Непокорная

24

— Что «пожалуйста»? — спросил он, оторвавшись от её груди, и в

голосе его была та самая наглая усмешка, от которой у неё всё

внутри переворачивалось.

— Не мучай.

— А я и не мучаю. Я запоминаю.

Он стянул с неё бельё одним движением, и она осталась перед ним

обнажённая, раскинувшаяся на его постели, под шум дождя и свет

чужого города. Мартин смотрел на неё сверху, и в его взгляде было

столько голода, что Дейли стало жарко, несмотря на холодную кожу.

Он наклонился и поцеловал её живот, ниже, ещё ниже, и она

вскрикнула, когда его губы нашли её, — и мир за окном растворился, остались только его рот, его язык, его дыхание на её коже, и она

выгибалась, цепляясь за простыни, и шептала его имя, и не могла

больше ни о чём думать.

Она кончила в первый раз быстро — остро, с всхлипом, вцепившись

ногтями ему в затылок, и он не отпускал её, пока тело её не

перестало дрожать. Потом поднялся над ней, вытер губы тыльной

стороной ладони, и Дейли, распахнув глаза, увидела, каким он стал,

— с тёмным, шальным взглядом, с припухшими губами, с тяжело

поднимающейся грудью.

— Теперь я знаю, как ты звучишь, — сказал он хрипло.

— Заткнись, — выдохнула она, но сама потянула его к себе.

Он стащил с себя джинсы, отшвырнул их в темноту, и она

почувствовала его — твёрдого, горячего, прижатого к её бедру. Он

накрыл её собой, опёрся на локти по обе стороны от её головы, и на

секунду замер, глядя ей в глаза так, будто спрашивал без слов

последний раз. Дейли сама обхватила его ногами за поясницу и

притянула к себе.

— Да, — сказала она. — Не спрашивай больше.

Он вошёл в неё одним медленным, неумолимым движением, и

Дейли задохнулась, выгнулась, чувствуя, как он заполняет её всю, до

предела, до той грани, где боль и наслаждение уже не различить.

Мартин замер, давая ей привыкнуть, зарылся лицом в её шею, и она

слышала его сбившееся дыхание у самого уха, чувствовала, как

дрожат его руки.

— Ты узкая, — прошептал он. — Тесная. Боже.

Он начал двигаться — медленно сначала, глубоко, выходя почти до

конца и снова погружаясь до упора, и Дейли ловила ртом воздух, 25

впивалась в его спину, оставляя на коже красные полосы. Каждый

толчок отдавался в ней волной, поднимался от низа живота к горлу, и она уже не понимала, чьё имя шепчет — его или своё.

— Сильнее, — попросила она, и он подчинился.

Кровать заскрипела в такт. Дождь за окном стучал по стеклу, как

будто вторя им, город внизу горел мокрыми огнями, и Дейли

казалось, что они одни во всём этом огромном, залитом ливнем

мире — двое, сплетённых в темноте, на мокрых от пота простынях.

Мартин приподнялся, не выходя из неё, подхватил её под бёдра, меняя угол, и Дейли вскрикнула — так глубоко он вошёл, что она

почувствовала его всем нутром. Он снова опустился к ней, поймал её

губы, поцеловал жадно, заглушая её стоны, и двигался всё быстрее, сбиваясь с ритма, и она чувствовала, как внизу её живота снова

закручивается тугая, горячая спираль.

— Не останавливайся, — выдохнула она. — Мартин, не смей.

Он не остановился. Ускорился, вжимаясь в неё, и его дыхание стало

рваным, хриплым, и мышцы на его спине ходили под её ладонями, как канаты. Дейли чувствовала, как он нарастает в ней, как

напрягается всё его тело, — и это довело её до края быстрее, чем

его губы.

Она кончила второй раз с криком, который не смогла сдержать, —

тело её выгнулось дугой, ноги сжали его бёдра, и в эту секунду он

тоже сорвался: с глухим стоном, уткнувшись лицом ей в плечо, он

вошёл до конца и замер, содрогаясь, изливаясь в неё глубоко, жарко, так, что она почувствовала каждую его судорогу.

Они лежали, не разнимая объятий, пока дыхание не выровнялось.

Дождь за окном стихал, превращаясь в ровный шелест. Мартин

перекатился на бок, увлекая её за собой, и Дейли легла головой ему

на грудь, слушая, как под ухом бьётся его сердце — уже спокойнее, ровнее.

— Я всё-таки испортил, — сказал он тихо, целуя её в макушку.

— Что именно?

— Собирался быть терпеливым. Ждать. А вместо этого…

— Я сама сказала «да».

— Всё равно. Я обещал себе не торопиться.

Дейли приподнялась на локте и посмотрела на него. В свете

гаснущего города лицо его было расслабленным, почти

беззащитным, и она впервые видела его таким — без маски, без

26

усмешки, просто мужчину, который лежит рядом с ней и не знает, что будет дальше.

— Знаешь, что я поняла за эти недели? — сказала она.

— Что?

— Что ты умеешь быть разным. Наглым, злым, нежным. Но вот

таким, как сейчас, — ты мне нравишься больше всего.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Запомню.

— Только не вздумай зазнаться.

— Поздно.

Она легла обратно, и он накрыл её одеялом, притянул к себе, закинув руку ей на талию. За окном догорали огни, город затихал, и

Дейли, засыпая в чужой постели, впервые за долгое время не

чувствовала себя одинокой.

Ей было страшно. Но этот страх был тёплым, как вода, в которую

входишь, уже зная, что не утонешь.

Проснулась она от запаха кофе.

Первые секунды Дейли не понимала, где находится. Потолок был

чужой, высокий, с серой тенью от незнакомой люстры; окна во всю

стену тонули в молочном утреннем свете, и где-то за ними, едва

слышно, шумел проснувшийся город. Она лежала в огромной

постели, в коконе из сбитых простыней, и всё тело её ныло —

приятно, сладко, как после долгого бега.

Рядом никого не было. Но подушка с другой стороны хранила

вмятину от его головы, и на ней, свернувшись, лежала её заколка.

Дейли села, прижимая одеяло к груди, и огляделась. Вчерашняя

квартира, которую она видела только в полутьме, оказалась ещё

больше, чем ей помнилось: светлая, почти пустая, с дорогой

мебелью, к которой никто не прикасался, и с этим панорамным

окном, за которым внизу, как на ладони, лежал весь город. Всё

здесь было не его — слишком правильное, слишком новое. Дейли

вдруг ясно поняла, что Мартин не живёт в этой квартире, а только

ночует в ней.

На кухне что-то звякнуло. Она натянула его футболку, валявшуюся на

полу, — белую, мягкую, пахнущую им и вчерашним дождём, — и на

цыпочках вышла в коридор.

Мартин стоял у плиты, спиной к ней, в одних домашних штанах, и

варил кофе в маленькой турке. Свет из окна ложился на его голую

27

спину, на лопатки, на ещё не просохшие после душа волосы. Дейли

замерла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на него, не

решаясь выдать своё присутствие. В этом было что-то до

невозможности интимное — простое, будничное, чего она не ждала

после вчерашнего.

— Я знаю, что ты стоишь там, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как?

— Чувствую. И ещё ты дышишь, как человек, который решает, сбежать ему или остаться.

Дейли усмехнулась и вошла.

— А я решаю?

— Решала. Секунду. Потом осталась.

Он повернулся, и улыбка его медленно сползла, когда он увидел её

— босую, в его футболке, доходившей ей до середины бедра, со

спутанными волосами и заспанным лицом. Он смотрел на неё так, как не смотрел вчера даже в самый жаркий момент, — растерянно, почти благоговейно.

— Что? — спросила она, смутившись.

— Ничего. Просто ты сейчас… в моей футболке. Это сносит мне

крышу сильнее, чем всё вчерашнее.

Дейли фыркнула и подошла к окну, обхватив себя руками. Город

внизу просыпался: первые машины, редкие прохожие с зонтами —

хотя дождь уже кончился, — мокрые крыши, блестящие на солнце.

Она смотрела вниз и чувствовала, как он подходит сзади, как кладёт

руки ей на плечи, как прижимается губами к затылку.

— Не сбежала, — сказал он ей в волосы.

— Ещё не решила.

— Врёшь.

Он обнял её со спины, притянул к себе, и она откинулась на него, закрыв глаза. Так они стояли у окна, молча, и город за стеклом жил

своей жизнью, а они — своей, отдельной, только что родившейся и

оттого особенно хрупкой.

— Кофе остынет, — сказала она наконец.

— Пусть.

— Мартин.

— Что?

28

— Я серьёзно. Я хочу кофе. И завтрак. И желательно без твоих рук у

меня на животе, иначе мы опять окажемся в постели, а я не готова к

тому, что это станет нашей единственной привычкой.

Он рассмеялся, развернул её к себе лицом, всё ещё держа за талию.

— А что плохого в такой привычке?

— Всё. Ты так и не рассказал мне, кто ты на самом деле. А я не сплю

с теми, кого не знаю.

— Поздно, — сказал он тихо. — Ты уже спишь.

— Спишь — это не то же, что переспала. Я о регулярности.

Он покачал головой, отпустил её и вернулся к плите. Дейли села за

барную стойку, поджав ноги, и наблюдала, как он разливает кофе по

двум чашкам, как двигаются мышцы под кожей его спины.

Вчерашняя жадность никуда не делась — она просто спряталась

глубже, притаилась, и Дейли знала, что долго не продержится.

— Ладно, — сказал он, ставя перед ней чашку. — Спрашивай. Всё, что хочешь. Я отвечу.

— Просто так? Без «а ты»?

— Просто так.

Она обхватила чашку ладонями, глядя на тёмную, пахнущую

кардамоном жидкость, и подумала, что вопросов у неё слишком

много, а времени — слишком мало. Вернее, наоборот: времени

теперь, кажется, было много. И от этого становилось страшно, потому что она не привыкла, чтобы у неё с кем-то было много

времени.

— Почему ты тогда остановился у моего дома? — спросила она.

— Увидел тебя на крыльце. Ты что-то печатала и улыбалась своему

тексту. Я не смог проехать.

— И решил, что я твоя?

— Нет. Решил, что хочу узнать, кто ты.

— А потом навёл справки.

— Это уродливо, я знаю. Но у меня не было другого способа. Ты бы

не стала со мной разговаривать просто так.

Дейли отпила кофе, не сводя с него глаз.

— Ты прав, — сказала она. — Не стала бы.

— Вот видишь.

Она опустила взгляд. Вчерашняя ночь, поцелуй под дождём, его

руки, его голос — всё это вдруг показалось ей невероятным, как

будто случилось не с ней, а с героиней той книги, которую она никак

29

не могла дописать. Она боялась, что, если моргнёт, всё исчезнет, и

она снова окажется одна в своём доме с зелёной дверью, у окна, прислушиваясь к шагам.

— Мартин, — сказала она тихо. — А что дальше?

Он облокотился на стойку напротив неё, взял её свободную руку и

переплёл пальцы со своими.

— Дальше — завтрак, — сказал он. — А потом ты вернёшься к своей

книге, а я — к своим дурацким бумагам. А вечером я приеду и увезу

тебя снова. И так до тех пор, пока ты не поймёшь, что никуда от

меня не денешься.

— Звучит как приговор.

— Это и есть приговор. Пожизненный.

Она улыбнулась, сама не заметив этого, и сжала его пальцы.

— Мне страшно, — призналась она.

— Мне тоже.

— Тогда зачем всё это?

— Потому что бояться вместе не так страшно, как бояться одному.

Дейли долго смотрела на него, на их сплетённые руки, на две

остывающие чашки, на город за окном, который уже окончательно

проснулся, — и впервые позволила себе не думать наперёд. Просто

быть здесь. Просто держать его за руку и не убегать.

А где-то на другом конце города, на вокзале, с чемоданом на

колёсиках и билетом в один конец, уже стояла женщина, которую

Дейли не видела два года. Она смотрела на табло, вертела в руках

телефон и решала, позвонить сестре сейчас или сначала доехать.

Женщину звали Вера.

И она тоже ехала к этому лету.

ГЛАВА 6

Вера стояла у табло, пока не объявили её поезд, — не потому, что не

знала номер платформы, а потому, что всё ещё не решила, звонить

Дейли или нет. За два года они говорили от силы раз пять, и каждый

разговор заканчивался одинаково: Дейли сухо интересовалась, как

дела, Вера отвечала «нормально», и обе вешали трубку с

облегчением. Сестринская любовь у них была — но та, что

существует на расстоянии, по праздникам, в коротких сообщениях.

Чемодан дёрнулся под рукой, когда Вера наконец сдвинулась с

места и пошла к выходу на перрон. Пахло железом, соляркой и

30

мокрым после ночного дождя асфальтом. Она ехала в город, где не

была с похорон матери, — и возвращаться не хотела, и не

возвращаться не могла: в том городе, откуда она уехала, у неё

больше не было ничего, за что стоило бы держаться. Работа

закончилась, квартира снята, мужчина, с которым она жила, оказался тем самым, кого она описала бы в двух строках, если б кто-

то спросил. Но никто не спрашивал.

Она села в вагон, прижала чемодан к окну и, когда поезд тронулся, набрала сообщение Дейли. Не позвонила — побоялась голоса.

Написала, как пишут чужим: «Привет. Я приеду завтра утром. Можно

у тебя перекантоваться пару дней, пока не найду жильё?»

Ответ пришёл быстро, и от этого Вере стало не по себе: значит, сестра держала телефон в руке, значит, читала сразу.

«Приезжай. Адрес тот же. Ключ под горшком с геранью, если меня

не будет дома».

И всё. Без вопросов, без «почему так внезапно», без единого

тёплого слова. Вера усмехнулась и убрала телефон в сумку. Дейли не

изменилась — та же закрытая, колючая, при всей своей внешней

вежливости. Но ключ под геранью оставила. Значит, пустит.

За окном поезда проплывали мокрые перелески, полустанки, серые

коробки дачных посёлков, и Вера смотрела на них, не видя. Она

думала о том, что возвращается в город, где её никто не ждёт, кроме

сестры, которая не умеет ни ждать, ни прощать. И ещё она думала —

впервые, с каким-то смутным предчувствием, — что это лето что-то

перевернёт. Плохое или хорошее, она не знала. Но перевернёт.

Дейли в это время сидела на кухне у Мартина, допивала остывший

кофе и смотрела, как он, уже одетый в свежую рубашку, стоит у

зеркала в прихожей и застёгивает манжеты. Вчерашняя близость всё

ещё жила в теле — в том, как она двигалась, как садилась, как

ловила на себе его взгляд. Он то и дело оборачивался, и каждый раз

его глаза темнели, будто он снова видел её на своей постели.

— Мне пора, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я знаю. — Но я не хочу.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уходил. Но у меня книга, у тебя —

приёмная. Так что иди.

Он повернулся, подошёл к ней, упёрся ладонями в стойку по обе

стороны от её тарелки и наклонился близко, так, что она

почувствовала его дыхание на губах.

31

— Ты проводишь меня до двери, как полагается?

— А как полагается?

— Хотя бы поцелуем.

Она закатила глаза, но встала, обхватила его за шею и поцеловала —

медленно, не торопясь, позволяя себе то, что ещё вчера казалось

невозможным. Он ответил, прижал её к себе, и на секунду оба

забыли, что он куда-то опаздывает.

— Всё, — выдохнула она, отстраняясь. — Иди. Пока я не передумала

и не утащила тебя обратно.

— Это угроза или обещание?

— Это то, что ты услышишь вечером.

Он усмехнулся, чмокнул её в лоб, как будто они были вместе сто лет, и вышел. Дверь щёлкнула. Дейли осталась одна в его огромной, пустой квартире, и тишина обрушилась на неё разом.

Она постояла, прислушиваясь к затихающим шагам за дверью, потом подошла к окну и долго смотрела на город. Внизу, у подъезда, он вышел — маленький с такой высоты, — сел в машину и уехал.

Она проводила машину взглядом, пока та не растворилась в потоке.

Странное дело: ей не было тоскливо. Ей было спокойно — впервые

за долгие недели. Как будто вчерашняя ночь не добавила ей тревог, а сняла половину.

Она прибралась на кухне — просто чтобы подержать в руках его

чашки, его турку, его вещи, — потом приняла душ в его ванной, смыла с себя вчерашний дождь и его запах, но, вытираясь, поймала

себя на том, что жалеет об этом. Потом натянула свою мятую

одежду, вышла из квартиры и поехала домой, к своей зелёной

двери, к ноутбуку, к книге, которая ждала её с такой же терпеливой

тоской.

По дороге пришло сообщение от Веры. Дейли прочитала его в метро, и у неё упало сердце — не от радости и не от злости, а от того

странного чувства, какое бывает, когда жизнь, едва наладившись, тут же подкидывает новое испытание. Вера. Сестра. Та самая, которая умела приезжать не вовремя.

Дейли ответила коротко, как всегда, и спрятала телефон. В голове

уже крутилось, что придётся рассказывать Вере про Тима, про

Мартина, про всё, что навалилось, — или, наоборот, ничего не

рассказывать и смотреть, как сестра всё поймёт сама по её лицу.

32

Вера всегда понимала по лицу. Это было в ней и хорошим, и

невыносимым.

Дома Дейли села к ноутбуку и заставила себя открыть файл. Строчки

поползли медленно, но пошли. Героиня её как раз стояла у окна и

смотрела на дорогу, по которой уезжал мужчина, которого она не

хотела отпускать, — и Дейли впервые не выдумывала её чувства, а

просто переписывала свои.

К вечеру она написала почти пять страниц и сама удивилась: так

легко ей не работалось с тех пор, как началась эта книга. Она

откинулась на стуле, потянулась, глядя на гаснущее за окном небо, и

в этот момент в дверь постучали.

Не позвонили. Постучали — коротко, требовательно, по-хозяйски.

Дейли замерла. Она никого не ждала. Мартин должен был приехать

позже, и он, кажется, уже знал, что у неё звонок, а не стук. Этот стук

был другой — наглый, с присвистом, как будто человек за дверью

был уверен, что ему откроют.

Она подошла, глянула в глазок.

На крыльце стоял незнакомый мужчина в дорогом костюме, с

папкой в руке и таким лицом, будто он пришёл не в гости, а с

проверкой. Он снова поднял руку и постучал — уже громче.

Дейли помедлила, потом всё же открыла.

— Вы к кому?

— Вы Дейли Харт? — спросил он, не представившись.

— Допустим.

— Вам просили передать. — Он протянул ей папку. — Скажите, что

вы с ней ознакомились.

— Кто просил?

— Увидите.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, — к чёрной машине, припаркованной у тротуара. Дейли проводила его взглядом, потом

посмотрела на папку в своих руках. Та была тяжёлая, холодная, без

единой надписи.

Она вернулась в дом, села за стол и открыла её.

Внутри лежали фотографии. Много. Она, Мартин — на набережной, у кафе, вчерашний поцелуй под дождём, как они входят в его

подъезд. Снято издалека, но чётко, профессионально.

И записка, отпечатанная на принтере, без подписи:

«Оставьте его. Или это увидит весь город».

33

Дейли сидела, не шевелясь, и смотрела на записку, пока буквы не

начали расплываться. Она перечитала её трижды, как будто надеясь, что смысл изменится. Смысл не менялся.

«Оставьте его. Или это увидит весь город».

В горле поднялся ком — не от страха, нет, страх придёт позже.

Сначала пришла злость. Та самая, холодная, ледяная, которая

заставляет человека действовать, а не плакать. Кто-то следил за ней.

Кто-то фотографировал, как она целуется под дождём, как входит в

чужой подъезд, как проживает вчерашнюю ночь, которую она

считала только своей. Кто-то знал о ней всё — и решил, что имеет

право ставить условия.

Она перебрала фотографии. Набережная, где они стояли у перил.

Кафе, куда она ходила писать. Вчерашний ливень, их сплетённые

фигуры под дождём. Подъезд Мартина, и её силуэт, исчезающий в

дверях. Снято профессионально, с одной точки, с долгим

объективом. Это был не случайный свидетель с телефоном. Это

была работа.

Дейли откинулась на стуле и медленно выдохнула, пытаясь унять

колотящееся сердце. В голове крутилось только одно: кто? Кому

мешает её связь с Мартином? Отец? Его окружение? Какая-нибудь

женщина, которая считает Мартина своим? Или сам Мартин — с его

странным миром, где за людьми следят, а потом присылают папки с

фотографиями, как будто это в порядке вещей?

Она взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она открыла его номер, но она не нажала вызов. Остановилась. Если позвонить сейчас — она

расклеится, а она не хотела расклеиваться перед ним по телефону.

Сначала надо понять, чего от неё хотят. И главное — кто.

Дейли встала, прошлась по кухне, как зверь по клетке, потом снова

села. Налила себе чаю, не заметив, что чайник холодный. Мысли

скакали. Она всегда так — когда было по-настоящему страшно, она

не плакала, а начинала соображать, быстро и зло, отгораживаясь от

паники делом.

Первым делом — окна. Она обошла дом, задёрнула шторы во всех

комнатах, проверила замок, хотя знала, что он заперт. Потом

погасила верхний свет, оставив только лампу на столе. Ей вдруг

показалось, что за ней наблюдают прямо сейчас, из темноты

напротив, через липы, с той самой лавочки, где когда-то сидел

Мартин.

34

Она снова села и посмотрела на папку. Потом набрала сообщение

Мартину — короткое, без объяснений:

«Нам надо поговорить. Срочно. Приезжай, когда сможешь».

Ответ пришёл почти сразу, и от этой скорости ей стало

одновременно легче и горше: он отвечал сразу, как будто держал

телефон в руке, как будто ждал её сообщения весь день.

«Еду».

Дейли положила телефон экраном вниз и уставилась на фотографии.

Она смотрела на себя, застигнутую врасплох, на Мартина, на их

близость, которую теперь, вырванную из контекста, можно было

пересказать как угодно. Это и было самое мерзкое. Не сам факт

съёмки, а то, что их счастье можно было превратить в компромат, в

грязь, в то, от чего она будет отмываться ещё долго.

ГЛАВА 7

Она вдруг подумала о Вере. Сестра приезжает завтра утром. И вот

это всё — тайны, угрозы, фотографии — свалится на неё, как только

она переступит порог. Дейли не знала, что хуже: то, что Вера всё

увидит, или то, что придётся объяснять.

Через двадцать минут у калитки зашуршали шаги. Дейли вскочила

раньше, чем раздался звонок, открыла дверь. Мартин стоял на

крыльце, и лицо его было настороженным — он сразу понял, что

что-то случилось, по её глазам, по тому, как она открыла, не спросив, кто.

— Что произошло? — спросил он, входя.

Она молча взяла его за руку, провела на кухню и указала на стол.

— Смотри.

Мартин подошёл, склонился над столом. Она видела, как он берёт

фотографии одну за другой, как желваки на его скулах начинают

ходить, как темнеет его лицо. Он дошёл до записки, прочитал, и в

тишине кухни стало слышно, как он скрипнул зубами.

— Когда это принесли? — спросил он, не поднимая глаз.

— Час назад. Мужчина в костюме. Сказал, что велено передать, и

уехал на чёрной машине.

— Номер запомнила?

— Нет. Я не подумала.

Он кивнул, всё ещё глядя на фотографии. Потом медленно, очень

медленно, собрал их в стопку, отложил и поднял на неё глаза. И

35

Дейли впервые увидела его по-настоящему злым — не тем

показным азартом, с которым он преследовал её, а злым холодно, опасно, как человек, который сейчас пойдёт и всё решит.

— Ты в порядке? — спросил он, и голос его был ровным, как

натянутая струна.

— Нет. Но я не из тех, кто падает в обморок.

— Знаю.

Он подошёл к ней, взял за плечи, заставил посмотреть на себя.

— Скажи мне честно. Ты испугалась?

— Да. Но не их. — Она помедлила. — Я испугалась, что ты в этом

замешан. Что это твоя игра.

Мартин вздрогнул, как от пощёчины, и Дейли увидела, как что-то в

его глазах полыхнуло болью — настоящей, неприкрытой.

— Я не играю с тобой, — сказал он тихо. — Никогда. Тем более так.

— Тогда кто?

Он отпустил её, отошёл к окну, отодвинул штору и посмотрел на

тёмную улицу.

— Я знаю, кто это, — сказал он. — Вернее, знаю, откуда это. И мне

очень не нравится, что оно коснулось тебя.

— Объясни.

Мартин повернулся. Лицо его было твёрдым, и в нём появилось что-

то новое — не азарт, не нежность, а решимость человека, который

понял, что игру пора заканчивать.

— Это не отец, — сказал он. — Но это его мир. Мир, в котором я

вырос. Люди, которые считают, что всё решается папками с

фотографиями. И они ошиблись, если думают, что я отступлю.

Дейли смотрела на него, скрестив руки на груди, и внутри у неё всё