Развод. Тайная жизнь моего мужа

15.

– Ну и что ты устроила опять? – Злой голос Романа звучит у меня над головой. – Роль королевы драмы тебе не идёт.

Я поднимаю на него глаза, щурясь от утреннего света, что врывается сквозь раздёрнутые шторы. Сейчас я даже благодарна свету за то, что он скрадывает недовольное выражение, которое явно гуляет по лицу мужа.

Жалости и сожаления там точно нет.

– Кровотечениями из носа я не научилась управлять, – отворачиваюсь.

– С перепоя ещё и не такое бывает, – он хмыкает. – То дерёшься в салонах, то устраиваешь дебош на банкетах. Может быть тебя в рехаб отправить? Или в психушку?

– Оставь меня в покое, – глухо клокочу.

Я знаю, что сейчас он меня пугает. Будь он серьезно настроен, он бы явился с угрозой, что завтра я поеду в санаторий, где богатые жены его друзей восстанавливают нервы. И его не испугало бы то, что я могу поплакаться в жилетку какой-нибудь обездоленной знакомой и пойдут слухи о его любвеобильности. Потому что в этом нет ничего дурного. Но сдать жену в муниципальную психушку – это уже перебор, дурной тон. Этого он не допустит.

– Оставлю, обязательно! – зло рыкает. – Если желаешь, будем общаться только через адвоката.

Шаги удаляются, и я делаю усилие над собой – сажусь на кровати, прижимая к носу влажную салфетку. Он ведь и правда сейчас уйдёт.

А я хочу знать! Я очень хочу знать, что происходит.

– Стой! – Сиплю сквозь салфетку, когда он уже хватается за ручку двери. – Объясни мне...

– Зачем? – неохотно поворачивается.

Я понимаю, что сейчас выгляжу жалко. Наверное, бледная, как смертушка, и платок под носом меня не красит.

– Я хочу знать, что это конец, Рома. – Отнимаю салфетку от носа и шмыгаю. Он смотрит на меня, и я стесняюсь развернуть её и проверить, остались ли там кровавые пятна. – Если ты не скажешь мне правду, я не поверю до конца. Понимаешь?

– Не очень...

– С аргументами мне проще принять факт, что это навсегда.

На глубоком вдохе белая рубашка на его мощной груди натягивается, и Роман раздраженно поглаживает голову ото лба до затылка

Цедит неохотно:

– Логично.

Идёт обратно к кровати. Садится на угол и мои ноги по продавленному матрасу сразу ползут к нему. Я дёргаюсь и испуганно переставляю их подальше.

– Что ты хочешь знать?

Комкаю салфетку в руках. Я должна задать этот вопрос.

– Мать твоего ребёнка... – Горло перехватывает. – Ты её любишь?

– Я её любил всегда.

Боль, острая и точная, вонзается под рёбра. Я буравлю взглядом в свои ногти – бледные, без привычного лака. Кажется, я больше никогда не решусь на маникюр.

– А меня ты просто презираешь...

– Боже, Агата! У меня нет к тебе презрения и ненависти, когда ты ведёшь себя, как хорошая жена, – Он откидывает голову, и на его губах появляется кривая, недобрая ухмылка. – Но в последнее время, ты меня не радуешь. Наш брак изначально был совместным проектом. И совместный проект перестал приносить прибыль.

– И ты решил получить дивиденды на стороне. Один из них уже в институте, – голос срывается на предательской дрожи. Я делаю усилие, и продолжаю. – Скажи честно. Другие дети есть?

– Других нет! Это точно.

– То есть ты не изменял мне всё время брака?

– Агата, это допрос?

Он злится, и хочет выглядеть хуже, чем есть, поэтому не даёт мне прямого ответа. Я это знаю, я чувствую!

– Я хочу знать, любил ли ты меня хоть когда-нибудь? – спрашиваю ровным голосом, хотя внутри всё трясётся.

– Не знаю, – Роман хмурится, между бровей залегает глубокая складка. В молодости я смеялась и втирала ему туда крем от морщин, говорила, что эта складка делает его похожим на злого Буку. – У меня не было выбора, и я принял то, что мне подсунули.

У меня перехватывает дыхание. Воздух в комнате вдруг становится вязким.

– Подсунули?

Рука иррационально ползёт к подушке. Мне хочется огреть его, сделать ему больно. Жаль, что под рукой нет гарпуна для китовой охоты. Мне хочется воткнуть гарпун в его маленькое чёрное сердце, и провернуть пару раз.

– А ты думала, я горел желанием жениться в двадцать четыре года? – Роман встаёт, возвышаясь надо мной, как скала. – Ты отлично знаешь, что наши отцы ударили по рукам, Агата. Я был просто активом. Перспективным, но подневольным.

– И ты... ты всё это время... – слова царапают горло. – Страдал по своей первой любви? Двадцать лет, Рома! Ты жил со мной, спал, улыбался моим родителям, а сам...

– А сам работал! – рявкает он, и я вздрагиваю. – Я пахал, как проклятый. Я вытащил фирму твоего отца из той ямы, куда он её загнал своими «гениальными» идеями. Я отработал свой долг сполна.

Он подходит к окну, демонстративно поворачиваясь ко мне спиной. Широкие плечи расправлены. Это поза победителя, который наконец-то сбросил тяжелый рюкзак на финише.

– И теперь? – мой голос дрожит, но я должна знать. – Теперь долг выплачен?

– Фирма под полным моим контролем, – бросает он через плечо, даже не глядя на меня. – Твой отец на пенсии, сажает гортензии на даче и молится на меня. Я больше никому ничего не должен. Контракт истёк, Агата. Можно расходиться.

Меня мутит. Не от вида крови на салфетке, а от этой циничной бухгалтерии. Моя жизнь, рождение дочерей, наши семейные ужины, поездки на море – для него это был просто «контракт». Долгосрочный лизинг с правом выкупа.

– Ты чудовище, – шепчу я. – Ты использовал меня, чтобы получить папин бизнес.

– Я спас папин бизнес! – он резко разворачивается, в голосе звучит сталь. – Не делай из себя жертву. Ты жила в шоколаде, ни в чем не зная отказа. Я обеспечил тебе жизнь, о которой мечтают миллионы. Но я устал притворяться, что меня возбуждает этот пресный брак. Я хочу жить для себя. С той, с кем мне хорошо.

Слёзы высыхают. Остается только холодная, звенящая пустота. И злость.

Ксюша права. Права на все сто процентов. И не нужно обладать интеллектом Эйнштейна, чтобы додумать остальное.

– Если ты так её любишь, – медленно произношу я, ощущая, как внутри натягивается струна – почему сначала ты был против развода... Ты должен был давно лететь к своей возлюбленной.

Он замирает. Даже, кажется, перестаёт дышать. Его взгляд, только что излучавший триумф победителя, тяжелеет, наливается свинцом.

Я откидываю окровавленную салфетку, чувствуя, как адреналин выжигает дурноту.

– У тебя есть деньги, власть, фирма, которую ты так хотел. У тебя есть сын-студент. У тебя есть «любовь всей жизни», по которой ты сохнешь двадцать лет. Так какого чёрта ты трахаешь случайных девок, чтобы «снять стресс»?

Роман делает шаг ко мне. В его глазах вспыхивает что-то опасное, но я уже не могу остановиться. Меня несёт.

У меня нет гарпуна, но я буду втыкать в него жестокую правду. Это будет больнее, потому что даже черного маленького сердца у моего супруга нет.

– Почему ты не летишь к ней на крыльях любви? Почему тянул столько лет, вместо того чтобы наслаждаться долгожданным счастьем с ней?

– Закрой рот, Агата, – его голос падает до угрожающего шепота. – Ты лезешь туда, где тебе делать нечего.

Меня пробивает нервный смешок, больше похожий на кашель. Роман резко отворачивается и дергает узел галстука, словно тот его душит.

– Она ждала, пока ты жил со мной? Пока ты растил дочерей? Пока ты строил из себя примерного семьянина? – Мой голос звенит издевательской отвагой. – Двадцать лет, Рома! Женщина, у которой есть гордость, не будет жить двадцать лет в режиме ожидания.

Он молчит. Смотрит в угол комнаты, и желваки на его скулах ходят ходуном

– Она замужем! – произношу с пугающей уверенностью.

Спина Романа каменеет.

– Твоя «настоящая любовь»... Она замужем за кем-то другим! И этот «кто-то» воспитал твоего сына! Поэтому ты бесишься! Потому что ты со всеми своими миллионами для неё опоздавшее прошлое!

Он не отвечает. Но я чувствую, что попала в цель.

– Для этого тебе и нужен сейчас этот развод, чтобы отбить её у мужа, да? Показать, что ты теперь свободный и готов к новому. Явно закончишь сублимации с маникюршами. И нет, ты бы не развёлся с приличной женой. Потому что это «плохо», – кривлюсь в ехидной усмешке. – Два женатых человека вдруг бросают свои семьи и отчаливают в новую жизнь.

Я хохочу.

Роман получил пол царства за принцессу, но она ему больше не нужна. Можно, пользуясь удобным случаем, бросить надоевшую принцессу, запереть её в замке с ежемесячным содержанием, и отправиться завоёвывать новую.

Интересно, там тоже прилагается королевство? Или всё по большой и чистой любви?

– Я права, Рома? – вскрикиваю зло, и сама же себе отвечаю. – Я знаю, что права!

16.

– Господи, Агата... – Мама склоняется над кроватью, и в нос мне тут же ударяет запах её пудровых духов. – Как же ты так...

– Что ты здесь делаешь? – отмахиваюсь от её жилистой руки с мокрым полотенцем, которое она пытается водрузить мне на лоб, и отворачиваюсь.

– Девочки позвонили... – цепко хватает меня за подбородок и разворачивает к себе. – А ну посмотри на меня. Голова кружится? Давление измеряла?

Сделав вид, что тянусь за стаканом воды, ускользаю из её хватки и делаю глоток. Руки дрожат, вода расплескивается на простынь.

Уже два часа я лежу в кровати, пытаясь забыться сном. Меня тошнит, и я более чем уверена, что дело не в похмелье.

Меня тошнит от жизни.

После того, как Роман вышел из комнаты, хлопнув дверью, я уже два часа я лежу пластом, пытаясь провалиться в сон, как в спасительную кому.

– Мам, не сейчас... – шепчу я, возвращая ей стакан. – Оставь меня.

– Ещё чего. У тебя, похоже, ранний климакс, – безапелляционно заявляет она, водружая-таки мне на лоб мокрое полотенце. Ощущение такое, будто мне шмякнули на лоб здорового слизня. – У нас по женской линии у всех сосуды слабые. И нервы ни к черту.

– Это не климакс, мама! – Я пытаюсь скинуть тряпку, но она прижимает её ладонью, вдавливая мне в лоб.

– Тш-ш-ш... Лежи.

Я замираю. Слышу, как где-то в глубине дома глухо бубнят голоса. Низкий баритон отца и резкие, отрывистые фразы Романа.

– Папа приехал?

– Конечно. Неужели он бросит единственную дочь в таком состоянии? – Мама выпрямляется, оглаживая безупречную юбку. На груди сухо щелкает жемчужное ожерелье. – Он сейчас беседует с Романом.

Я издаю стон, больше похожий на скулеж, и закрываю глаза. Представляю этот разговор. Двое мужчин, решающих судьбу «бракованного актива».

– Он уходит, мам, – произношу я в пустоту потолка. – Рома уходит.

– Глупости, – отмахивается рукой.

– Это не глупости! – К горлу подкатывает колючий ком. – Он любит другую. Всегда любил!

В комнате повисает тишина. Я жду взрыва, возмущения, криков «какой подлец!». Но мама молчит. Рядом слышится только шорох дорогой ткани – она садится в кресло, положив ногу на ногу.

В полумраке я не вижу её лица, только бежевый силуэт её костюма чётко читается на темно-зеленой драпировке.

– Я не знаю, что тебе сказать, Агата, – наконец произносит мама ледяным тоном, – кроме того, что тебе стоит прекратить истерику.

– Истерику?! – Я рывком сажусь, полотенце шлепается на колени. – Мам, у меня жизнь рухнула! Двадцать лет коту под хвост! Он мне изменял, он меня использовал, он...

– Ну и что?

Эти три слова бьют сильнее пощечины.

– Что значит «ну и что»?

– Тебе не двадцать лет, чтобы умирать из-за того, что муж посмотрел на другую юбку, – спокойно продолжает она, перебирая пальцами жемчужную нить. – Бабий век короток, а мужик в возрасте Романа – он в самом соку. На него всегда будет спрос. И если женщина не может удержать мужа упругим телом, она должна брать мудростью и терпением. Ты боролась, Агата? Или сразу лапки сложила?

– Боже мой... – шепчу я, чувствуя, как холод пробирает до костей. – О чём ты говоришь? Какая мудрость? Он предатель! Ты сама-то боролась за папу? У вас же идеальный брак! Ты же...

Мама не отвечает. Только жемчуг в её пальцах начинает щелкать быстрее. Цок-цок-цок. Нервно, ритмично.

– Твой отец сейчас со мной, – её голос становится глухим, как из бочки. – А все его «большие любви»... они остались ни с чем. Вот и всё, что тебе нужно знать.

Мне хочется встать под душ и тереть кожу до красноты. Я думала, что мои родители всегда жили в мире и полном взаимопонимании. Я не слышала ругани, обвинений и отец никогда не уходил из дома с чемоданом.

Мама бы никогда не опозорила отца прилюдно. Не стала бы напиваться на приёме, не поставила бы свою семью под удар.

Я смотрю на мать, и меня накрывает душной волной ужаса.

Они сейчас вместе выращивают эти чёртовы гортензии и кормят белок в парке. А сорок лет назад мама, наверное, так же сидела в полумраке, глотала слезы. А потом покупала новое платье, приклеивала улыбку и накрывала на стол, делая вид, что не замечает чужой помады на воротнике отца.

Она не боролась за любовь. Она боролась за возможность быть его женой. И победила. Но какой ценой?

– Вы знали... – шепчу я, и голос срывается на визг. – Вы всё знали! Что у него он любил другую? Зачем вы меня под него подложили?!

Мама молчит, только бусины щелкают в полумраке.

– Я могла выйти замуж по любви! Я могла быть счастливой! А вы... Вы продали меня, как племенную кобылу!

Дверь распахивается. Резкий щелчок выключателя, и комната заливается безжалостным электрическим светом. Я жмурюсь, закрывая ладонью глаза.

На пороге стоит отец. Стоит, заложив руки за спину, и смотрит на меня сверху вниз.

– Ну что? – пренебрежительно интересуется у мамы. – Роман, действительно, не преувеличивал? Она себя не контролирует?

17.

У отца такой разочарованный вид, будто он выяснил, что лошадь, на которую он поставил крупную сумму, сломала ногу.

Мать в ответ на его вопрос лишь поджимает губы и опускает глаза.

– Выйди, – рявкает отец, бросая на меня уничижающий взгляд.

Мать, шурша юбкой, встаёт и, проскользнув за его спиной, идёт к двери. Если бы не это суетливое движение, я бы и не поняла, что приказ был адресован именно ей, а не мне.

Вялая, покорная предательница! Могла бы защитить меня, вытолкать отца из комнаты, соврать, что у меня мигрень! Хоть что-то...

Мне становится страшно за своих девочек. Неужели, узнай я о проблемах в их семьях, я бы вот так же сбежала, поджав хвост? Не встала бы перед ними, грудью защищая от разочарованного «патриарха» Романа?

Мы же женщины, мы должны быть вместе. Должны понимать, что разбитое сердце и тягучая тоска по прошлому отповедями не лечатся.

Тихо щёлкает замок двери.

Отец идёт к моей кровати. В последние годы у него сдаёт спина, поэтому он слегка подается корпусом вперед и передвигается мелкими, шаркающими шажками.

Наверное, в молодости он нагонял своей решительной поступью столько же страха, сколько и Роман. Но сейчас мне хочется не испугаться, а пожалеть его.

– Ты что творишь! – шипит отец, нависая надо мной. – Позоришь нашу семью, меня, мать...

– ...Рому и детей, – подхватываю я, морщась от головной боли. – Я в курсе, список пострадавших уже слышала. А про свой позор мой муж не посчитал нужным рассказать?

– Роман мне ничего не сказал о твоих выходках, «птички» ещё утром принесли на хвосте. Тебя видели все! Пьяную, растрепанную!

– А ещё я подралась с любовницей Романа. Весело, да?

Видимо, «птички» про драку донести не успели. Отец отшатывается, будто я плюнула ему на ботинки.

– Ты с ума сошла! Драться? Ты же из приличной семьи!

– Приличной? – Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как злость вытесняет тошноту. – А продавать дочь, чтобы спасти свой бизнес, – это прилично, папа?

Он замирает. В его выцветших глазах вспыхивает холодная ярость.

– Не смей так со мной разговаривать, – его голос падает до угрожающего шёпота.

– Почему? Потому что правда глаза колет? – Тычу в него дрожащим пальцем. – Ты ведь знал! Ты знал, что Роман меня не любит. Знал, что у него есть другая!

– Разумеется, знал, – спокойно отрезает он.

У меня перехватывает дыхание. Я ждала оправданий, лжи, чего угодно, но не этого ледяного спокойствия.

– Ты... знал?

– Роман был молодым, горячим парнем. У всех есть увлечения молодости. У него была какая-то студентка, дочь учительницы... Пустое место. – Отец пренебрежительно машет рукой. – Это проходит, Агата. А бизнес, капитал, статус остаются. Я выбрал для тебя лучшего мужа в городе. Самого перспективного.

– Лучшего? – Я смеюсь, и этот смех похож на кашель. – Ты выбрал кошелек! Ты разрушил мою жизнь ради своих амбиций! А я... я могла быть счастливой!

– С кем? – Он кривит губы в усмешке. – С тем голодранцем Денисом? Который ошивался у нашего дома с гвоздиками?

– Денис меня любил! – кричу я, захлёбываясь словами от возмущения. – Он смотрел на меня, как на богиню! Мы могли бы уехать, жить скромно, но счастливо. Без миллионов и без унижений!

– Твой маргинал Денис спился бы через пять лет, а ты стирала бы его носки в вонючей хрущевке и считала копейки до зарплаты, – жестко чеканит отец. – Я спас тебя от нищеты. Я дал тебе жизнь королевы. Дом, прислуга, курорты, шмотки... Ты ни дня в своей жизни не работала! И вот твоя благодарность?

– Благодарность?! – Я хватаю подушку и швыряю её в стену. – За что? За то, что я двадцать лет была удобной мебелью? За то, что рожала детей от мужчины, который, засыпая со мной, думал о другой? Ты знал про ту женщину... Знал, и всё равно выдал меня замуж, как средневековый феодал!

– Я думал, ты умнее, Агата.

Отец подходит к окну и смотрит на улицу, сцепив руки за спиной.

– Он бы никогда не ушёл от тебя, если бы ты ценила его, поддерживала и оберегала. Твоя задача была – улыбаться, и создавать ему имидж хорошего семьянина. Видимо, дело не столько в другой женщине. Он устал от тебя.

– Устал? – шепчу я, не веря своим ушам. – То есть ты сейчас сбрасываешь свою вину на меня. Ты считаешь нормальным сводить людей, как подходящих друг другу собак одной породы? У него взрослый сын, папа!

– И в этом тоже твоя вина! – грозно рыкает отец. – Почему ты не смогла родить ему наследника? Пока он приносил деньги в этот дом, пока он обеспечивал вашу семью, он мог хоть двадцать детей от восемнадцати разных женщин завести! Ты жила в раю, который он построил. Твоей единственной работой было – держать лицо и беречь семью. Быть мудрой. Слепой. Глухой. Немой, когда надо!

Он наклоняется ко мне, и его лицо искажает гримаса брезгливости.

– А ты? Ты решила поиграть в гордость? Устроила истерику, вываляла наше имя в грязи... Ты не справилась, Агата. Ты начала качать права там, где нужно было промолчать и перетерпеть.

Отец выпрямляется и смотрит на меня уже без гнева. С холодным, уничтожающим разочарованием. Так смотрят на кошку, нагадившую на ковёр.

– Ты упустила мужа. Ты провалила единственную задачу, которая у тебя была, – чеканит он, подходя к двери. – Роман благороден, он оставляет тебе содержание. А я... я займусь минимизацией ущерба.

Он идёт к двери, но напоследок оборачивается:

– Приведи себя в порядок. Умойся. Завтра приедут юристы. Если ты устроишь ещё хоть одну сцену или попытаешься судиться с Романом, позоря нашу фамилию... я лично оформлю над тобой опекунство через психиатров. Поверь, связей у меня хватит.

– Кто она? – вырывается у меня прежде, чем я подумать об этом. – Скажи мне...

Отец смотрит на меня с недоумением.

– Кто та девушка, которая родила сына? Дочь учительницы, ты сказал.

– Я не знаю, где она и что с ней. Будто мне нечем заняться, – отец кривит губы.

У них с мамой похожая мимика в моменты лжи, точно «муж и жена – одна сатана». – Я бы на твоём месте лучше занялся подготовкой к встрече с юристами.

Хлопает дверь, и я в изнеможении откидываюсь на подушку. Может быть, отец, и правда, ничего не знает. Только пытать его бесполезно – это понятно.

Но я смогу сама найти информацию.

18.

Я лежу так минуту. Может, две. Пока шум мотора родительского «Мерседеса» не растворяется в уличной тишине.

Потом резко сажусь. Голова плывёт, как после карусели, но внутри вдруг рождается странное, холодное спокойствие.

Злость и жажда действия всегда действуют лучше успокоительного. Я сейчас понимаю, почему отчаявшиеся женщины бегут к гадалкам, астрологам, шаманам — не потому что верят, а потому что невыносимо просто лежать и смотреть, как твоя жизнь утекает сквозь пальцы. Нужно двигаться, чтобы не сходить с ума. Занимать себя чем-то. И ты рад, когда кто-то велит тебе жечь свечи, читать мантры или варить зелья из жабьих лапок...

Я придумала себе занятие сама. Я буду распутывать клубок лжи, который душил меня двадцать лет.

Когда появляется цель — даже такая безумная, как найти любовницу мужа по школьному альбому, становится легче дышать.

Кто она? «Студентка». «Дочь учительницы».

Отец проговорился. Или просто не посчитал нужным скрывать детали от такой никчемной дочери, как я.

Выскальзываю из кровати, бегу в ванную и включаю воду на полную мощность. Пусть думают, что я в душе смываю свой позор. А сама на цыпочках направляюсь в кабинет Романа, мысленно благодаря себя за то, что когда-то уступила и позволила ему устроить берлогу прямо напротив спальни.

Я-то хотела сделать там детскую... Идиотка, спорила с ним ещё!

Прислушиваюсь – тишина. Где-то внизу напевает Ксения, у неё хороший голос. А вот Романа не слышно. Наверное, уехал с родителями решать важные вопросы раздела имущества.

Тихо поворачиваю ручку и вздрагиваю, когда замок клацает слишком громко в гулкой тишине коридора.

Ещё раз обернувшись, как воришка-дилетант, убеждаюсь, что никого нет, и юркаю внутрь. Тихо прикрываю дверь и с облегчением прижимаюсь спиной к стене.

Сердце колотится, как у перепуганного воробья. Не дай бог Роман вернется. Как представлю его лицо, перекошенное злобой... оторопь берет.

В кабинете пахнет кожей, деревом и дорогим коньяком. На массивном дубовом столе идеальный порядок. Ни одной лишней бумажки, ни одной личной вещицы. Ежедневник лежит строго по центру, ручка — параллельно краю.

Ни фотографий с нашей свадьбы, ни изображений улыбающихся дочерей. Ничего, что отвлекало бы от работы.

Раньше мне нравилась его дисциплинированность, теперь я вижу в этом холодный расчет и бездушность.

На сейф я даже не смотрю. Я не знаю код. К тому же в таких железных ящиках хранят деньги и компромат, а не сантименты.

Сразу направляюсь к книжным шкафам и присаживаюсь на корточки перед нижней полкой.

Туда обычно сваливают то, что выбросить жалко, а ставить на видное место — не по статусу. Я Здесь хранятся ненужные грамоты, старые ежедневники, коробки с памятной мелочевкой.

И альбомы.

Я провожу пальцем по корешкам. 1998... 2000...Вряд ли дочь учительницы училась с ним за границей. Значит, школа.

Вытягиваю тяжелый том в бордовом переплете. Дрожащими пальцами листаю страницы школьного альбома, стараясь не отвлекаться на пожелания, украшенные сердечками, которые Роме от руки писали одноклассницы. Увидев надпись «Юля Микашина», замираю.