Развод. Тайная жизнь моего мужа

10.

Выхожу из ванной, придерживая на голове тюрбан с полотенцем.

Тёплый душ меня расшевелил, смыл гадливое ощущение в теле. Но не оживил. Возможно, я навсегда мертва.

Роман так и стоит у стены. Одна нога небрежно опирается на носок, рука в кармане. Поза хозяина мира. Не хватает сигары во рту и пистолета за ремнём, для создания образа чикагского гангстера.

Провожает меня недружелюбным взглядом, будто я чужак, ворвавшийся на его территорию.

Очевидно, к ненаглядному супругу вернулась привычное высокомерие. Он всегда такой с подчиненными, партнёрами. На хромой козе боятся подъехать. Ещё бы такой неприступный и гордый властелин мира.

Только я знала его другим. Наверное, это было в другой жизни.

Но и я теперь не милая кроткая жена, его тайная жизнь развязала мне руки. Я чувствую себя свободной в праве говорить и делать, что хочу.

Демонстративно чуть задеваю его плечом, проходя мимо. Он лишь хмыкает. А мне даже хочется, чтобы он кричал, злился, топал ногами.

Когда человек злится, ему не всё равно. И даже утренняя ярость Романа лучше, чем эта снисходительная ухмылка.

Сажусь перед туалетным столиком и развязываю тюрбан. Методично сушу волосы полотенцем.

В отражении я вижу, как он подходит ко мне. На лице всё та же пластиковая улыбочка. Дождавшись, когда я отложу полотенце в сторону, кладёт руки мне на плечи и вглядывается в лицо.

– Я был неправ, Агата, – голос обволакивает бархатистой мягкостью.

Тёплые руки на моих плечах сжимают ключицы.

– Я был неправ, – склонившись надо мной, касается губами мокрых волос.

Возможно, не будь у меня свинцового похмелья, я бы вскочила, и заключила его в объятия. Это не извинение, но слышать от Романа такое – это уже подобно чуду.

Обернулась бы, впилась в него, вдохнула этот знакомый, дорогой запах и позволила бы себе забыть. Стереть всё, как плохой сон. Забыть, как страшный сон вульгарную Лизу и фото у машины. И начать всё заново...

Это был бы такой сладкий, такой легкий путь назад.

Но тело не обманешь. Оно не рвётся навстречу. Оно съёживается, будто ожидая удара. И когда первый шок от этих слов проходит, вставать и обнимать уже не хочется. Хочется только, чтобы он убрал руки.

Роман поднимает голову, и в глазах нет улыбки. Это выглядит страшно. Белозубый оскал хищника и взгляд – пустой, как колодец.

И ниже в отражении моё бледное, опухшее лицо.

Зеркало ловит нас в одну рамку – его холодную маску и моё живое страдание. Два экспоната для коллекции под названием «Неудачный брак»

– Неправ? – приподнимаю бровь.

Нервно комкаю на коленях тяжёлое мокрое полотенце.

– Да, – смотрит на меня, и пальцем ведет по моей щеке. – Я должен тебя поблагодарить, моя милая жена.

Склонившись к моему плечу, вглядывается в мои расширенные от ужаса зрачки. У меня по позвоночнику ползут ледяные черви.

Это точно не Роман! У моего мужа никогда не было такого жуткого взгляда. Я видела его строгим, злым, разочарованным. Но сейчас он страшен!

Может быть его укусил Дракула? Или он стал жертвой экспериментов тайной лаборатории?

Я дёргаюсь. Мне показалось, что он сейчас наклонится и перегрызёт мне сонную артерию. Взгляд у него именно такой.

– За что? – сиплю. – За что поблагодарить?

Нарочито сильно встряхиваю волосами и влажной прядью прохаживаюсь Роману по лицу. Он отшатывается, схватившись за щёку

Почему-то это меня приводит в чувство. Что я придумала, дурочка? Он мой муж, он не сделает мне ничего дурного.

Хотя, я была уверена в том, что Роман – ответственный семьянин, человек, помешанный на своей работе. А вот, как оказалось...

Я с удвоенным, почти истеричным усердием тру волосы, не отрывая взгляда от его отражения.

– Ты мне облегчила задачу, – Роман отходит, поворачивается ко мне спиной, и я выдыхаю с облегчением. Смотреть на его спину намного легче.

– В чём же? – стараюсь звучать непринуждённо.

– Я набросился на тебя с самого утра. Но ты должна признать, мне было из-за чего злиться.

Пожимаю плечами.

– Я неправ в том, что поддался чувствам и наорал на тебя.

– Спасибо. Извинения приняты, – автоматически произношу.

– Я же, чёрт возьми, должен был тебе букет купить в награду.

– В следующий раз, сыграю что-нибудь более проникновенное, – когда мне страшно и неловко, я всегда стараюсь шутить. Это дурацкая привычка, я знаю. Но так мне проще защититься.

– Ты думаешь, я зол из-за вчерашнего? – Роман поворачивается к зеркалу, и я снова цепенею. – Я благодарен тебе! Наконец-то ты показала своё истинное лицо, и у меня есть железное оправдание, чтобы вышвырнуть тебя из своей жизни. Ты не жена. Ты – наказание, которое, слава богу, кончилось. И теперь меня никто не осудит за развод.

11.

Развод! Страшное слово сказано, а внутри, благодаря похмельной анестезии, ничего не ёкает. Только ледяная пустота под рёбрами.

Рома больше ничего ко мне не чувствует.

Его натянутые улыбки, дежурные поцелуи на прощание и совместные ужины были лишь маской. Он играл роль отца семейства. А настоящая жизнь проходила за стенами нашего дома.

И теперь он хочет избавиться от надоевшей роли.

– Я оставлю тебе этот дом, – Роман не оборачивается. Его голос, ровный и деловой, разрезает тишину. – И достойное содержание. Чтобы ты ни в чём не нуждалась.

Беззвучно смеюсь и кутаюсь в мокрое полотенце, которое лежит на плечах.

Рома так и не поворачивается ко мне, и я вижу лишь очертания спины. Плечи держит прямо, руки глубоко спрятаны в карманах дорогих брюк, взгляд направлен в окно.

Рассматривает горизонты новой жизни?

– Красиво, Ром... Очень красиво. Разведёшься с опустившейся женой, но, как честный и благородный мужчина будешь её содержать до конца её дней.

– Именно так, Агата. Ты всё правильно поняла.

Он медленно, не торопясь, поворачивается. Спокойный монстр со стальными глазами.

Заставляю себя выдержать его тяжёлый взгляд.

– Всё хорошо придумал, Рома. Знакомые, будут сочувственно вздыхать, и перешептываться на званных вечерах. Мол, бывшая жена Бурцева опять чудила, но он такой молодец. Не бросает больную на голову женщину...

– Зришь в корень. Ты всегда была неглупа.

– Неужели ты думаешь, что развод – это так просто?

– Я не думаю, я это точно знаю, – отрезает он. – Я начну всё заново, а ты будешь сидеть и размазывать сопли по лицу.

От этой жестокой «правды» меня чуть не выворачивает. Почему он так со мной?

Мы же выросли, практически, на глазах друг у друга. У нас общая молодость, одни на двоих воспоминания...

Да, я ёрничаю, но неужели нельзя со мной мягче? Хоть немного уважения к прожитым годам?

Будто не было прожитых лет, общего дома, наших девочек... Будто я была не союзником, а досадной помехой, которую теперь пинком отшвыривают с пути.

– Если бы у меня был сын, – продолжает, словно озвучивая давно заученную речь, – возможно, я бы нашёл смысл сохранить брак. Но жена-истеричка, не способная родить наследника мне не нужна.

Тихо хмыкаю. Ну вот, уже второй раз меня упрекают в том, в чём я не могу быть виновата.

Ну конечно! Девчонки же все, как одна, выходят замуж, меняют фамилию, уходят из родительского дома и превращаются в таких же бесполезных комнатных собачек, как и я. То ли дело, мальчики... Это же совсем другое!

– Я не собираюсь тебя держать... И не держала бы, будь у меня хоть пять сыновей.

Он резко делает шаг вперёд, каблук злобно скрипит по паркету.

– Но их нет!

Мои руки сами тянутся к косметичке на туалетном столике. Мне физически необходимо что-то сжимать в ладонях, или я не выдержу, и вырву из стены торшер и с криком разобью его об голову Романа.

Достаю пуховку, и прохожу по лицу. Пусть думает, что моя бледность от пудры.

– Ничего, – похлопывающими движениями успокаиваю себя, заставляя монотонно произносить слова. – Времени у тебя достаточно. Ты можешь настрогать еще двадцать детей от пятнадцати разных маникюрш.

Он стремительно преодолевает расстояние между нами. Его дыхание касается моего виска, когда он наклоняется, вглядываясь в моё отражение.

– Не будь дурой, – шипит с фальшивой снисходительностью. – Лиза – просто способ снять стресс. Она мне не нужна. Мне нужен сын только от любимойженщины.

Боль прорывает похмельный барьер. Поворачиваюсь к нему и поднимаю голову, заглядываю в глаза. Скольжу взглядом по знакомому до каждой чёрточки лицу, пытаясь найти хоть намёк на ложь, на шутку…

Нет! У истуканов с острова Пасхи больше эмоций на лице, чем у некогда любимого человека.

Мне хочется опять унизить его. Если бы я могла повторить свой пассаж с роялем, я бы сделала это не задумываясь. Только больше на светские мероприятия я не попаду.

Как разведённая женщина я буду лишена возможности позорить его прилюдно. Если буду скандалить, только разозлю. Он прекратит наш разговор, и я лишу себя последней возможности уколоть его напоследок.

Хотя я уже его уколола. Родила девочек, чему сейчас безумно рада. Пусть этот засранец, помешанный на своём наследнике, немного пострадает.

– Засунь ты себе этот дом знаешь куда... – шиплю прямо в его наглое лицо. – И деньги!

– А это даже не тебе, дорогая. Я хочу, чтобы дочери ни в чём не нуждались. И я не собираюсь устраивать громкие скандалы с разделом детей. Принято, что дети остаются с матерью, и я не собираюсь нарушать этот порядок. К тому же, так и тебе, и девочкам будет легче.

– А тебе будет проще строить новую жизнь, правда?

– Не без этого.

– А, - тяну с деланым равнодушием, – так наш мальчик собрался жениться снова?

– Тебя это не касается.

Но по изменившемуся тону понимаю, что я попала в точку.

– И кто она? Та таинственная незнакомка, которую твоя любовница приняла за жену?

– Не твоё дело, я сказал...

– И сколько сыновей вы планируете? Пора начинать. Ты уже немолод...

– У неё уже есть сын!

Медленно откладываю пуховку. И зажимаю дрожащие руки между колен. Меня накрывает ощущение вакуума и звенящей пустоты.

12.

– Кто она? – Губы, как ватные. С трудом произношу слова.

– Говори нормально, не бубни.

Столько презрения в его словах и тоне, а ещё накопившейся злости, что хочется пойти и снова помыться.

Я встаю с креслица, кончики пальцев скользят по шершавой кожаной спинке.

Останавливаюсь перед Романом, задираю подбородок и вглядываюсь в его глаза.

– У вас есть сын? – выговариваю каждую букву чётко, как диктор центрального телевидения.

Мне сейчас не страшно. Вообще ничего не чувствую, будто кто-то выключил все предохранители в теле.

Наверное организм, истощённый истерикой, спрятал свою последнюю нервную клетку в глухое, недоступное место. Бережёт меня. Ограждает от чёрного моря тоски, которое уже плещется где-то у самых висков.

– А это не твоё дело тоже!

Я не моргаю. Потому что знаю – стоит опустить веки на долю секунды, и слёзы хлынут потоком, смоют всё. А я не имею права плакать сейчас.

– Ты врёшь. Мстишь мне за то, что опозорила перед своими знакомыми, перед губернатором. И знаешь что? Я не жалею. Ни капли.

Щёки болят от натянутой, неестественной улыбки. Улыбаюсь радостно и идиотски, как клоун на похоронах. А у Романа на шее резко выступают жилы. Он медленно, с показным спокойствием приглаживает седеющие виски, и я вижу, как дрожат его пальцы от ярости.

И меня радует то, что он ведётся на мои провокации.

Я сейчас дразню носорога, втыкая ему зубочистку в ноздрю. Зубочистка для носорога – мелочь. Главное знать, куда ткнуть.

– Будь у меня возможность, я бы повторила своё выступление. А ты? Сможешь повторить свою ложь о сыне?

У Романа дёргается нижнее веко. Почти незаметно.

– Её зовут Юля. И да… у нас есть сын.

В голове что-то щелкает, и всё внутри рассыпается на мелкие, острые шестерёнки. Они разлетаются, катятся в разные стороны, царапая изнанку черепа. Теперь я точно понимаю, что значит «мысли разбегаются».

Юля. С ребёнком.

Листаю в памяти каталог знакомых Юлей. Всплывает в памяти только пышущая здоровьем повариха, которая когда-то готовила нам борщи. И мой тренер по йоге — гибкая, аскетичная женщина, которая вчера с лёгкостью показывала мне Сарванганасану и говорила о свободе от привязанностей.

– Сколько лет твоему сыну? – голос срывается в хриплый шёпот, воздуха не хватает.

– А это, милая, точно тебя не касается! – Роман протягивает руку и легонько, почти игриво, тычет подушечкой пальца в кончик моего носа. Глаза поблёскивают холодным, довольным торжеством.

Вот же засранец. Принял правила моей игры в «дразнилки» и выиграл.

– Касается! – крик вырывается сам, рвёт горло. – Это касается меня! Потому что я хочу знать, нагулял ты его в браке или ещё до того, как на мне женился?

– А ты попробуй, выясни! – Он уже откровенно ржёт мне в лицо, и его дыхание пахнет утренним кофе.

Если это месть за премию, то жестокая и эффектная.

Да, я хочу знать, как давно это длится. Само появление сына Романа для меня неожиданность, но и время тоже важно.

У нас были хорошие счастливые моменты. И, боюсь, что я умру, если узнаю, что Рома бегал налево ещё в те времена, когда я была беременна Стешей. Или десять лет назад, когда у него впервые выдался отпуск длинной в целый месяц, мы поехали в Китай. Или пять лет назад, когда мы построили дачу, а он принёс мне букет колокольчиков.

– Сколько ему лет?!

Роман молчит. Только ухмылка становится шире.

И тогда во мне что-то ломается. Я сгибаюсь пополам, как будто меня ударили кулаком под дых. И кричу. Звук рвётся из самого нутра, дикий, хриплый, нечеловеческий. Я раскрываю рот в беззвучном вопле, а потом он наполняется рёвом.

Я не слышу осторожного стука в дверь. Лишь краем затуманенного зрения замечаю, как в щель просовывается испуганное личико Стеши. Задыхаюсь, хриплю, колени подкашиваются, и я падаю на пол.

– Мам… – голос Стеши тонкий, дрожащий. Она переводит растерянный взгляд с меня на отца. – Я хотела зарядку для телефона попросить. Тебе плохо?

– Нет, солнышко. – сиплю. – Просто живот заболел.

Рома, как заботливый супруг, усаживает меня на край кровати, сам садится рядом. Его ладонь тяжело и невыносимо держит меня под локоть.

Стеша не уходит. Напряжённо на нас смотрит.

– Всё хорошо, малышка, – Рома улыбается. – Просто мы с мамой должны тебе кое-что сказать.

13.

Мы сидим с Ромой, как нашкодившие первоклашки, рядом на кровати. Не дыша от волнения, запахиваю на себе халатик.

Бросаю на бледного Романа напряжённый взгляд. Глаза запали, скулы ещё больше заострились, не лицо – а жестокая маска. Он выглядит постаревшим и уставшим, и меня это пугает.

Только что он асфальтовым катком проехал по моей женской гордости, вдавил её в грязь. Неужели и Стешу закатает?

– Зарядку не могу никак найти, представляете? – лепечет Стеша, заподозрив что-то неладное. – Пап, у тебя же есть запасная...

У Стеши наушники спущены на шею, и слышно, как в динамика бьется какой-то бодрячковый бит. А у неё глаза испуганные, как у зверька, которого загнали в угол.

– Мам! Пап! – голос у неё ломается. – Что-то случилось, да?

Она дёргает наушники с шеи, и бросает их в угол. Музыка захлёбывается, но не замолкает – глухое «унц-унц» продолжает тикать, как бомба с таймером.

– Милая, – Рома встаёт и подходит к ней, кладёт руку на голову, и Стеша непроизвольно дёргается. Бросает на меня загнанный взгляд. – Дело в том, что...

Роман сглатывает. По его шее ходит кадык, и я слежу за этим движением с каким-то болезненным вниманием, будто сейчас из его горла вырвутся слова, которые навсегда перекроят мир моего ребёнка.

Я не хочу, чтобы он говорил. Не так. Не тем же равнодушно-насмешливым тоном, каким только что швырял мне в лицо слова, как грязную тряпку.

А он может! Я это сейчас отлично понимаю. Мы же, женщины, для него люди второго сорта. Обслуживающий персонал, развлечение...

– Твой папа как раз рассказывал мне, что у тебя есть брат. – Сиплю на выдохе.

Рома скрежещет зубами, и я понимаю, что он недоволен. Эту новость должен был преподнести он сам!

Но я не хочу, чтобы он рассказывал ребёнку, как ему важен сын, или как я ему омерзительна, потому что опозорила его на весь город.

– Нас ждёт развод, — добавляю я быстрее, чем успеваю испугаться собственных слов. — Но мы тебя очень любим. Оба.

– Нет, – кричит Стеша. – Нет, нет!

– Мама права, – ровным тоном сообщает Роман, при этом посылает в мою сторону такой взгляд, словно я предала его самым подлым и бесчестным образом.

Стеша бросается в угол, подбирает наушники и пальцем ищет кнопку усиления громкости.

– Нет, – верещит. – Нет!

Прижимает наушники плотно к голове и топает ногами.

Роман подлетает к ней и одним движением сдирает наушники с головы.

– Не смей так себя вести, – орёт на неё. – Да, у меня есть сын, а у тебя – брат!

– Отдай, – Стеша в прыжке пытается достать наушники, будто они защитят её от крушения мира. Но Рома только выше поднимает их над головой.

– Твоего брата зовут Стёпан, и он учится на третьем курсе, – рычит, словно потерял остатки разума.

Как бы ни было больно наблюдать за страданиями Стеши, в голове щелкает.

Это было до нашей свадьбы. У него взрослый сын. Но почему Рома не с его матерью? Почему он бегает по маникюршам?

Голова гудит. Вопросы, которые сверлят мне мозг, крик Ромы, визг Стеши – всё сливается в один низкий, давящий шум.

– И да, мы разводимся с твоей мамой, хочешь ты этого или нет. Но на тебе это никак не скажется. Ты будешь, как и раньше жить с мамой, ходить в школу, и...

– Замолчи, замолчи! – верещит Стеша и садится на пол, зажимая уши руками.

Она отказывается верить в жестокую правду, что теперь она больше не папина любимица. У Романа есть сын, о котором он так мечтал, и теперь девочки остаются с мамой. Ее мозг просто отсекает признание Ромы и не принимает их.

Своим детским чутьем она, наверное, уже давно уловила, что для отца она просто суррогат настоящего ребенка. Не продолжение рода, а забавная игрушка.

– Святослава, прекрати истерику! – Роман со всей силы швыряет наушники в стену, слышен хрупкий треск пластика.

Визг Стеши переходит в утробный вой. Я не могу это слышать. Бросаюсь к ней, и обнимаю, охватываю голову руками, целую, прижимаю к себе.

– Я здесь, – шепчу. – Я с тобой. Слышишь? Я никуда не денусь.

– Шо шушилось?

В комнату врывается Ксюша. У неё из-за рта торчит зубная щётка.

14.

– Ксения, приведи себя в порядок! – гаркает Рома. – Как видишь, у нас здесь не потоп, и не пожар.

Ксюша ошалело опускает руку со щеткой вниз, у нее в углу рта белая пена, делающая её похожей на взбесившегося пуделя.

Переводит взгляд с меня на Романа и обратно, глаза непонимающе бегают, будто следят за мячиком в пинг-понге.

– Они разводятся, – голосит Стеша в моих объятиях. – Папа уходит к своему сыну!

– Что? – брови Ксюши, кажется, сейчас улетят со лба. Щётка падает на дорогущий ковёр, размазывая по нему пасту. – К какому сыну?!

– Святослава, прекрати врать, я такого не говорил, – Роман морщится, словно от зубной боли. – Ни к какому сыну я не ухожу.

– Потому что на хрен ты ему сдался, так? – верещит Стеша, захлёбываясь слезами и уткнувшись мне в грудь. – Он жил без тебя и дальше проживёт!

– Именно так. И с вами обсуждать я это не намерен. – Качнувшись, Роман проводит рукой по волосам. – Во всяком случае не сейчас, и не в таком тоне.

Тяжело ступая, он выходит из комнаты, чуть задев плечом замершую Ксюшу.

Она даже не покачивается. Только механически поворачивается, как флюгер, не спуская с него взгляда.

– Развели здесь трагедию, – цыкает Рома через плечо, – после завтрака поговорим.

Дверь громко грохает.

Ксения сглатывает и отмирает.

– Охренеть... – трясёт головой. – Что это было?

К сожалению, ответить ей некому. Мы со Стешей тоже хотим узнать ответ на этот вопрос.

Ксения негнущимся роботом двигается в нашу с Романом ванную. Чуть не спотыкается на пороге и ещё раз оборачивается на меня, будто сомневается, что ей всё не почудилось. Через секунду шум воды заглушает всхлипы Стеши.

Глажу Стешу по вздрагивающей спине и смотрю на разводы зубной пасты на ковре. Я внутри пустая, как выпотрошенная кукла, и почему-то не могу отвезти глаз от этой неправильной белой кляксы на бордовом ковре.

Ксюша появляется через пару минут. Лицо чистое, влажные короткие волосы аккуратно зачёсаны назад, брови сурово сведены на переносице. Почему-то она так похожа на молодого Рому сейчас, хоть и девочка, что у меня даже мороз по коже.

От неё фонит ледяной деловитостью – ни дать, ни взять антикризисный менеджер, пришедший на пепелище семьи. Только пижама в трогательный цветочек немного портит образ.

Поднимает зубную щётку и деловито суёт её в карман пижамы. Розовые тапочки грозно попирают белое безобразное пятно.

– Мам, я не поняла. Это правда?

Пожимаю плечами. Мне бы кто-нибудь объяснил.

Говорить не хочется. Хочется лечь, закрыть глаза и исчезнуть.

– Правда, что у отца сын объявился? – продолжает допрос Ксения, и в её голосе звякает металл. – Он себе кого-то на стороне завёл?

– Да, завёл, – с трудом разлепляю сухие губы. Каждое слово дается с болью, будто я выплевываю битое стекло. – И сын есть. Степан, на третьем курсе учится.

Глаза Ксении сужаются.

– На третьем курсе? – переспрашивает она, и я словно вижу, как в её голове крутятся шестерёнки калькулятора. – То есть он старше меня? Мам, отец что, жил с нами и платил им?!

– Не думаю...

Да, вряд ли Рома стал бы такое скрывать. Да и я не стала бы сильно трепыхаться по поводу добрачной связи. Он же не обязан был с рождения хранить мне верность.

Ксения выдыхает, как мне кажется, с некоторым облегчением.

– Наверное, кто-то из бывших папиных подружек что-то наплёл. Ну, чтобы деньги потрясти. Он и поверил...

– Ксюш, давай не сейчас, – глазами показываю на Стешу, прижавшуюся ко мне.

Вообще-то я уверена в том, что Роман не стал бы афишировать взрослого ребёнка, если бы не был уверен в этом на сто, нет, на тысячу процентов.

Наверное, там не один ДНК тест сделан в разных лабораториях, чтобы исключить ошибку.

Видимо, Ксюше тоже эта мысль приходит в голову.

– И почему он только сейчас об этом говорит? – потирает лоб и тут же спохватывается. – Может эта баба ему ничего не говорила?

– Ксюша, я не хочу сейчас это обсуждать, – пытаюсь оборвать дочь, но у меня не получается гаркать так зло и сердито, как Рома.

– Ты говоришь, у него, хм... Другая женщина появилась?

– Стеша, посмотри, как там отец? – пытаюсь сплавить младшую подальше от этого унизительного для меня допроса.

Да, я не готова сейчас вместе с дочерями обсуждать с кем спал их отец. Не хочу вместе с ними рыться в этом дерьме и с упоением обсуждать подробности. Мне это кажется гадким и грязным. Особенно, когда на плече ещё горит мокрое пятно Стешиных слёз.

Какой бы Роман ни был, но он их отец. Это наше с ним дело, не их!

Только прижимая к себе Стешу, чувствую, как она каменеет от моей просьбы.

– Мама, я никуда не пойду. Не держи меня за дуру!

– Что ты, милая, я и не собиралась...

– Он завёл себе другую женщину, но не мать его сына, так? – Ксения грозно скрещивает руки на груди.

– Да, я так поняла... – отвожу глаза в сторону.

– Мама, да хватит уже! – взвивается Ксения. – Ты сидишь здесь и блеешь, а у тебя под носом происходит черти что!

– Не ори на маму!

– Заткнись, мелкая! – Ксения нервно смеётся. – Вы что, не понимаете, что это всё значит? – Она обводит руками комнату. – Наш папочка решил начать общение с кровиночкой-переростком... Офигеть!

– Папа к нему не уходит, – робко возражает Стеша. – Он так сказал.

– Да потому что явно у переростка давно другая семья! Другой отец! Чего не понятного? Его же другой мужик воспитывал. Иначе мы бы уже давно о нём знали.

У меня в голове щелкает тумблер, освещая закоулки запылённого мозга.

Точно, ведь Ксюша права. Роман недавно узнал о своём взрослом сыне, иначе в курсе были бы все! А я – в первую очередь. Он не из тех, кто рожденного еще до брака ребёнка замёл бы под коврик.

И Рома бегает по маникюршам, потому что... Потому что...