Непокорная

Но по вечерам, когда улица затихала, она ловила себя на том, что

стоит у окна. Не смотрит — ждёт. И каждый раз, когда за липами

мелькали фары, у неё что-то обрывалось внутри, и она злилась на

себя за это обрывание.

Он не приходил. И это должно было радовать её. Но вместо радости

была смутная, колкая пустота, с которой она не знала, что делать.

На четвёртый вечер Дейли не выдержала. Надела лёгкую куртку, хотя было тепло, и пошла в город — просто чтобы не сидеть у окна, как дура. Она гуляла по набережной, смотрела, как вода несёт

отражения фонарей, и почти поверила, что ей всё равно.

А потом увидела его.

12

Мартин стоял у перил набережной, спиной к ней, и смотрел на воду.

На нём была та же тёмная футболка, и в вечернем свете он казался

чужим, незнакомым — не тем человеком, что следил за ней у

калитки, а просто мужчиной, который пришёл сюда постоять один.

Дейли хотела пройти мимо. Ноги сами замедлили шаг.

Он обернулся — не потому, что услышал её, а просто так, на звук

города, — и увидел её. И замер.

Они стояли друг напротив друга, и между ними текли секунды, тяжёлые, как вода в реке.

— Вы меня преследуете? — спросила она наконец, но без прежней

резкости.

— Нет, — сказал он. — Просто пришёл сюда. Клянусь, я не знал, что

вы будете здесь.

— Верится с трудом.

— А вы проверьте. — Он развёл руки. — Я не слежу. Я учусь.

— Чему?

— Ждать.

Дейли усмехнулась и подошла ближе, встала у перил в двух шагах от

него, глядя на воду.

— Плохо у вас получается, — сказала она.

— Знаю.

Они замолчали. Вода шумела о гранит, где-то играла музыка из

открытого кафе, и в этом шуме было что-то обезоруживающее — как

будто город взял паузу вместе с ними.

— Я прочитал вашу прошлую книгу, — сказал Мартин вдруг.

Она резко повернула голову.

— Зачем?

— Чтобы узнать вас. Не через справки. По-настоящему.

— И что узнали?

— Что вы умеете писать о людях так, будто заглядываете им под

кожу. И что сама вы, наверное, очень хорошо умеете скрываться. В

ваших героях вас много, но вы прячетесь за ними, как за чужими

лицами.

Дейли смотрела на него, и внутри у неё всё сжималось — потому что

он попал. Попал точнее, чем хотелось бы.

— Это очень личное, — сказала она тихо. — То, что вы читали.

— Я знаю. Поэтому и говорю.

13

Она отвернулась к воде. Сердце стучало где-то в горле, и она

ненавидела себя за то, что стоит здесь, рядом с ним, и не уходит.

— Почему вы не можете оставить меня в покое? — спросила она.

— Потому что вы — единственное, что кажется мне настоящим за

последний год.

— Это красиво сказано. Но я не поверю.

— И не надо. Я не прошу верить. Я прошу только не вычёркивать

меня.

Дейли долго молчала. Потом подняла глаза, посмотрела ему в лицо

— впервые за весь разговор, не отводя взгляда.

— Я ничего вам не обещаю, — сказала она.

— Мне и не нужно обещаний.

Она кивнула, как будто что-то для себя решила, и снова уставилась

на воду. Они простояли так до темноты, не касаясь друг друга, —

двое чужих людей у реки, которым вдруг стало некуда спешить.

Мартин не знал, что это — победа или её начало. Но когда Дейли

наконец повернулась, чтобы уйти, она на секунду задержала на нём

взгляд — дольше, чем требовалось, — и в этой задержке было что-

то, от чего у него внутри всё перевернулось.

— Спокойной ночи, Мартин, — сказала она.

И пошла по набережной, не оглядываясь.

Он так и стоял, глядя ей вслед, пока её силуэт не растворился в огнях.

И впервые за долгое время улыбнулся — не азартно, не победно, а

так, как улыбаются, когда понимают, что всё только начинается.

Она назвала его по имени.

Он не говорил ей его. Значит, она сама навела о нём справки.

Мартин откинул голову к небу и рассмеялся — тихо, в темноту, над

собой. Игра, кажется, шла в обе стороны.

После той ночи на набережной Мартин долго не мог уснуть. Он

лежал и повторял про себя её «спокойной ночи, Мартин» — как

будто в этих двух словах было больше, чем во всех его прежних

победах. Она произнесла его имя не с вызовом, не с издёвкой, а

спокойно, по-домашнему, как произносят имя человека, с которым

уже не хочется воевать.

Утром он поступил так, как не поступал никогда: поехал в книжный

на другом конце города, купил её прошлую книгу в бумаге и всю

дорогу обратно держал её на пассажирском сиденье, как держат

что-то живое.

14

В кафе «У Лоры» он вошёл в середине дня. Дейли сидела за своим

столиком у окна, перед ней стоял стакан с мятной трубочкой и

лежал раскрытый блокнот. Она не подняла глаз, пока он не поставил

книгу на стол.

Тогда она подняла.

— Что это?

— Ваша книга. Я её прочитал. Хочу автограф.

Дейли перевела взгляд с книги на него, потом обратно. Уголок её

рта дрогнул.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

— Это самая странная попытка подката из всех, что я видела.

— Я не подкатываю. Я читатель.

Она фыркнула, но книгу взяла. Повертела в руках, открыла

титульный лист, как будто проверяла, настоящая ли.

— И что вам больше всего понравилось? — спросила она, не

поднимая глаз, и в голосе её впервые прорезалось любопытство.

Мартин сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Глава, где героиня остаётся одна в доме у моря. Там она

разговаривает с чайкой. Это смешно и жутко одновременно.

Дейли подняла голову. Теперь она смотрела на него по-другому —

внимательно, как смотрят на человека, который неожиданно

прочитал не обложку, а текст.

— Вы правда читали.

— От корки до корки.

Она помолчала, потом достала ручку из сумки, раскрыла книгу на

титуле и вывела что-то быстро, наклонно. Захлопнула и подвинула

ему.

— Держите. И больше не покупайте мои книги ради подката.

Мартин открыл. На титуле её почерком было написано: «Тому, кто

умеет ждать. Дейли».

Он поднял на неё глаза, и она смотрела на него прямо, не улыбаясь, но и не хмурясь.

— Значит, вы верите, что я умею, — сказал он.

— Я верю, что вы стараетесь. Это разные вещи.

— И на том спасибо.

Она покачала головой и вернулась к блокноту, но ручка её не

двигалась — она просто держала её, глядя в страницу. Мартин

15

видел, что она не пишет, а думает о нём, сидящем напротив, и от

этого в груди у него разливалось что-то тёплое и наглое

одновременно.

— Можно я останусь? — спросил он. — Молча. Я не буду мешать.

— Вы уже мешаете.

— Тогда уйду.

Он начал подниматься, и она — быстро, не успев себя остановить, —

сказала:

— Сядьте.

Мартин опустился обратно. Она не смотрела на него, но щёки её

чуть порозовели, и она стала что-то яростно писать в блокноте, как

будто хотела доказать ему и себе, что ей всё равно.

ГЛАВА 4

Он сидел и молчал. Смотрел на её склонённую голову, на прядь, упавшую на щёку, на то, как она покусывает колпачок ручки, — и

понимал, что счастлив так, как не был счастлив очень давно. Не от

победы. От того, что она позволила ему остаться.

Так прошло около часа. Дейли писала, зачёркивала, снова писала.

Мартин пил остывший эспрессо и не произнёс ни слова. И в этом

молчании между ними росло что-то, чему ещё не было названия.

Потом она закрыла блокнот и посмотрела на него.

— Всё, я иду домой.

— Я провожу.

— Не нужно.

— Я не прикасаюсь, не болтаю. Просто иду в двух шагах. Это не

преступление.

Дейли вздохнула, собрала вещи и вышла. Он вышел следом.

Они шли по Кленовой, и между ними было ровно два шага

расстояния — достаточно, чтобы это не было «вместе», и достаточно

близко, чтобы весь район видел их вдвоём. Дейли смотрела вперёд, но Мартин заметил, что она не надела наушник, хотя достала его из

сумки и держала в руке.

У калитки она остановилась.

— Дальше не надо, — сказала она, не оборачиваясь.

— Хорошо.

Она помедлила, потом всё же обернулась.

— Спасибо за книгу. И за то, что молчали. Это было… неожиданно.

16

— Для меня тоже.

Она слабо улыбнулась — впервые без колкости, просто устало, по-

человечески, — и скрылась за зелёной дверью.

Мартин постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, потом сунул

книгу под мышку и пошёл прочь, насвистывая.

Он не знал, что в этом самом доме, в глубине ящика стола, у Дейли

уже неделю лежало распечатанное досье на него: имя, фамилия, должность отца, фотографии с городских мероприятий, которые она

находила по ночам, когда не могла уснуть. Она тоже наводила

справки. И от этого ей было не по себе куда больше, чем от его

слежки.

Ведь следить за человеком — это одно. А искать его в новостях по

ночам, боясь, что он окажется не тем, кем кажется, — совсем другое.

Дейли закрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной и медленно

сползла на пол. Сердце колотилось. Она понимала, что всё зашло

слишком далеко, — и одновременно не хотела, чтобы это

заканчивалось.

Следующие дни Дейли жила так, будто шла по канату, натянутому

между двумя жизнями. Днём она была писательницей: садилась за

ноутбук, заставляла героиню принимать решения, которые сама не

решалась принять, и к вечеру валилась с ног от той странной

усталости, какую даёт только честная работа. А по вечерам она

становилась кем-то другим — женщиной, которая ждёт шагов за

окном, прислушивается к шороху шин и ненавидит себя за это

ожидание.

Мартин не приходил. После того часа в кафе он снова исчез, и

теперь это молчание действовало на неё сильнее, чем все его

прежние появления. Она поймала себя на том, что каждый день

находит повод пройти мимо «У Лоры», хотя дорога к дому шла в

другую сторону. Она даже дважды садилась за тот самый столик у

окна, нарочно спиной к двери, чтобы не видеть, входит он или нет,

— и оба раза уходила раньше, чем допивала кофе.

На пятый день она не выдержала и поехала в центр — туда, где, по

её распечаткам, находилась отцовская приёмная. Она сказала себе, что это исследование: ей нужен материал, город, фактура для книги.

Но, стоя на другой стороне улицы и глядя на высокое здание из

стекла и камня, она понимала, что врёт себе. Она пришла не за

материалом.

17

Она пришла увидеть его.

Мартин вышел из дверей около четырёх. Не один — с ним был

пожилой мужчина в дорогом костюме, который что-то говорил ему, размахивая рукой, а Мартин слушал, кивал и смотрел в телефон.

Дейли отступила за угол, сердце ухнуло вниз. Он был другим здесь

— собранным, деловым, в рубашке с закатанными рукавами, с

лицом человека, который привык, что его ждут. Она не узнавала в

нём того, кто сидел напротив неё в кафе и молчал целый час.

И всё же это был он.

Она смотрела, как он прощается с мужчиной, как садится в машину

— не в ту чёрную, а в другую, с водителем, — и как машина

выезжает со двора. Дейли стояла за углом, прижав ладонь к стене, и

чувствовала себя воровкой, которую вот-вот поймают.

Она не знала, зачем ей это. Знала только, что ей нужно было

убедиться: он настоящий, он существует в этом чужом, глянцевом

мире, где всё решают фамилии и должности. И теперь, убедившись, она испугалась ещё сильнее. Потому что пропасть между ними стала

не меньше, а больше — она вдруг увидела её во весь рост.

В тот вечер Мартин позвонил ей.

Она вздрогнула, увидев незнакомый номер, но трубку взяла —

слишком быстро, чтобы успеть себя остановить.

— Алло.

— Это Мартин.

— Я знаю.

— Знаете, — повторил он, и в голосе его послышалась улыбка. —

Значит, номер мой у вас есть.

— Вы сами позвонили. Номер определился.

— А вы ответили.

Дейли замолчала, прижав трубку к уху. За окном темнело, и липа

шумела под ветром, который принёс откуда-то запах

приближающейся грозы.

— Зачем вы звоните? — спросила она наконец.

— Потому что не пришёл сегодня. Хотел, чтобы вы знали: я держу

слово. Учусь ждать.

— Тогда зачем звоните?

Она пришла к реке без четверти семь, хотя обещала себе опоздать.

Гроза так и не разразилась: весь день небо висело над городом

тяжёлое, сизое, как натянутая простыня, и к вечеру воздух стал

18

плотным, липким, пропитанным электричеством. Дейли стояла у

перил, смотрела на воду и сжимала в кармане лёгкой куртки

телефон, как будто он мог дать ей смелости.

Мартин ждал её на том же месте, где они встретились в прошлый

раз. Он пришёл раньше — конечно, пришёл, — и стоял, опершись

спиной о гранитный парапет, скрестив руки. Увидев её, не двинулся

с места, только выпрямился медленно, и что-то в этом спокойствии

— в том, как он не бросился навстречу, а дал ей подойти самой, —

вдруг успокоило её сильнее любых слов.

— Вы не умеете опаздывать, — сказал он вместо приветствия.

— Я и не пыталась.

— Значит, вам тоже не терпелось.

Дейли не ответила. Встала рядом, положила ладони на нагретый за

день гранит и уставилась на тёмную воду. Река пахла тиной и летней

грозой, и где-то над дальним берегом, за крышами, беззвучно

вспыхивала молния.

— Почему вы пришли? — спросил Мартин.

— Сама не знаю.

— Врёте.

— Возможно.

Он хмыкнул и замолчал. Они стояли плечом к плечу, не касаясь, и

между ними снова текло то странное молчание, в котором было

больше слов, чем в любом разговоре. Дейли чувствовала его

присутствие всем телом — жар, исходивший от него, запах, едва

уловимый, не парфюм, а что-то свежее, как будто он только что

умылся холодной водой.

— Я весь день думал, о чём буду с вами говорить, — сказал он. — И

понял, что не хочу говорить. Хочу просто, чтобы вы были рядом.

— Это очень удобная позиция. Ничего не обещать и ничего не

требовать.

— А вы требуйте.

Она повернула голову и посмотрела на него. В сумерках его лицо

казалось вырезанным из тени — острые скулы, тёмные глаза, в

которых отражались далёкие огни набережной.

— Требую правду, — сказала она. — Кто вы такой, Мартин? Только

не «сын главы города». Кто вы на самом деле?

19

Он долго смотрел на неё, и Дейли видела, как в его глазах что-то

движется — не игра, не расчёт, а усилие, с которым человек решает, открыться или отступить.

— Я человек, который очень давно перестал понимать, чего хочет, —

сказал он медленно. — У меня есть всё, что должно делать человека

счастливым. И от всего этого меня тошнит. Я просыпаюсь утром и не

знаю, зачем. Я иду на встречи, подписываю бумаги, улыбаюсь

людям, которых презираю. И так день за днём. А потом я увидел вас

на крыльце — и впервые за годы мне захотелось не убежать.

Дейли сглотнула. В горле стало сухо.

— Это не любовь, — сказала она тихо. — Это вы устали от своей

жизни, а я подвернулась.

— Может быть, — согласился он. — Может, и так. Но я не хочу

проверять.

— Почему?

— Потому что учиться трудно, — сказал он тихо. — Я сдаюсь по чуть-

чуть. Но честно.

Она не знала, что ответить. В горле стоял ком, и было до слёз

досадно, что один его голос — просто голос в трубке — выбивает из

неё всю её выдержку.

— Я видела вас сегодня, — сказала она вдруг.

Тишина в трубке стала плотной.

— Где?

— У приёмной. Я проходила мимо.

— Проходили мимо, — медленно повторил он. — Дейли, вы же

знаете, что это не «мимо».

— Может быть.

— Значит, мы оба теперь друг за другом следим. Это уже не

односторонняя игра.

Она рассмеялась — коротко, нервно, сама не ожидая от себя этого

смеха.

— Похоже на то, — сказала она.

— Тогда, может, перестанем играть? — спросил он. — Просто

встретимся. Не случайно. По-настоящему. Вы и я.

Дейли закрыла глаза. Сердце колотилось так, что она слышала его в

тишине комнаты. Она знала, что должна отказаться. Должна. Но

вместо этого услышала свой голос:

— Завтра. В семь. У реки.

20

— Я приду, — сказал он. — Раньше приду.

— Не надо раньше. Я не люблю, когда меня ждут.

— А я люблю ждать вас. Привыкайте.

Он отключился первым. Дейли ещё долго сидела с телефоном в руке, глядя на погасший экран, и улыбалась в темноту, сама не понимая, что делает.

За окном ударил первый дальний гром. Гроза шла на город —

медленно, тяжело, как всё, что назревало между ними этим летом.

— Потому что мне страшно, что это окажется правдой. И тогда я

снова останусь в той пустоте.

Она молчала. Молния вспыхнула ближе, и через несколько секунд

гром прокатился по небу — низкий, ворчливый, как недовольный

зверь. Ветер рванул с реки, поднял её волосы, бросил прядь на лицо.

Дейли убрала её рукой, не отводя от него глаз.

— Вы знаете, что со мной очень трудно, — сказала она.

— Знаю.

— И что я не умею доверять.

— Знаю.

— И что после Тима я вообще никого к себе не подпущу.

Мартин шагнул ближе. Медленно, давая ей время отступить. Она не

отступила.

— Я не прошу подпускать, — сказал он, и голос его стал ниже. — Я

прошу только не отворачиваться.

Он поднял руку и осторожно, одними кончиками пальцев, убрал

прядь с её щеки. Дейли замерла. Его пальцы были тёплыми, сухими, и от этого лёгкого касания по всему её телу прошла дрожь — как от

молнии, вспыхнувшей над рекой.

— Можно? — спросил он шёпотом.

Она не спросила, что именно «можно». Просто кивнула.

И тогда он наклонился и поцеловал её.

Это был не тот поцелуй, которого она ждала, — не наглый, не

требовательный. Он поцеловал её осторожно, едва коснувшись

губами, как будто боялся, что она растает или убежит. Дейли стояла, не дыша, и сердце её колотилось где-то в горле, и в голове было

пусто и шумно, как после удара грома.

Он отстранился первым. Посмотрел ей в глаза, всё ещё держа

ладонь у её щеки.

— Скажи, что я всё испортил, — прошептал он.

21

— Не скажу, — ответила она, сама не узнавая свой голос.

Он снова её поцеловал — на этот раз глубже, увереннее, и она

ответила, не раздумывая, как будто тело её давно уже всё решило за

неё, пока разум спорил сам с собой.

Хлынул дождь.

Он обрушился на набережную разом, стеной, тёплый и яростный, как будто небо наконец прорвало. Дейли вздрогнула, Мартин

рассмеялся, не отрываясь от неё, и накрыл её голову ладонями, притянул к себе ближе. Они целовались под дождём, мокрые

насквозь в одну минуту, и вода стекала по их лицам, смешиваясь, и

Дейли чувствовала, как где-то внутри неё рушится стена, которую

она строила неделями.

— Пойдём, — выдохнул он ей в губы. — Ты промокнешь.

— Уже промокла, — засмеялась она, и смех этот был свободным, лёгким, каким не был давно.

Он схватил её за руку, и они побежали по набережной сквозь ливень, как дети, мимо мокрых фонарей и луж, в которых дрожали огни.

Дейли бежала, задыхаясь от смеха, не чувствуя ног, и думала только

об одном: вот так, наверное, и начинается то, чего нельзя повернуть

назад.

ГЛАВА 5

Они добежали до конца набережной, где под старым каштаном, раскинувшим мокрые лапы, стояла его машина. Мартин распахнул

дверцу, почти втолкнул её внутрь, обежал капот и сел за руль, отряхиваясь по-собачьи. В салоне разом стало тесно и душно от их

мокрой одежды, от дыхания, от запаха дождя, который они

принесли с собой.

— Вот теперь я точно выгляжу как бездомная, — сказала Дейли, глядя на свои прилипшие к ногам джинсы.

— Выглядишь как женщина, которая только что целовалась под

ливнем, — ответил он. — Это лучшее, что я видел.

Она фыркнула и отвернулась к окну, но улыбку не смогла спрятать —

она распирала её изнутри, тёплая, глупая, детская. Волосы липли к

щекам, с ресниц капало, и всё тело дрожало, но не от холода, а от

того напряжения, которое всё ещё гудело в ней после его губ.

Мартин завёл мотор, и дворники заметались по стеклу, разгоняя

потоки. Он повернулся к ней, положил руку на спинку её сиденья, не

22

касаясь, но так близко, что она чувствовала жар его ладони у своего

плеча.

— Куда? — спросил он.

— Домой, наверное.

— К тебе или ко мне?

Дейли посмотрела на него. В полутьме салона глаза его блестели, и

в них был вопрос, который он не произносил, но который она

прочитала без труда. Он не давил. Он просто спрашивал, оставляя ей

выход, — и от этого выход искать не хотелось.

— К тебе, — сказала она тихо. — Я не хочу сегодня одна.

Он не стал уточнять, не стал улыбаться победно, как она втайне

ждала. Просто кивнул, тронул машину с места, и они поехали сквозь

ливень, по затопленным улицам, где фонари размазывались по

асфальту жёлтыми кляксами.

Он жил высоко. Дейли поняла это, когда они поднялись в лифте и он

отпер дверь, пропуская её вперёд. Квартира была большая, полупустая, с панорамными окнами, за которыми горел весь город

— мокрый, дрожащий, раскинувшийся до самого горизонта. Дождь

барабанил по стеклу, и этот звук заполнял тишину, пока они стояли в

прихожей, не зажигая верхнего света.

— Полотенце, — сказал он, куда-то ушёл и вернулся с большим

белым полотенцем, которое накинул ей на плечи. — Ты дрожишь.

— Это не от холода.

Он замер, держа её за плечи поверх полотенца. Потом медленно, ладонями, стал растирать её через махровую ткань — плечи, руки, спину, — и в каждом его движении было больше, чем забота. Дейли

стояла, опустив голову, чувствуя, как его ладони ходят по её телу, как

мокрая футболка липнет к груди, как соски, твёрдые от холода и

возбуждения, трутся о ткань.

— Дейли, — позвал он хрипло.

Она подняла лицо.

— Если ты сейчас скажешь «нет», я остановлюсь, — сказал он. — Но

если ты останешься, я не обещаю, что смогу вести себя хорошо.

Она смотрела ему в глаза и чувствовала, как всё, что она столько

дней держала в себе, — страх, злость, одиночество, голод по

прикосновениям, — поднимается к самому горлу. Она не хотела

больше держать.

— Я не хочу, чтобы ты вёл себя хорошо, — сказала она.

23

Это прозвучало тише, чем она рассчитывала, но он услышал. Что-то

дрогнуло в его лице — и он поцеловал её, уже без осторожности, жадно, глубоко, прижимая к себе так, что она почувствовала его

всего — твёрдого, горячего, напряжённого сквозь мокрую одежду.

Он стянул с неё куртку, она сама — неловко, торопясь — вытащила

полы футболки из джинсов, и он помог ей снять её, и на секунду

отстранился, глядя на неё. В полутьме, с размазанным по телу

светом городских огней, она стояла перед ним в одном белье, мокрая, взлохмаченная, и грудь её быстро поднималась и

опускалась.

— Ты красивая, — сказал он. — Даже не знаешь, какая.

Она хотела возразить, но он не дал — наклонился, подхватил её под

бёдра, поднял, и она обхватила его ногами за талию, вцепилась в

его плечи. Он понёс её через полумрак комнаты, и город за окном

качался и плыл, и дождь стучал по стеклу, как тысяча нетерпеливых

пальцев.

Он опустил её на постель — огромную, холодную, пахнущую свежим

бельём — и накрыл собой, не разрывая поцелуя. Его руки скользили

по её телу, сминая, изучая, и там, где они проходили, кожа

загоралась. Он стащил с неё джинсы, она выгнулась ему навстречу, и

он на секунду оторвался от её губ, чтобы стянуть с себя футболку, —

и Дейли увидела его грудь, плечи, тёмную дорожку волос, уходящую

за пояс, и перехватило дыхание.

— Не смотри так, — прошептал он, наклоняясь к её шее.

— Как?

— Как будто я тебе снюсь.

— Может, и снишься, — выдохнула она, откидывая голову, когда его

губы коснулись ямки у ключицы.

Он целовал её медленно, невыносимо медленно — шею, ключицы, ложбинку между грудей, — и Дейли извивалась под ним, впиваясь

пальцами в его плечи. Он расстегнул её лифчик, и его ладони

накрыли её грудь, тёплые, широкие, и большие пальцы медленно

обвели соски, уже твёрдые, ноющие, — и она всхлипнула, выгнулась

сильнее, притянула его к себе.

— Мартин, — простонала она, сама не узнавая свой голос. —

Пожалуйста.