Лето 93-го

Глава 2

Смеялся я недолго. Смех кончился сам, как кончается бензин, — дёрнулся пару раз и затих.

— Ладно, — сказал я. — Хватит сидеть. Начнём с того, что есть в этом здании.

Подниматься пришлось в два приёма: сначала на колени, держась за батарею, потом на ноги, держась за парту. Ноги гудели. Обмотки промокли насквозь и холодили ступни.

— Медленно, — сказал я себе. — Комната за комнатой. Никуда не спешим.

Класс я обошёл первым.

Двенадцать парт в три ряда. Доска с полустёртой схемой перекрёстка — стрелочки, машинки, человечек на зебре. Проектор на тележке, накрытый пыльным чехлом. На стенах — плакаты с дорожными знаками. «Уступи дорогу». «Стоп». «Осторожно, олени». Над доской — большой плакат: улыбающаяся семья в машине, папа, мама и двое детей, все пристёгнуты, все сияют. Подпись: «Пристегнись — береги жизнь!»

Проверял парты по одной. Открывал крышку, заглядывал, закрывал. Через каждые три парты садился на стул и отдыхал.

— Ну, что тут у нас…

В первой — пусто. Во второй — огрызок карандаша. Забрал. В третьей — пусто. В четвёртой ластик, розовый, в форме сердечка, с надписью «Кэти + Брэд».

На учительском столе лежала стопка тестов, скреплённых скрепками. Снял две скрепки и сунул в наволочку. Ещё на столе стоял стаканчик с ручками. Чёрная, синяя, красная. Синяя не писала. Почиркал ей по тесту, подышал на шарик, почиркал ещё — без толку. Взял чёрную и красную.

В ящике стола нашлись ножницы. Обычные, канцелярские, с синими пластиковыми ручками. Пощёлкал ими в воздухе. Лезвия сходились туго, со скрипом.

— Хоть что-то.

Ещё в ящике лежали коробок спичек, одноразовая зажигалка и полмотка скотча. Зажигалку я сразу проверил. Колёсико чиркнуло — огонёк. Маленький, жёлтый, дрожащий.

Смотрел на этот огонёк, пока не обжёг палец.

— Огонь, — сказал я. — У нас есть огонь. Значит, будет и отбивная…

Живот отозвался таким бурчанием, что я испугался, не слышно ли его на улице.

— Тихо, — шикнул я сам на себя, будто это я урчал нарочно. — Потом. Сначала всё осмотрим.

На стене у двери висела карта. «Округ Нокс. Схема дорог». Приколота кнопками по углам, края загнулись от времени. Снимал её минут пять — кнопки сидели туго, пальцы соскальзывали. В конце концов поддел ножницами.

Расстелил на парте.

Вот Роузвуд. Вот Сороковое шоссе. Вот крошечный квадратик у поворота, подписанный от руки синей ручкой: «Мы здесь!» — кто-то из инструкторов постарался для учеников.

Взял красную ручку и обвёл квадратик. Подумал. Поставил рядом крестик.

— Мы здесь, — согласился я.

Кабинет был за стенкой.

Стол, стул, железный шкаф для документов, вешалка-стойка в углу. На вешалке висели три проволочные вешалки-плечики, пустые. На гвоздике у двери — связка из двух ключей на кольце с картонной биркой. На бирке: «Кабинет / склад».

Железный шкаф скрипел так, что я открывал каждый ящик по сантиметру, замирая после каждого рывка. Внутри — папки. Личные дела учеников. Бланки. Квитанции об оплате. Пролистал пару папок и закрыл. Бумага. Горы бумаги.

В нижнем ящике лежал сборник кроссвордов. Три первые страницы разгаданы, причём столица Австралии из шести букв вписана как «Сидней».

— Неправильно, — сказал я. — Канберра. Восемь букв, правда. Ну, значит, вопрос неправильный.

Ещё нашёлся ключ от машины. Один, без брелока, на потёртом кольце. Покрутил его. От какой машины? Учебной, наверное. А где учебная машина? На парковке пусто.

— Уехал на ней кто-то, — сказал я. — Уехал, а ключ запасной оставил.

Газета лежала на столе, под кружкой с засохшим кофе.

Сдвинул кружку. На газете остался коричневый круг. Правый верхний угол был оторван — неровно, наискосок, вместе с шапкой. Названия газеты не видно. Даты тоже не видно.

Заголовок был на месте. Крупный, жирный, на всю полосу.

«ОКРУГ НОКС ЗАКРЫТ НА КАРАНТИН».

Перечитал. Потом ещё раз.

Округ Нокс…

Роузвуд — это округ Нокс. Нас закрыли.

Под заголовком была фотография: военный грузовик поперёк дороги, солдат в каске машет рукой. Под фотографией — мелкий текст. Начал читать первую строку и остановился.

Руки тряслись. Буквы прыгали.

Читать дальше я не стал. Хватило. Голова и так гудела, как перегруженный трансформатор, и запихнуть в неё ещё хоть что-то не получалось.

— Карантин, — сказал я вслух.

Значит, вся наша улица. Весь Роузвуд. Весь округ.

Посмотрел на рваный край. Пытался понять, сколько пролежал в коме, и единственная бумажка, которая могла бы мне это сказать, была без даты.

— Ну и ладно, — пробормотал я. — Ну и ладно. Сколько бы ни пролежал — я тут. Сейчас.

Сложил газету вчетверо и сунул в наволочку, к тетради.

Пить хотелось так, что язык прилипал к нёбу и отлипал со звуком.

В углу коридора стоял кулер. Подошёл к нему, едва не бегом — насколько вообще можно назвать бегом шарканье с палкой. Пустая бутыль. Ни капли. Всё равно нажал на синий краник. Краник щёлкнул вхолостую.

— Ну конечно…

Нажал на красный. Тоже ничего.

Туалет был в конце коридора. Одна кабинка, раковина, зеркало. Окна нет. Темно, но дверь была открыта, и света из коридора хватало.

Кран над раковиной чихнул воздухом. Как дома.

Стоял и смотрел на унитаз.

— Бачок же, — сказал я.

Когда у меня дома сломался поплавок, я полдня возился с ним сам, потому что сантехник просил шестьдесят долларов за вызов. Тогда всё изучил. В бачке — та же вода, что и в кране. Чистая, водопроводная. Её туда набирает поплавок после каждого слива. А если никто не сливал…

— Значит, она там, — прошептал я. — Значит, она там…

Крышка бачка была керамическая, белая. Сначала я выкрутил кнопку слива — она сидела в хромированном кольце по центру крышки. Кольцо поддалось не сразу, пришлось провернуть его несколько раз пальцами, пока резьба наконец не отпустила. Вынул кнопку и отложил её в сторону.

Потом обхватил крышку обеими руками и потянул вверх. Она приподнялась на сантиметр и пошла обратно. Перехватил поудобнее, упёрся коленом в унитаз и потянул снова.

Пошла.

Поставил её на пол, к стене. Руки дрожали.

Вода. Полный бачок воды. Прозрачной, с ржавым налётом на стенках, но вода. Литров пять-шесть.

— Господи… — сказал я. — Господи, спасибо тебе.

Чем черпать? Огляделся. Ладонями — неудобно, половина прольётся. Кружка! Кружка с засохшим кофе в кабинете.

Сходил за ней — туда и обратно с отдыхом. Сполоснул кружку первой порцией прямо над унитазом. Зачерпнул ещё.

И пил.

Вода была холодная, с привкусом ржавчины и кофейной горечи со стенок кружки. Пил медленно, как учили в каком-то фильме про пустыню: глоток — пауза, глоток — пауза. Потому что если выпить залпом, меня вывернет, как утром у окна, и всё уйдёт в унитаз.

Две кружки. Третью я пил уже сидя на крышке унитаза, маленькими глотками, и чувствовал, как вода растекается по телу, по рукам, по ногам.

Посмеялся. Тихо.

Пункт третий — выполнен. На сегодня.

Осталась пара литров. На утро.

Крышку надо было вернуть на место. Чтобы вода не пылилась.

Поднял её с пола. Поднял до колен. До пояса. Ещё чуть-чуть…

Руки разжались сами.

Крышка выскользнула из пальцев, ударилась углом о край бачка и рухнула на кафель.

Грохот был такой, будто в туалете выстрелили из ружья. Звон, треск, эхо по пустому коридору — долгое, гулкое.

Стоял над ней и не дышал.

Эхо затихло. Тишина.

— Нет, — прошептал я. — Нет-нет-нет. Пожалуйста…

Тишина.

Где-то за стеной, далеко, каркнула ворона.

Выдохнул. Сел на пол рядом с половинками крышки. Сидел, обхватив колени.

Крышка раскололась ровно пополам. На изнанке одной половинки было выдавлено: «Гранит-Сантехника».

— Всё нормально, — сказал я. — Всё нормально. Никто не слышал.

А потом в классе что-то заскребло по стеклу.

Дошёл до двери, держась за стену, и выглянул из-за косяка.

За окном стоял человек.

Мужик в синем рабочем комбинезоне. Здоровый, широкий в плечах, с пивным пузом не хуже моего. На груди нашивка с именем — отсюда не разобрать. Он стоял вплотную к стеклу и скрёб по нему пальцами. Медленно. Сверху вниз. Ногти оставляли на стекле мутные полосы.

Лицо у него было серое. Глаза мутные, как у варёной рыбы. Нижняя губа отвисла, и с неё тянулась слюна.

Смотрел он на меня.

Прямо на меня.

Отпрянул за косяк. Сердце колотилось в горле так, что я его слышал.

Скр-р-р… Скр-р-р…

— Уходи, — прошептал я. — Уходи, пожалуйста. Тут ничего нет.

Скр-р-р…

Он не уходил.

Сидел я за косяком и думал.

Он будет скрести. Сколько? Час? До утра? А если он разобьёт стекло?

Скр-р-р… Тук. Он ударил ладонью. Стекло дрогнуло.

— Твою мать… — прошептал я. — Твою мать, твою мать…

Он ударил ещё. Стекло задрожало в раме.

Значит, так. Значит, надо…

Надо его убрать. Сейчас. Пока он один.

Посмотрел на свои руки. Они тряслись.

— Ты? — спросил я себя. — Ты его уберёшь? Ты крышку от бачка удержать не можешь.

Закрыл глаза. Вспомнил клетчатого в тюльпанах: как он перевалился через штакетник головой вниз и встать не мог.

Подоконник в классе — мне по пояс. Как штакетник.

— Ладно, — сказал я, открывая глаза. — Ладно. Так.

Если открыть окно… Он полезет. Он ляжет на подоконник животом. Перевалится наполовину. И застрянет — ноги снаружи, голова внутри.

И тогда я…

— Ножницами, — сказал я. — Сверху. Пока он там висит.

Тук! Стекло хрустнуло. По нему побежала тонкая трещина.

Встал.

До окна было шагов шесть.

Шёл их, держась за парты. Мужик в комбинезоне следил за мной мутными глазами и бил ладонью в стекло. Тук. Тук. Трещина ползла.

Вблизи я разглядел нашивку. «Дуэйн».

Дуэйн.

— Привет, Дуэйн, — сказал я. Голос был тонкий и чужой. — Ты тут чинил что-то, да? Комбинезон у тебя рабочий. Ты, наверное, хороший мужик был, Дуэйн…

Дуэйн ударил в стекло.

Встал я сбоку от окна, у стены, чтобы не стоять прямо перед ним. Протянул руку к шпингалету. Пальцы не слушались, соскальзывали.

— Ну… ну давай же…

Щёлк.

Схватился за ручку рамы и рванул вверх. Рама поехала со скрипом и встала в верхнем упоре. Проём — сантиметров семьдесят.

Дуэйн сунулся в проём сразу. Он навалился на подоконник грудью, потом животом — перевесился внутрь.

И застрял.

Ноги остались снаружи, болтались, скребли носками по стене. Голова и руки свисали, почти до пола. Пузо легло на подоконник, как мешок с цементом.

Он загребал руками воздух. Тянулся ко мне. Я был сбоку, в полуметре, и пальцы его не доставали — скребли по полу, по ножке парты.

Сработало. Чёрт возьми, сработало!

Поднял ножницы.

И ударил.

Ножницы вошли в шею сбоку. Неглубоко, сантиметра на два. Выдернул их — они вышли с чмокающим звуком. Из раны потекло тёмное, густое, как варенье из перевёрнутой банки.

Дуэйн даже не дёрнулся. Продолжал тянуться ко мне.

Ударил ещё. В шею. И ещё. И ещё.

Шея у Дуэйна превращалась в месиво. А он загребал руками и хрипел. Как ни в чём не бывало.

Руки у меня уже горели. Пальцы, сжимавшие ножницы, свело судорогой. Ударил в спину — ножницы ткнулись в комбинезон и соскользнули. Ударил в плечо — то же самое. Ткань толстая, рабочая.

Дуэйн повернул голову. Медленно. Посмотрел на меня снизу вверх мутным глазом.

И я ударил в глаз.

Ножницы вошли легко. Глубоко, по самые ручки.

Дуэйн замер.

Его руки обвисли. Голова мотнулась и повисла. Хрип оборвался на середине.

Выдернул ножницы. Отступил на шаг. Ещё на шаг. Упёрся спиной в парту.

Дуэйн висел на подоконнике, неподвижно. Головой вниз, руки до пола. С его лица капало на линолеум.

— В голову, — сказал я вслух. — Только в голову. Как в кино…

Ножницы выпали из пальцев и звякнули об пол. Пальцы так и остались скрюченными, будто всё ещё сжимали ручки. Попробовал их разогнуть — не получалось. Свело.

Меня затрясло.

Сначала руки. Потом колени. Потом всё тело — мелко, часто, затрясло как от холода. Сполз по парте на пол и сидел, глядя на Дуэйна.

Убил я человека.

Нет. Он был… Он уже был…

Меня скрутило. Желудок подпрыгнул, и я согнулся над полом. Пусто. Вода из бачка осталась на месте, но меня всё равно выворачивало — пустыми спазмами, с хрипом, раз, другой, третий.

— Он был мёртвый, — хрипел я между спазмами. — Он уже был мёртвый. Ты видел шею. Ты видел. Ему было не больно. Он был мёртвый, мёртвый, мёртвый…

Спазмы кончились. Вытер рот рукавом футболки.

Поднялся. Выглянул в окно — из-за спины Дуэйна, через его плечо, вытянув шею.

По парковке шёл ещё один.

Медленно, вперевалку, со стороны шоссе. Парень, молодой, в кожаной куртке и джинсах.

Метров тридцать.

Ножницы. Где ножницы?

Поднял их с пола. Лезвия разошлись крест-накрест — погнулись о глаз Дуэйна или о его ремень, когда я промахнулся. Попробовал свести их — не сходились. Ткнуть ими ещё можно. Наверное. Если хватит сил.

А сил не было. Руки висели, как варёные.

Закрыть окно? Дуэйн лежит на подоконнике. Рама не опустится.

Двадцать метров.

Думай. Думай, страховщик хренов. Ты восемь лет искал в договорах подвох. Ищи.

Что у меня есть? Ножницы погнуты. Палка от швабры — лёгкая, ею только тыкать. Ключи. Кроссворды…

Крышка бачка.

Две половинки керамической крышки. Тяжёлые, с острым краем на разломе.

— Да, — выдохнул я. — Да!

Бросился в коридор — насколько может броситься человек, которого шатает. Держась за стену. До туалета. Половинка крышки лежала у унитаза. Поднял её двумя руками. Тяжёлая. Килограмма два, может, три. Руки сразу затряслись.

Назад по коридору. Медленно, медленно, медленно…

Когда я вернулся в класс, парень в кожаной куртке уже был у окна.

Он полез сразу, не задерживаясь. Навалился на Дуэйна сзади, всем весом, как на ступеньку.

И Дуэйн поехал.

Сто двадцать килограммов сползли с подоконника внутрь и рухнули на пол с таким звуком, будто уронили шкаф. А парень в кожаной куртке, лишившись опоры, перевалился через пустой подоконник следом. Головой вниз. Прямо на спину Дуэйну, а с неё — на пол, к моим ногам.

Хруст. Он ударился головой о линолеум.

И начал вставать.

Медленно. Загребая руками, подтягивая колени, заваливаясь на бок.

Стоял над ним с половинкой крышки в руках.

Поднял крышку над головой. Руки дрожали так, что она ходила ходуном. Не удержал бы её и пяти секунд.

И отпустил.

Крышка рухнула ему на затылок. Глухо, тяжело. Он ткнулся лицом в пол.

И снова начал подниматься.

— Да ну нахрен!..

Наклонился, подхватил крышку. Поднял. Уронил. Снова. Снова. На затылок, в одно и то же место. Не бил — сил бить у меня не было. Поднимал и ронял, поднимал и ронял. Острый край раскола входил всё глубже.

На шестой или седьмой раз парень перестал шевелиться.

Хотел уронить крышку ещё раз, на всякий случай. Поднял, но руки отказали совсем, и крышка выпала из пальцев, скатилась на пол.

Сел рядом. Прямо на линолеум. Рядом с ним.

Дышал.

Перед глазами плыли красные круги.

Подполз к стене под окном, сел так, чтобы меня не было видно с парковки.

— Считаем, — прошептал я. — Если до пятисот никто не придёт...

Почему до пятисот? Не знаю. Пятьсот — это минут восемь. Восемь минут — это достаточно, чтобы дойти сюда от шоссе медленным шагом. Наверное.

— Раз. Два. Три…

Считал шёпотом, губами, почти беззвучно. И слушал.

— Сорок один. Сорок два…

Ветер шуршал чем-то на парковке. Обёрткой. Пакетом.

— Девяносто… девяносто один…

Где-то на шоссе что-то стукнуло. Замер. Перестал считать.

— Девяносто два. Девяносто три…

На сто шестидесяти у меня затекла нога. Тишина.

— Сто шестьдесят один…

На двухста я начал сбиваться. Двести четыре, двести пять, двести… шесть? Или я уже говорил двести шесть?

— Двести семь, — решил я. — Пусть будет двести семь.

Сколько я так просидел — не знаю. Стемнело ещё сильнее. Муха под потолком затихла.

Смотрел на парня в кожаной куртке.

На его ноги.

На ногах у него были кроссовки. Белые, высокие, на липучках. Грязные, в засохшей глине, но целые. Совсем целые.

— Прости, — сказал я ему. — Тебе уже всё равно, а мне надо.

Липучки отклеились с треском. Стянул первую кроссовку. Пятка застряла, я тянул и тянул, пока она не соскочила, и я чуть не упал на спину. Вторая пошла легче.

Носки на нём были — длинные, шерстяные, серые. Снял и их. Отвернувшись. Стараясь не смотреть на его ступни.

Размотал свои обмотки. Ступни — красные, с порезами, с налипшей грязью. Вытер их краем простыни, как мог. Натянул носки. Тёплые. Господи, какие тёплые.

Кроссовки оказались на размер меньше. Вбил ногу в первую — пальцы упёрлись в носок. Поджал пальцы. Застегнул липучку. Вторая.

Куртку я тоже снял. На это ушло минут двадцать. Он был тяжёлый, его руки гнулись плохо, а мои держали ещё хуже. Тянул за рукав, отдыхал, переворачивал его на бок, отдыхал, тянул второй рукав. Кожа была старая, с трещинами на локтях. Но плотная. Тёплая.

Джинсы я пытался снять полчаса. Расстегнул ремень, пуговицу, молнию. Тянул за штанины. Джинсы ползли по сантиметру и застревали на бёдрах.

В конце концов я сел рядом и понял, что больше не могу. Совсем. Руки лежали на коленях и дрожали сами по себе.

— Ладно, — сказал я. — Хрен с ними. Мои штаны тоже штаны.

Окно надо было закрыть. Холод тянул в класс по полу, и запах.

Подоконник теперь был пустой. Дотянулся до рамы, держась за парту, и потянул её вниз. Рама шла туго, со скрипом, рывками. Повис на ней всем весом, и она наконец опустилась. Шпингалет щёлкнул.

Трещина на стекле, оставленная Дуэйном, тянулась от угла до середины. Но стекло держалось.

Постоял, держась за раму, и посмотрел на парковку. Пусто. Серые сумерки. Гэри на щите показывал мне большой палец.

Собрал всё, что разложил на парте. Ручки, карандаш, ластик, скрепки, ножницы — погнутые, но пусть будут. Спички, зажигалку, скотч. Кроссворды. Карту. Сунул в наволочку. Половинку крышки, ту, что в крови, оставил на полу.

Вышел из класса и закрыл за собой дверь.

Кабинет запирался изнутри. Ключом с бирки «Кабинет / склад». Повернул ключ два раза и подёргал ручку.

Заперто.

Окно в кабинете было маленькое, высоко, под самым потолком, с решёткой снаружи. Через такое не пролезет никто.

Сел на пол, привалился спиной к шкафу и долго смотрел на запертую дверь.

Посидел так, пока не перестали дрожать губы. Потом достал из наволочки карту, расстелил на полу под окошком, где ещё был свет, и придавил углы ключами и кроссвордами.

— Так, — сказал я. — Пока светло.

Вот автошкола. Крестик. Вот Сороковое шоссе — уходит на юг, мимо полей. Дальше, через полторы клетки на карте, — развилка. Налево — к озеру, к тому самому, куда мы с Доном ездили обгорать. Направо — грунтовка, на которой нарисованы три крошечных квадратика. Фермы.

— Где мало домов, там мало этих, — пробормотал я. — Три фермы — это три дома. Наверное.

А где фермы, там колодцы. Там погреба. Там куры, в конце концов, если их не съели.

Провёл пальцем от крестика до развилки. Полторы клетки. В клетке, судя по масштабу внизу, миля. Полторы мили.

Сегодня я прошёл от дома до автошколы километр с хвостиком. За полдня. С падением в лужу.

— Полторы мили, — сказал я. — Это ж… это полтора сегодняшних дня. Если ноги не откажут.

Пауза.

— Ноги откажут, — честно сказал я сам себе. — Значит, два дня. С ночёвкой где-то посередине.

Взял красную ручку и нарисовал от крестика стрелку. Стрелка вышла кривая.

— Пункт первый на завтра: воду из бачка с собой. Во что? — я огляделся. — Кружка. Кружка не закрывается. Ладно, потом придумаю. Пункт второй: юг, до развилки. Пункт третий… третий…

Третий я не придумал. Голова отказалась.

— Утром, — сказал я. — Третий утром.

Живот заурчал. Громко, требовательно.

— Да помню я, помню, — пробормотал я.

Отбивная.

Достал её из наволочки. Развернул плёнку. Понюхал. Пахло уже сильнее, чем утром. Мясо потемнело по краям. Но пахло ещё мясом.

Жарить. На чём?

Огонь у меня есть. Спички, зажигалка. Бумаги — целый шкаф.

Только на бумаге мясо не пожаришь. Это я знал по пятничным барбекю: бумага вспыхивает и тут же гаснет, жара от неё — как от свечки. Мясо жарят на углях.

— Дерево, — сказал я. — Где тут дерево?

Шкаф — железный. Вешалка-стойка — железная. Парты в классе — пластик на железных ногах, да и в класс я не пойду.

Стол.

Письменный стол в кабинете был старый, тяжёлый, из тёмного дерева, покрытый лаком. Три ящика справа. Ящики я ещё не открывал.