Пока не заполучу тебя

Глава четвертая

Больше вечеринок я ненавидела только пафосные вечеринки, особенно те, на которых меня заставляли присутствовать. Я уже раз пятьдесят успела выглянуть из окна гостевого домика, пытаясь понять, когда будет удобно показаться на людях – и тут же смыться. Я знала, что многие студентки (и студенты) колледжа готовы убить за возможность побывать на знаменитом «Спортивном балу старшекурсников», который устраивал мой отец. Это жутко банальное, нелепое и прямолинейное название он придумал сам. От каждой команды приглашали лишь нескольких лучших игроков. Тематики из года в год повторялись: «Гэтсби» (естественно), «Египет», «Маскарад» и «Двадцатые годы» (честно говоря, все тот же «Гэтсби», вид сбоку). Отец обожал эту тему, поэтому в этом году мы снова выбрали «Двадцатые годы». Я уже столько раз участвовала в этом фарсе, что у меня скопилось по три наряда на каждый случай. Сегодня на мне было короткое, но свободное черно-золотое платье в стиле флэппер[5] с бахромой до колен. Туфли на каблуках я собиралась надеть перед самым выходом. Я уже дважды порывалась выбраться наружу, но вечеринка проходила прямо во дворе, буквально в нескольких шагах от гостевого домика, и мне хотелось пробраться в шатер незаметно.

Мне всегда не нравилось здесь находиться, но сегодня – особенно. Я ненавидела отца, а сегодня ненавидела его еще сильнее за то, что он устроил этот вечер именно в этот день. Ненавидела Мари за то, что она соглашалась со всем, что он говорил и делал. Когда я умоляла их перенести дату, она сказала: «Нужно создавать хорошие воспоминания, чтобы вытеснить плохие». Как будто что-то может помочь мне забыть тот день. Мне с самого начала не очень нравилась Мари. Она всегда была добра ко мне, но, когда пару лет назад умерла мама, Мари переехала в дом моих родителей всего через два месяца после похорон. Мама всегда ее недолюбливала, и причина была очевидна. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Мари, которая последние шесть лет была секретаршей моего отца, спала с ним. Вот такая банальная пошлость. До того как она переехала к нам, я жила в гостевом домике и пыталась остаться там после – не ради отца, а ради себя самой. Здесь я чувствовала себя ближе к маме, и меня никто не беспокоил. В любом случае я никогда не заходила в главный дом, так что присутствие Мари не задевало меня так сильно, как раньше. Я заказывала еду с доставкой или ездила за ней, лишь бы не заходить в дом. Думаю, отец этого даже не замечал. Ему нравилось играть роль заботливого папочки, но не быть им на самом деле. Так продолжалось до тех пор, пока мама не погибла в результате несчастного случая. После аварии он, кажется, старался больше участвовать в моей жизни – если считать участием психотерапевта и деньги, которые он каждый месяц исправно переводил на мой банковский счет. Отец не пытался заклеить проблемы пластырем – он забрасывал их пачками денег до тех пор, пока они не переставали быть его проблемами.

Однако этим вечером я испытывала чувство вины и грустила не из-за мамы. Сегодня была годовщина смерти Люка. Люка, которого отец считал почти что сыном. Мои встречи с которым он поощрял. Узнав, что я собираюсь на выпускной с другим парнем, он позвонил Люку и извинился перед ним лично, как будто это как-то касалось его. Я чертовски сильно любила Люка, но никогда не стремилась выйти за него замуж, как бы часто он этим ни хвастался – а хвастался он часто. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы никогда не объявлял, что купил мне обручальное кольцо, и не поднимал тоста на дружеском ужине с родителями и их друзьями, не говорил об этом и не шутил, что теперь мы можем сбежать и расписаться.

Я быстро заморгала, чтобы скрыть слезы. Терпеть не могу плакать: стоит начать – и уже не остановлюсь. Я так давно не плакала, что даже сомневалась, в порядке ли у меня слезные протоки, но сегодня вечером они заработают. Сегодня все эмоции, которые я обычно скрывала, выплеснутся наружу.

Сегодня вечером никто не заговорит о смерти Люка. Все знают, что даже пожатие моей руки в знак соболезнования может стать последней каплей. Обычно я находила способы отвлечься от любых чувств – возможно, это был самый полезный, но и самый разрушительный навык, который мой разум приобрел за минувшие годы. Полезный – потому что лишь горстка самых настойчивых пытались меня разговорить. Разрушительный – потому что, научившись заглушать боль, рискуешь потерять способность чувствовать вообще. По большей части со мной так и случилось. До недавнего времени я думала, что во мне не осталось ничего, кроме вины и печали.

Телефон на кровати завибрировал, вырывая меня из моих мыслей, и я увидела сообщение от Бэнкса:

Бэнкс: я здесь. Столик 10. Ты где?

Я: уже иду.

Я надела туфли, еще раз проверила макияж и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. По пути к шатру я делала глубокие успокаивающие вдохи и надеялась, что никто не остановит меня для пустой болтовни. Конечно, меня все равно остановили. Всякий раз, когда я наряжалась для этих проклятых мероприятий, окружающие тут же воображали, что я снова готова к общению. Как будто капля тонального крема и уложенные волосы могли мгновенно излечить мою исковерканную, сломленную душу. Я едва вздохнула с облегчением, завершив очередную светскую беседу, как почувствовала на своем локте чью-то руку. Сначала нахлынули запахи – у них всегда были одни и те же одеколоны, один аромат острее другого. Оба неизменно перебарщивали с количеством, чтобы заглушить вонь сигарет, и вблизи запах был просто невыносимым. Я замерла, меня мгновенно захлестнул миллион темных эмоций, но внешне я осталась безучастной.

– Не хочешь поздороваться? – прозвучал у меня над правым ухом низкий голос Джеймсона. Я затаила дыхание, отдернула локоть, быстро обернулась и увидела двоих мужчин.

– Выглядишь потрясающе, Лайлз, – сказал стоящий рядом с ним офицер Хьюз и бросил в траву сигарету. Его голубые глаза медленно скользили по моей фигуре.

Я была бесконечно рада, что свободное платье многое скрывает, оставляя простор для воображения. Впрочем, это не делало сцену менее неловкой. Я пробормотала «спасибо», пытаясь расслабиться, но тщетно. Эти двое всегда выводили меня из равновесия; двоюродные братья, они всегда были рядом, что только усугубляло ситуацию. Офицер Нед Хьюз – начальник полиции, герой Фэрвью и полный придурок, вечный мальчик на побегушках у отца, постоянно смешивающий всем коктейли. Всегда был душой вечеринки. Рядом с ним – Дэвид Джеймсон, бывший тренер, которого в Фэрвью также уважали. Его семья занимала высокое положение в обществе. Когда он решил стать тренером хоккейной команды университета, все отнеслись к этому так, словно он занялся благотворительностью. Как будто ему не платили кучу денег. При этом он не нуждался в деньгах, поэтому его считали «таким добрым» и «великодушным». Женщины падали к его ногам. Рекордное количество его подопечных пробились в НХЛ или КХЛ, их достижения напрямую связывали с тренером Джеймсоном. Он был лучшим другом моего отца и моим крестным. Я его презирала. На этом мероприятии я ненавидела каждого взрослого, имеющего отношение к Фэрвью, и все же сейчас они заставляли меня съеживаться.

– Я вас не заметила, – сказала я серьезным тоном и с отсутствующим выражением лица, переводя взгляд с одного на другого.

– Я так и думал. – Джеймсон улыбнулся, его голубые глаза блуждали по моему лицу. – Прекрасно выглядишь.

– Спасибо. – Я огляделась в поисках кого-нибудь, кто мог бы подойти и спасти меня от этих двоих.

К счастью, я увидела, что к нам приближается давняя подружка Джеймсона. Спасибо, Мироздание! Сидни была единственной, кого я могла выносить в этой толпе, вероятно, потому что она приехала из Чикаго. Она всегда выглядела безупречно и была доброй – в отличие от Хьюза, Джеймсона, моего отца и этой шлюхи Мари. Я не могла понять, почему Сидни оказалась в их компании, но подозревала, что этому во многом способствовали внешность, рост и обаяние Джеймсона. На самом деле Хьюз был женат, что шокировало еще больше. Но, опять же, некоторым достаточно внешности, роста и обаяния.

– Привет, Лайла. Выглядишь великолепно, – Сидни улыбнулась и обняла меня.

– Ты тоже, – отозвалась я, держа ее за руку. – Ну, мне пора. Было здорово повидаться со всеми вами. Увидимся позже.

Я развернулась, расправила плечи и двинулась дальше. Войдя в шатер, огляделась и отыскала Бэнкса. Конечно, десятый столик был на противоположной стороне. Мне не хотелось там сидеть, но я знала, что так будет лучше. Прескотт встретился со мной взглядом, когда я проходила мимо, и я увидела, как в его глазах отразилась моя печаль. Он едва заметно кивнул и отвернулся, беседуя со своим товарищем по команде. Прес не хуже меня понимал, что сегодня неподходящее время для общения. Он дружил с Люком и скорбел так же сильно, как и я. Я осмотрела шатер, украшенный люстрами и бело-фиолетовыми настольными композициями: больше походило на свадьбу, чем на спортивное мероприятие. Мари, несомненно, постаралась. Вероятно, она пыталась показать отцу, как могла бы выглядеть их свадьба, если бы он сделал ей предложение. Достаточно большие столы могли вместить от восьми до двенадцати человек. Здесь сидели агенты, спортсмены и профессиональные тренеры каждого вида спорта. Мероприятие формально считалось светским, но на деле служило лазейкой, позволявшей студентам-спортсменам неофициально сблизиться с теми, к кому им еще рано было подходить.

Я выбрала стол номер десять, так как за ним сидел Бэнкс. Не имело значения, кто еще был за столом. Мне в любом случае будет некомфортно. Бэнкс ждал меня, он улыбнулся и раскрыл объятия. Я обняла его в ответ и заняла свое место. Поздоровавшись с волейболисткой, с которой разговаривал Бэнкс, я еще раз осмотрелась по сторонам. Будь моя воля, я бы прямо за столом превратилась в привидение, а потом встала бы и ушла, и никто бы не заметил моего отсутствия. В последнее время такое случалось довольно часто. Я обратила внимание, что отец и Мари общаются, и чуть сдвинулась вместе со стулом, надеясь спрятаться за высокими фигурами Бэнкса и волейболисток. Сидела, разглядывала свои черные с золотом ногти, и тут услышала, что к нашему столику приближаются новые голоса. Я опустила глаза. Если не смотрю, значит, меня здесь нет. Таков был мой девиз. Кто-то сел рядом со мной, и я замерла, выпрямившись на стуле и расправив плечи. Мне был знаком этот запах. Господи Иисусе, только не сейчас! Я продолжала разглядывать свои ногти.

– Если я скажу, что ты прекрасно выглядишь, ты выплеснешь стакан воды мне в лицо? – спросил он, и его низкий голос защекотал мне ухо.

Сердце бешено забилось, как и всякий раз, когда он оказывался рядом. Ощущение оказалось таким непривычным, что, когда это случилось впервые, я подумала, что умираю. Я пыталась побороть прокатившуюся по телу дрожь и, надеясь сохранить бесстрастное выражение лица, продолжала считать до десяти. Не знаю, что я такого сделала, чтобы привлечь внимание Лахлана Дьюка, но с этим надо что-то делать. Это бы все сильно упростило. Несколько раз я сдавалась и флиртовала в ответ, каждый раз коря себя за это. Последнее, что мне было нужно, – это дать ему повод думать, что мы можем стать друзьями. Или, что еще хуже, больше чем друзьями.

Если бы я встретила его несколько лет назад, это не было бы проблемой. Я бы приветствовала это безумие. С головой окунулась бы в него не задумываясь. Однако сейчас я не могла открыться никому, и особенно – ему. Судя по спортивным статьям, которые я нашла, когда искала информацию о нем, ему сулили блестящее будущее. Я подождала еще три секунды и собралась с духом, чтобы поднять взгляд. Он и так был слишком хорош собой, а в этом костюме – и подавно. Я окинула его взглядом. Обычно взъерошенные густые каштановые волосы зачесаны назад. Идеальная оливковая кожа, полные губы и резкая линия подбородка. За его темные ресницы можно было убить, а эти глаза – оливково-зеленые с коричневыми крапинками – каждый раз сводили меня с ума. Высокий и внушительный мужчина, рядом с которым можно либо чувствовать себя в безопасности, либо испытывать ужас. Во мне он вызывал и то и другое.

Но он никогда не узнает об этом. Никогда не узнает, как сильно я хотела протянуть руку и прикоснуться к каждой черточке его лица. Никогда не узнает, что он один вызывал у меня такие чувства. Люди постоянно твердят о любви. Я не знала, что это, но думала, что дело не в ней. Просто в нем было что-то особенное. Он смотрел на меня так, словно я что-то значу. Как будто за моим горем и виной видел во мне человека.

– Спасибо, – шевельнулись мои губы. Я попыталась улыбнуться, а вернее, изобразить на лице то, что оставалось в те дни от моей улыбки. – Ты тоже прекрасно выглядишь.

В его глазах заплясали огоньки. Он наклонился и прошептал:

– Для тебя это кошмар?

Мое тело напряглось. Он не мог знать, каким кошмаром для меня было вообще что-то делать сегодня вечером, не говоря уже о том, чтобы находиться среди людей. Он говорил мне буквально эти же слова на днях и получил ответ, но сегодня все было по-другому. Тогда этот вопрос показался мне забавным. Сегодня вечером слова вонзились в меня, словно когти, разрывая остатки разбитого сердца. Я продолжала считать и дышать, пока не взяла себя в руки. Последнее, что мне нужно, – это привлекать внимание и втягивать его в это. Я с трудом сглотнула. Проклятие! В любой другой вечер я смогла бы сохранить бесстрастное выражение лица. Возможно, даже сумела бы рассмеяться над его словами. Сегодня вечером мои глаза помимо воли наполнились слезами. Я сильно прикусила губу, ногти впились в колени. Досчитала до десяти и начала сначала. Почувствовала его руку, всего лишь прикосновение кончиков пальцев к плечу, и покачала головой, еще сильнее впившись в губу зубами. При первом же ощущении вкуса крови мозг отключился. Осмелившись наконец заговорить, я прочистила горло и отодвинула стул.

– Я сейчас вернусь.

– Эй, ты в порядке?

Это был Бэнкс.

– Да. Я только что увидела кое-кого, с кем мне нужно поздороваться. – Я отодвинула стул и вышла из шатра.