не отказались бы лечь под него в надежде получить внимание и покровительство.

С мужчинами он может быть обаятельным, надменным или жёстким — в зависимости от целей. Сейчас в зале много потенциальных партнёров, поэтому он само очарование. Эдакий перспективный и энергичный управленец, любимчик власть имущих.

– Хочу поблагодарить всех, кто отдал предпочтение мне в голосовании, – начинает он хорошо поставленным баритоном. – Эта победа значит для меня очень много. Если вы выбирали меня, значит, вы верите не только в меня, но и в устойчивость моей системы. В её фундамент. Любой успех держится на двух вещах: на прочном основании и на общей идее. Разрушь фундамент — и рухнет всё. Начни делить общее дело на «моё» и «твоё», и оно рассыплется в прах.

Он выискивает взглядом наш столик и смотрит мне в глаза.

– Я благодарен своей команде. Тем, кто является частью нашего общего дела. Тем, кто понимает, что наша сила — в единстве целей. Выбор есть всегда. Можно быть частью чего-то большого и сильного. Или… разрушать то, что строили вместе. Я выбрал первое. И надеюсь, что люди, которые рядом со мной, каждый день совершают тот же выбор.

Зал снова взрывается аплодисментами. Рита вытирает слезу умиления.

– Какая глубина! – шепчет она с восторгом.

Я не шевелюсь. Во рту – тошнотворный медный привкус.

Он только что, перед лицом всего города, назвал меня потенциальным разрушителем общих целей. Публично напомнил о выборе. И все эти идиоты хлопают.

Роман спускается со сцены, и его взгляд, скользя по толпе, на секунду цепляется за меня. В нём – не вопрос, а требование отчёта.

Услышала ли? Поняла ли?

Я медленно, преодолевая оцепенение, подношу ладони и начинаю хлопать. Тихо. Методично. Бриллианты в ушах бьются о щёки, как кандалы.

8.

Подхватываю бокал шампанского с подноса мимо пробегающего официанта и делаю глоток.

Роман стоит рядом. Ровно настолько близко, насколько положено по светским приличиям.

После вручения он не сказал мне ни слова. Мы никогда не были с ним так далеко друг от друга.

Или были, просто я не замечала?

Обегаю взглядом зал и снова подношу бокал к губам.

Кривлюсь. Нет, шампанское не кислое, но меня подташнивает от этой ярмарки тщеславия. Высокомерные мужики, закованные в свои смокинги и костюмы, а рядом с ними законные супруги.

Иногда я натягиваю на лицо вымученную улыбку и легко киваю знакомым. Но разговор поддерживать не в силах.

Обычно я мило щебечу с женщинами, пока Роман обменивается с «пингвинами» рукопожатиями и стандартными фразами.

– Ваш супруг большой молодец. Геннадий его очень ценит, – супруга мэра бросает красноречивый взгляд на награду, выглядывающую из моей сумочки, и громким шёпотом добавляет. – Вот бы все были такими, как он.

Скрипичный квартет, наверное, хорош. Но сегодня от современной обработки Моцарта страдают мои уши. Зачем так издеваться над классикой?

– Вы согласны?

Она доверительно касается моего предплечья, и я вздрагиваю.

– Что?

– Я говорю, что и я, и Геннадий, хотели бы, чтобы таких, как Бурцев, в городе было больше.

С недоумением смотрю в её лицо. Мне хочется расхохотаться, но я пока ещё сдерживаюсь. Только плечи вздрагивают.

– А вы думаете их мало? – с интересом склоняю голову. – Да их полным–полно!

Она моргает в недоумении. Я не помню, как её зовут. Возможно, она тоже не знает моего имени.

Мы – просто приложение к нашим мужьям. Комнатные собачки, как заявил мой великолепный супруг. И эта женщина, с мелкими морщинами у глаз и строго поджатыми губами, тоже собачка. Старая, потасканная и надоевшая. Но не выкидывать же её за порог, чтобы привести в дом новую и молодую сучку.

Люди не поймут и осудят.

Подхватываю её под руку и увожу в сторону. Наши мужья бросают на нас беглый взгляд и, мне кажется, я ловлю одобрение в глазах Романа.

Да, именно так и должна себя вести порядочная дама из высшего света.

– Мне интересно, как вам изменяет ваш супруг?

Проходя мимо одного из «пингвинов», который широко разводит руки-крылья, видимо демонстрируя соратникам размер грядущей прибыли, всовываю в его ладонь свой пустой бокал в ладонь. Тот машинально его хватает и затыкается.

– Не поняла... – моя спутница резко останавливается. – О чём вы сейчас, Агата?

Ох, как неловко. Жена мэра знает моё имя, а я её – запамятовала.

– Я имею в виду, что ему явно трудно скрывать свои похождения. Его же все знают, отель не снять... Может быть на работе? Прямо в кабинете...

Её лицо покрывается бордовыми пятнами.

– Как вы...

– Да бросьте, – беру её руку в ладонь и ласково похлопываю, – вы всё понимаете. Наверное, у его секретарши ноги от ушей и пентхаус в центре города, да?

Она молчит, только по тощей шее ходит комок, вверх и вниз. Неужели я попала в цель?

– А у моего, – вздыхаю, – маникюрша, представляете. Такой позор. Правда, ещё другая жена есть, возможно, хоть там краснеть не придётся.

– Я пойду, – она выкручивается, и мелко семенит обратно к супругу, боязливо оглядывается на меня через плечо.

Здесь сплошные лжецы, начиная со струнного квартета, который переврал Моцарта.

– Дай-ка сюда! – хватаю ещё один полный бокал у официанта и одним глотком вливаю в себя половину.

Кошусь в сторону Романа. Супруга мэра тянет мужа за рукав и, привстав на цыпочки что-то шепчет ему в ухо.

Понеслось!

Значит, Роману можно позорить меня. А мне его – нет?

Комнатные собачки могут быть очень злыми, если зажать их в угол. А зубы у них пусть и мелкие, но очень острые!

Решительным шагом направляюсь к музыкантам.

– Ребята, вам же инструмент не нужен? – Махаю бокалом в сторону рояля, и несколько капель проливается на виолончелиста.

Смычок ползёт вверх, безбожно фальшивя.

Две скрипачки переглядываются и замолкают. Только альт мужественно пытается тянуть свою партию, но это звучит жалко.

С глухим стуком ставлю недопитый бокал на крышку и откидываю клап рояля. Вокруг воцаряется мертвая тишина. Слышно, как где-то у окна кто-то громко шепчет.

– Жена Бурцева...

– Классику не надо портить, – нравоучительно сообщаю музыкантам. – Послушайте, как надо.

Всовываю виолончелисту сумочку с наградой и сажусь на стульчик.

Зал молчит в ожидании. Наверное, ждут от меня фееричного выступления. Не может такая благовоспитанная дама ничего учудить.

А вот и фигушки!

Крутанувшись на стуле, поворачиваюсь к залу. Никакого шевеления. На меня смотрит не менее сотни лиц. Даже официанты стоят столбами.

Нахожу Романа и мило улыбаюсь. У него лицо белее манишки, и это меня радует.

Не ожидал, да?

– Вальс комнатной собачки, – торжественно сообщаю я и прикладываю руку к груди. – Исполняется впервые!

Изящно подняв руки над клавиатурой, опускаю их с красивым аккордом и, закрыв глаза, откидываюсь назад. Когда звук тает, отражаясь от стен и колон, подаюсь вперед.

...И бацаю залихватский собачий вальс!

Первый проигрыш мне дают сыграть в полнейшей тишине, потом шум нарастает, так же, как и темп моего исполнения.

– Что происходит?

– Уберите её!

– Так задумано, я не поняла?

– Пьяная что ли?

Две скрипачки тянут меня за плечи, пытаясь оторвать от клавиш. Но я, смеясь, пытаюсь дотянуться до рояля и закончить то, что начато.

А потом всё сливается в калейдоскоп лиц, лепнины, бокалов, закусок... Кружится хороводом вокруг моего лица.

Это всё нереально. Есть только крепкие руки Романа, который тащит меня под мышки, и его гневный шёпот.

– С ума сошла! Ну, я тебе устрою!

9.

– Ну, и как состояние?

Не размыкая глаз, машу ладонью, чтобы прогнать из своего сновидения мужа.

Я хочу заткнуть Романа раз и навсегда, но он продолжает надоедливо что-то мне втирать. Мозг превращает его слова в кашу. Но я помню, что сильно на него обижена. Он мне сделал что-то плохое. Настолько плохое, что видеть его не хочу. Слышать, тем более!

– Давай, поднимайся! – меня трясут за плечо.

Поворачиваюсь на бок и приоткрываю один глаз. Яркий поток света выбивает непрошенные слёзы, и я с глухим мычанием утыкаюсь лицом в подушку.

– Задолбала! – под ухом злой рык. – Поднялась, быстро!

Меня не очень вежливо подхватывают под мышки и к горлу подкатывает тошнота. Ой, как погано!

Сажусь на кровати и, щурясь, смотрю на Романа. Трясу головой и отворачиваюсь. Воспоминания накрывают волной.

Бравурный собачий вальс, возмущённые крики и его крепкий захват. Морщусь и потираю правую руку, на которой расцветают бордовые пятна.

– Я от тебя такого не ожидал...

Мне не стыдно, нет. Для стыда нужно признать свою неправоту. А я была права. Права в своей мести.

Романа не вывести из себя истериками и просьбами. Бесполезно взывать к его совести. Единственное, что его волнует – репутация. И у меня была только одна возможность её подмочить.

Подсознательно я искала возможность сделать ему больно. И, видимо, нашла, раз он так зол.

Его предательство пылает во мне раскалённым шаром, и вчерашнее шампанское полыхнуло маслом в этом огне. Да, я опозорила его. Но сначала он опозорил наш брак, наши клятвы.

– Мне плевать, чего ты от меня ждёшь, – бормочу, ища ногами тапочки.

Мне срочно нужно в душ. Подхватываю тапки пальцами и ныряю внутрь ногами.

Покачиваясь, встаю. Перед глазами тёмные пятна.

– Может водички? – издевающийся голос рядом.

Господи, он уйдёт или нет?

Нехотя поворачиваюсь в его сторону. Роман выглядит безупречно. В белоснежной футболке-поло и наглаженных брюках со стрелками.

Только челюсть сжата так сильно, что жилы на шее выступают резкими линиями. Демонстративно приглаживает волосы с проседью, глядя на меня.

– Пять минут, я приведу себя в порядок, и поговорим, – хриплю, направляясь в ванную.

– Стоять! – гаркает муж, хватая меня за запястье.

Я ойкаю, боль от свежих синяков пронзает меня насквозь.

– Ты никуда не пойдёшь! – Даже не собирается меня отпускать, ещё сильнее выкручивает руку. Кажется, у меня кости хрустят.

– Мне больно, – пищу.

– Не-ет, – он зло смеётся. – Больно это было мне, когда оказалось, что вместо благовоспитанной леди, мне досталась пьяная шалупонь!

– Шалупонь – это твоя маникюрша!

– Лиза – никто, просто девка для снятия стресса. У всех мужчин моего круга есть такая. И не одна...

Он зло толкает меня, и я падаю на кровать.

Да, я сама напросилась на грубость. Но, если он ждал, что я встречу новости о его изменах с благородной выдержкой, то зря.

Когда Романа накрывает ярость, с него слетает маска напыщенного высокомерия, но лучше бы я не видела его настоящего. Потому что сейчас он похож на распсиховавшегося носорога, который прёт, сметая всё на своем пути.

– Как же мне это всё обрыдло, – набычившись смотрит на меня. – Я сожалею о каждом утре, когда просыпался и видел тебя рядом.

Я не пугаюсь его слов. Я пугаюсь его оскала и чёрных пустых глаз, которые смотрят на меня, как дула пистолетов.

Он сейчас мне шею свернёт одним движением, и ничего его не остановит.

– Тебя видели все! Ты – жалкая подделка под женщину, – продолжает он добивать меня словами.

Воздух вырвался из лёгких, словно от удара.

Жалкая подделка...

Нет, подделка, это твоя жизнь, Роман! Глянцевая картинка для дураков. А я – настоящее. Моя боль – настоящая. Твоя ложь – настоящая. И этот брак сгнил из-за тебя насквозь...