Непокорная

сжималось.

— Чего они хотят? — спросила она. — Чтобы ты не был со мной?

— Чтобы я был тем, кем им удобно. А ты этому мешаешь.

— И что ты будешь делать?

Он подошёл, взял её лицо в ладони и посмотрел долго, не мигая.

— То, что должен был сделать давно, — сказал он. — Я не отдам

тебя. Ни им. Ни городу. Никому.

Он поцеловал её в лоб, прижал к себе, и Дейли стояла, уткнувшись

ему в грудь, слушая, как гулко и зло бьётся его сердце. Ей было

страшно. Но впервые этот страх не был одиночеством.

36

— Завтра приезжает моя сестра, — сказала она глухо, не поднимая

головы.

— Хорошо.

— Это не хорошо. Она всё видит по лицу. И она не умеет молчать.

— Пусть видит. — Он погладил её по волосам. — Мне скрывать

нечего. Мне не стыдно за нас.

Дейли закрыла глаза. За окном снова начинал накрапывать дождь —

тихий, ночной, как будто лето не могло отпустить их без воды. Она

стояла в его объятиях и думала о том, что завтра её жизнь снова

изменится — то ли с приездом сестры, то ли с тем, что последует за

этой папкой.

Она не знала, что обе перемены уже стоят у порога.

Вера приехала рано — поезд пришёл в шесть сорок, и она, не

задерживаясь на вокзале, сразу взяла такси. Город встретил её

сырым, вымытым ночным дождём, с блестящими тротуарами и

липами, с которых капало. Она смотрела в окно на знакомые и

одновременно чужие улицы, и в груди у неё шевелилось то неясное, тревожное чувство, с которым возвращаются туда, откуда когда-то

сбежали.

Дом на Кленовой не изменился. Та же зелёная дверь, облупившееся

крыльцо, герань под дождём. Вера поднялась по ступенькам, поставила чемодан, нашарила под горшком ключ — он был на месте, холодный, шершавый, — и открыла дверь.

Внутри пахло домом: кофе, старой бумагой, чуть-чуть липовым

цветом из приоткрытого окна. Вера вошла, тихо прикрыла за собой

дверь и огляделась. На кухне горел свет. На столе — остывшая

кружка, раскрытый ноутбук, и повсюду разложены какие-то бумаги, как будто сестра работала до глубокой ночи и уснула прямо за

столом.

Она подошла ближе — и замерла.

На столе, поверх рукописей и распечаток, лежали фотографии.

Много. Вера взяла одну, поднесла к свету и почувствовала, как у неё

всё внутри холодеет. Дейли. С мужчиной. На набережной, под

дождём, у какого-то подъезда. А рядом — лист с отпечатанными

строчками: «Оставьте его. Или это увидит весь город».

Вера медленно опустилась на стул, не сводя глаз с записки. Она

приехала за теплом, за передышкой, за тем, чтобы перекантоваться

37

пару дней, — а попала в чью-то чужую, тёмную историю, которая, судя по всему, уже накрыла её сестру с головой.

— Так, значит, вот оно как, — прошептала она себе под нос.

В этот момент наверху скрипнула дверь, и по лестнице зашлёпали

босые ноги. Вера вскинула голову. На нижней ступеньке стояла

Дейли — заспанная, в мятой футболке, с растрёпанными волосами.

Она замерла, увидев сестру, и по её лицу пробежала тень — не

радость, не испуг, а та особая настороженность, с какой смотрят на

человека, заставшего тебя врасплох.

— Ты уже здесь, — сказала Дейли.

— Поезд пришёл раньше.

— Я слышу.

Повисла пауза. Вера не встала, не бросилась обниматься — она

вообще не была из тех, кто обнимается при встрече. Она просто

смотрела на сестру, держа в руке фотографию, и ждала.

— Что это, Дейли? — спросила она наконец.

Дейли перевела взгляд на фотографию, потом на записку, и Вера

увидела, как у неё поджались губы.

— Это не твоё дело.

— Ты оставила это на столе. Значит, оно теперь моё дело.

— Ты влезла в мой дом, не дождавшись меня, и роешься в моих

вещах. Это не называется «дело».

Вера поднялась, аккуратно положила фотографию на стол, как

кладут что-то опасное, и повернулась к сестре.

— Я не рылась. Оно лежало сверху. И, если честно, мне плевать, с

кем ты спишь. Но если тебе присылают такое, — она кивнула на

записку, — то тебе, кажется, нужна помощь. А помощь ты, как всегда, не попросишь, даже если будешь тонуть.

Дейли вспыхнула.

— Я не тону.

— Конечно. Поэтому у тебя под глазами синяки, а на столе — папка с

угрозами.

Они стояли друг напротив друга — две сестры, между которыми

всегда было слишком много невысказанного. Дейли смотрела на

Веру и видела в ней всё то, что не любила в себе: ту же резкость, ту

же привычку лезть в самую суть, то же умение бить словами. А Вера

смотрела на Дейли и видела уставшую, загнанную женщину, которая

изо всех сил делает вид, что справляется одна.

38

— Почему ты приехала, Вера? — спросила Дейли тихо. — Только

честно.

— Потому что мне больше некуда, — сказала Вера. И это прозвучало

так просто, так голо, что у Дейли на секунду перехватило дыхание.

— Что случилось?

— Всё. Работа. Квартира. Мужик. Всё кончилось. Я села в поезд, потому что больше не знала, куда сесть.

Дейли молчала. Она смотрела на сестру — на её решительное, усталое лицо, на мокрые от дождя волосы, на чемодан, который та

так и не выпустила из рук, — и вдруг почувствовала, как злость

уходит, оставляя после себя что-то тёплое и щемящее. Жалость. Но

такую, которую нельзя показывать, потому что Вера её не выносила.

— Раздевайся, — сказала Дейли, отворачиваясь к плите. — Я сварю

кофе.

Вера усмехнулась — той самой усмешкой, которую Дейли помнила с

детства, когда старшая сестра выигрывала спор.

— Значит, разговор будет.

— Будет. Но сначала кофе.

Дейли загремела туркой, и в этом простом, домашнем звуке — в том, как она ставила воду, как доставала чашки, — было больше

примирения, чем в любых словах. Вера поставила чемодан у двери, стянула куртку и села за стол, придвинув к себе фотографии.

— Красивый, — сказала она, разглядывая Мартина.

— Замолчи.

— Серьёзно. Опасный такой. Породистый. Из тех, кто ломает, а

потом долго жалеет.

— Ты его не знаешь.

— Я и тебя, выходит, не знаю, раз ты скрываешь от меня такое. —

Вера отложила фотографию и посмотрела на сестру. — Рассказывай.

Кто он, почему тебе угрожают и что ты собираешься делать.

Дейли поставила перед ней чашку и села напротив. За окном снова

начинался дождь — мелкий, настырный, как будто это лето решило

вымочить их всех до нитки.

— Его зовут Мартин, — начала она. — И он сын главы города.

Вера присвистнула.

— Ну, сестричка, ты вляпалась.

— Я не вляпалась. Я… — Дейли запнулась, подбирая слова, — я

впервые за долгое время не хочу бежать.

39

— А он?

— Он, кажется, тоже.

— И при этом тебе присылают фотографии с угрозами. Это

называется «не вляпалась»?

Дейли не ответила. Она смотрела в свою чашку, на тёмное

отражение собственного лица, и чувствовала, как к горлу подступает

то, что она так старательно давила всю ночь. Страх. И усталость. И

ещё — странное, почти детское желание, чтобы кто-нибудь — вот

прямо сейчас, вот эта самая колючая, невыносимая Вера — сказал

ей, что всё будет хорошо.

Но Вера не умела говорить «всё будет хорошо». Она умела только

говорить правду.

— Знаешь, что я думаю? — сказала Вера, отпивая кофе. — Я думаю, что ты впервые в жизни влюбилась не в удобного человека, а в

настоящего. И от этого у тебя крыша едет похлеще, чем от всех твоих

книжных героев.

— Я не просила диагнозов.

— А ты их никогда и не просишь. Поэтому и живёшь так, как живёшь.

Дейли подняла на неё глаза, и на секунду между ними снова

мелькнула та старая, детская вражда — но уже без огня, скорее по

привычке, как мелькает тень от ветки за окном.

— Ты приехала меня спасать или добивать? — спросила Дейли.

— Пока не решила, — честно ответила Вера. — Но если эти люди

думают, что могут запугать мою сестру, им стоит пересмотреть

планы.

Дейли невольно усмехнулась.

— Ты даже не знаешь, кто они.

— Узнаю. — Вера допила кофе и решительно поставила чашку на

стол. — Давай по порядку. Кто принёс папку? Что ты запомнила? И

где в это время был твой породистый?

— Он приехал. Мы говорили.

— И что он сказал?

— Что не отдаст меня.

Вера хмыкнула.

— Красиво. Но красиво говорят многие. Мне нужно знать, что он

будет делать.

40

Дейли хотела ответить, но в этот момент её телефон завибрировал

на столе. Обе сестры посмотрели на экран. Высветилось сообщение

от Мартина:

«Я разберусь. Сегодня. Не выходи из дома, пока я не напишу».

Вера прочитала сообщение через плечо сестры, и лицо её стало

жёстким.

— «Не выходи из дома», — повторила она. — Мило. Теперь ты у

него ещё и под домашним арестом.

— Он защищает меня.

— А ты, как я погляжу, уже готова сидеть и ждать, пока мужчина

решает твои проблемы.

Дейли резко поднялась.

— Ты приехала час назад. Ты не знаешь ни его, ни меня, ни того, что

между нами. Не смей судить.

Вера тоже встала. Они стояли над столом, как два бойца, и между

ними снова звенело то невидимое, что всегда было между ними.

— А ты не смей прятаться, — сказала Вера тихо. — Ты всю жизнь

прячешься. В книги. В работу. В дом с зелёной дверью. А теперь

решила спрятаться в него.

Дейли открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Потому что в

том, что сказала сестра, была правда — грубая, неудобная, как

камешек в туфле, от которого не отмахнуться.

ГЛАВА 8

За окном дождь припустил сильнее, забарабанил по подоконнику. А

телефон на столе снова зажужжал — на этот раз звонил не Мартин.

Телефон звонил.

Вера первая перевела взгляд на экран, потом на сестру, и Дейли

прочитала в её глазах то, что чувствовала сама: незнакомый номер

после такой ночи — это не совпадение. Так не бывает.

— Ответь, — сказала Вера.

— Сама знаю.

Дейли взяла телефон. Палец дрогнул над кнопкой, и она на секунду

замерла, прислушиваясь к собственной злости, — той самой, что

весь разговор с сестрой клокотала в ней под рёбрами. Пусть звонят.

Пусть скажут. Она не будет прятаться.

Она нажала ответить.

— Да.

41

Звонил незнакомый номер.

В трубке молчали. Потом — дыхание, ровное, спокойное, и наконец

женский голос, низкий, обволакивающий, с той особенной

мягкостью, за которой прячется сталь:

— Дейли Харт?

— Слушаю.

— Вы получили нашу посылку?

Дейли сглотнула. Вера стояла рядом, впившись в неё взглядом, и, кажется, перестала дышать.

— Получила, — сказала Дейли. — И что?

— И вы всё ещё с ним. Значит, вы не поняли, насколько это серьёзно.

— Я поняла ровно столько, сколько вы соизволили показать. А вы, кстати, так и не представились.

На том конце коротко, безрадостно усмехнулись.

— Моё имя вам ничего не даст. Важно другое: Мартин — не тот

человек, с которым у вас может быть будущее. У него есть

обязательства. Перед семьёй, перед городом, перед людьми, которые вложили в него много больше, чем вы можете себе

представить.

— И это должно меня остановить?

— Это должно вас предупредить. По-хорошему.

Дейли перевела взгляд на Веру. Сестра стояла, скрестив руки, и в её

лице было столько холодной ярости, что Дейли на секунду стало