Сладкие ягоды не для тебя

Она не могла похвастаться смелостью или ловкостью, зато стойкости было хоть отбавляй. Точно давным-давно в груди пробился особенный гибкий росток, и вот сложишься пополам от отчаяния, а он – раз! – и выпрямит тебя. То кажется, что легче от этого, а то и тяжелее. Забиться в уголок и утонуть в жалости к себе вроде и хочется, да не получается.

В Грушовке их семейство появилось два года назад, а следом и сплетни прилетели. Но про мать Вари никто правды не ведал, потому что есть тайны, которые не поддаются ветру, а если их и произносят, то лишь на ухо тому, кто смолчит.

– Болтай меньше, думай больше, – говаривала бабушка, туго заплетая в косу темно-русые волосы Вари. Ее голос был привычно важный и хриплый. – Родилась ты от большой любви – и это главное, а люди пусть языками чешут, коли нравится им. И обиду на отца не держи. Горькую он пьет оттого, что горько ему.

Отец Вари был знатный кузнец. Кудрявый, широкоплечий, крепкий и искусный в своем деле. Но в родной деревне он не жил, а мучился, и виной тому были точившие сердце воспоминания. И когда однажды в недалекой Грушовке потребовался кузнец, он решительно велел укладывать вещи и засобирался сам.

– Степан, да кому мы надобны на чужой земле?! – возмущалась бабушка, не желая расставаться ни с домом, ни с животиной. И здоровье у нее было такое, что со стула без оханья не встанешь и спину сразу-то не разогнешь.

– А мы и здесь никому не надобны, – резко отвечал Степан, хмуро сдвигая брови. – Если хочешь, оставайся, а мы с Варькой уедем. Я уже с Прохором уговорился, отвезет на телеге.

Вспоминая те дни, Варя почти всегда прижимала ладонь к груди. Многое бы она отдала, чтобы вновь услышать родные голоса, ощутить знакомые запахи и даже послушать брань. Пусть бранятся, лишь бы по земле ходили и живы были. Но нет…

Историю любви своего отца Варя знала из рассказов бабушки. Года три назад та усадила ее на табурет возле окна и наконец-то ответила почти на все вопросы, что частенько кололи под ребрами и иногда не давали уснуть.

– Той осенью возле реки цыганский табор встал. Яркие, красивые девки у них были. И каждая певунья да танцовщица. Браслеты по рукам скользят, звякают, манят. Юбки пестрят, туда-сюда крутятся… И захочешь глаза отвести, а не сможешь. Твой отец Лалу в лесу повстречал. Она шла по сваленной грозой березе, раскинув руки в стороны и глядя не под ноги, а на небо. Другая бы не устояла, свалилась при таком слепом шаге, но у этой цыганки все было с избытком: и чутье, и кровь горячая, и с землей родство, и с воздухом. И красивая она. Ох, красивая… Но не девка уже. Мужняя жена. А муж ее ссыльный за конокрадство… Два годочка ждать его оставалось.

Так Варя узнала, кто ее мать. Цыганка. От изумления перехватило дыхание и сначала бросило в жар, а затем в холод. Она даже прикоснулась кончиками пальцев к щеке, будто хотела нащупать схожесть с этим загадочным и кочевым народом. Но что там нащупывать, если меньше всего Варя походила на цыганку, и никто и никогда не заподозрил бы в ней огонь неспокойной крови.

Табор, перезимовав у зажиточного крестьянина Апраксина и щедро заплатив за постой, тронулся в путь в конце марта, а Лала, скрывая беременность, вместе с матерью подалась в Грушовку, где поселилась в доме знахарки Федосьи. После родов они собирались нагнать табор, что трудностей не составило бы. Путь был известен – самые жаркие месяцы в году они всегда проводили возле бескрайних полей и зеркальных озер графских владений Черняевых. Там и подзаработать можно было и нагуляться вволю. Граф цыган всегда жаловал и если кутил, что случалось часто, то непременно требовал песен и плясок.

Мать Лалы ради дочери сказалась больной, и никто не заподозрил обмана. Она стонала, хваталась то за живот, то за голову и твердила, что помрет на ухабистых дорогах и что путь ей нынче один – к любой знахарке, которая непременно разберется, что за хворь приключилась. Федосье сказали правду. А она, повидав всякого, без лишних расспросов предложила и крышу, и стол.

– …не могла Лала открыто ребенка родить. Цыганский закон суров, и братья мужа не стерпели бы такого позора. Да и муж вернется – пощады не жди, – объясняла бабушка Варе, тяжело вздыхая. – Как же отец любил твою мать… как любил… И сейчас любит, душа-то покоя не знает. А только Лала сильная, такие слез не роняют, не скулят и не жалуются. Такие решают и делают. Метался Степан, уговаривал, сулил многое, жизнь их ладную придумывал… Все напрасно, – бабушка махнула рукой. – Я в глаза Лале заглядывала… Ох, и нелегко ей было отказываться, но цыганке не сбежать, не утаиться, ее всегда найти можно, коли цель такая имеется. А в страхе жить Лала не желала, и судьба кочевая разве отпустит? Ослабит хватку? Нет. Дороги звать будут.

– Но как же я здесь очутилась-то? – спрашивала Варя, торопясь ухватить подробности.

– Родила Лала и вместе с матерью привезла тебя ночью к нам. Отдала и сказала: «Посмотрите на нее. Ваша кровь победила. Никто в этой девочке цыганку не угадает, и это хорошо, потому что жить ей среди вас, а не среди нас. Дайте ей сами имя, так будет правильно». А Степан стоял в углу избы, смотрел на Лалу и не шевелился даже. Знал, что уж больше не свидятся.

С одной стороны, Варе очень хотелось узнать, была ли Лала расстроена, когда отдавала ее? Обернулась ли, уходя? А с другой… Эта женщина была далекой, чужой и иногда казалась даже не существующей, и трудно было представить, чтобы цыганка Лала помнила дочь и скучала.

Когда отец засобирался в Грушовку, Варя тайно радовалась и молилась, чтобы бабушка приняла переезд. Душа рвалась в ту деревню – место рождения и оттого притягательной силы. Там наверняка и трава зеленее, и дорога шире, и цветы душистей, и березовый сок по весне слаще. Однако Грушовка оказалась обыкновенной и не имела никаких особенных красивостей. Грибов и ягод в лесу было больше и до реки Остьюшки близко – вот, пожалуй, и вся радость новая.

Вместе с кузней им достался небольшой старенький дом, в котором они с бабушкой наводили порядок восемь дней. Предыдущий кузнец помер, и было ясно, что его одинокая жизнь совершенно не способствовала чистоте и уютному укладу. Повесив под конец уборки свои занавески и постелив скатерть, вышитую собственноручно лет пять назад, бабушка наконец-то перестала витиевато негодовать, качать головой и креститься.

– Может, Степан счастье здесь обретет, кто знает… кто знает… – задумчиво произнесла она, надеясь на лучшее.

А после приехал управляющий помещика Николая Петровича Малыгина и привез гостинцы в честь новоселья: мешок муки, горшок с медом и большую щуку, пойманную по утру. Труд кузнеца всегда был в почете, и Варе нравилось, что отец выбрал именно эту стезю.

Девчонки в Грушовке оказались насмешливыми и высокомерными, словно их туча вредных мух покусала, а мальчишки – хитрые, едкие, задиристые.

– Пакостники и есть, – добавляя еще и крепкое словцо, говаривала бабушка.

Не получалось у Вари найти себе подружку, и некому было ее защитить, если совершалась несправедливость. Отец стал угрюмее, начал пить еще больше и почти каждый вечер уходил в сторону реки.

А однажды Варя случайно подслушала разговор, который заставил поволноваться так, что аж руки затряслись. Но позже, когда сначала умерла бабушка, а затем ночью утонул отец, и отчаяние терзало и тело и душу, разливаясь кипяточной болью в груди, именно этот разговор дал силы и заставил держать спину ровно.

Не навсегда она в Грушовке, не куковать ей здесь до старости в одиночестве. Иная судьба предназначена.

Гости к ним особо не захаживали, однако два раза приходила знахарка Федосья, живущая на краю деревни. Женщина неболтливая и сдержанная на чувства, а посмотрит – будто все мысли прознает, взгляд цепкий да долгий. Какие только слухи про Федосью не разносились по округе, но за умение врачевать каждый в деревне готов был поклониться ей в пояс. Не имелось в Грушовке двора, где бы помощи ее хоть единожды не ожидали, и никому никогда отказано не было.

В тот день бабушка накормила Варю жареной тыквой с луком. И как же хорошо было после, когда сковорода опустела, макать кусочки хлеба в желто-оранжевое масло и отправлять их в рот. Вкуснота! Чуток не хватало соли, но Варя нарочно не тянулась за ней, чтобы ни на секундочку не прерывать удовольствия. Сытая и бодрая она вышла на улицу и направилась к краю поля, где тянулся осинник и имелось особенное место с поваленным деревом. Варя залезала на ствол старого дерева, выпрямлялась, раскидывала руки в стороны, смотрела непременно в небо и шла, стараясь походить на мать.

– Я цыганка, – обычно произносила она в такие моменты, совершенно не веря в это.

То ли кровь Лалы просыпалась в Варе в минуты опасности, то ли собственное чутье берегло, но никогда ноги сучков не задевали, тело не дергалось ни вправо, ни влево, шаг оставался твердым, и беды не случалось. А беда вполне могла произойти, потому что дерево, рухнув однажды, не легло на землю – оно замерло в воздухе на своих переломанных ветках, уткнувшись макушкой в две слипшиеся березы.

И Варя бы добралась до осинника, но на пригорке мимо нее пронеслась телега, и захотелось обернуться и посмотреть ей вслед. «Хей! Хей!» – выкрикивал дед Митяй, подгоняя свою лошадь Жужу, вместо того, чтобы сбавить скорость и преодолеть резкий участок дороги с осторожностью.

Взгляд выхватил вдалеке знахарку, и Варя прищурилась, пытаясь разглядеть и выражение ее морщинистого лица, и детали всегда опрятной одежды, и широкую корзинку в руке. Федосья уже приближалась к их дому, и, не понимая почему, Варя медленно, точно заколдованная, пошла обратно.

В сенях еще витал запах жареного лука, и она улыбнулась, вспоминая вкусный обед. Странное наваждение улетучилось, и теперь душу переполняло настойчивое любопытство. А чего ж ему не быть, если цыганка Лала проживала именно у Федосьи, и, скорее всего, знахарка знает, кто такая Варя.

«О чем же они толкуют?.. А вдруг про меня говорят или про мою мать?.. Дверь-то чуток открыта… поди слышно будет, стоит лишь подойти поближе… Бабушка заругает, коли заметит… Но если я на цыпочках… и рядом со щелочкой просто постою, даже заглядывать не стану…»

И Варя бесшумно приблизилась к приоткрытой двери.

– …вот такая судьбина у сына моего, а мог бы выбрать себе девку ладную и добрую, свадьбу бы сыграли, – доносился голос бабушки, наполненный болью и горечью. – И зачем табор на постой возле нас устроился, других местов, что ли, нет…

– Любила Лала Степана. Еще как любила, – отвечала Федосья. – Перед родами она мне это сказала, видать, сердце желала успокоить. По сути, она сама была как рыбешка, попавшая в сети. Гордая и сильная – да, но несчастная.

– Когда Лала мне Варю отдавала, ее мать таких слов наговорила, что и вспоминать страшно. Сказала, что гадала на картах и на гладь воды смотрела, а потом и сон был предсказывающий, – слова стали тише, и Варя вытянула шею, боясь пропустить самое интересное. Бабушка кашлянула, помолчала немного и продолжила торопливо и прерывисто: – Сказала, что однажды за девочкой этой – и указала на нее пальцем – придет человек. Чужой и немолодой уж… Придет и ведать не будет, что за ней пришел… И надо отдать девочку, пусть увезет ее в свой дом, там ее место, там ее судьба. Я рукой на нее махнула и перекрестилась, мол, слушать не желаю, а она твердит и твердит свое… А Лала стоит молча, не шевелится, а глаза пылают. У меня аж спина взмокла.

– А что еще говорила ее мать?

– Что у этого человека горе будет горькое, посланное в наказание за жизнь его холодную и бесполезную. Но никому я внучку отдавать не собираюсь, это у них все запросто – родила и принесла. Варя – наша кровиночка. Да в ней и цыганского ничего нет, Господь так решил.

– «Однажды за девочкой придет человек… чужой и немолодой уж… и надо отдать девочку… пусть увезет ее в свой дом, там ее место, там ее судьба…» – зачем-то повторила Федосья, и каждое слово впечаталось в память.

Раздались шаги, и Варя выскочила из сеней. Подхватив подол сарафана, она перепуганной птицей полетела к осиннику. С тех пор она знала, что когда-нибудь за ней непременно явятся, но перестала этого бояться лишь после смерти бабушки и отца.

– Есть люди, которые видят больше других. И так было всегда, – подойдя к окну, глядя вслед убегающей Варе, произнесла Федосья. – Я и сама иногда вижу странное и чувствую – рано или поздно сбудется.

– А уходя, мать Лалы сказала, что девочка наша рождена, чтобы от смерти спасать. И несколько раз за жизнь ей свое умение применить придется. Силы небесные голос ее услышат.

– Спасти можно только тех, кто должен еще пожить, – еле слышно произнесла Федосья и поправила занавеску.

Широкое лицо Матрены раскраснелось, голубые глаза то вспыхивали, то гасли, а подрагивающие пальцы непрестанно теребили край передника, заляпанного не пойми чем. Григорий Павлович во всяком случае уж точно не хотел знать природу этих пятен. Он смотрел на крепкую миловидную Матрену с брезгливостью, желая поскорее уехать и забыть происходящее, как страшный сон. Но рядом стояла Федосья, а дома на кровати лежал умирающий Андрей…

– Я кормила и поила ее с повторных апрельских холодов, – набивала цену Матрена, тяжело дыша от алчного волнения. – И худая Варька была, и болезная, и бестолковщина несусветная. А я угол ей дала и обувку справила: лапотки у меня всегда в запасе имеются. С таким-то отцом и подохнуть запросто, только я Варькиной погибели и не допустила. Как ее бабка померла, так и все… Никому девчонка не нужонная была, следующая бы в землицу отправилась, – Матрена оставила передник в покое, скрестила руки на груди и добавила более спокойно с нажимом: – Вот мне за доброту и причитается.

– Неправда твоя. Варя с отцом жить хотела, а когда он утонул, ты сама девчушку жадными ручонками сцапала и сказала, что отрабатывать она долг будет. Голосила на всю деревню, что отец ее деньжат тебе задолжал, – резко ответила Федосья, испепеляя Матрену взглядом.

– Вот и должок еще за ее родителем тянется, да!

– Я дам денег… Сколько нужно? – попытался вмешаться Григорий Павлович, улавливая легкое головокружение и тошноту.

– Матрена, мыслимое ли дело за ребенка деньги брать, – резанула Федосья и добавила ледяным тоном: – Бога побойся, дура глупая.

– Я не за ребенка, – нервно возразила Матрена, схватила с лавки полотенце и принялась его складывать. – А за хлеб и соль. Я Федьку одна рощу, все копеечки наперечет. Будьте добры, пятнадцать рублей на стол кладите и забирайте Варьку. И это я еще мало прошу, могла бы и поболее.

«Тринадцать рублей я обычно оставляю в ресторане на Тверской… Устрицы, щи наваристые с потрохами, окунь жареный со спаржей, пармезан, пирожки с грибами и капустой, вино крымское… – подумал Щербинин. – Пятнадцать рублей – сущая ерунда».

Он находился в растерянном состоянии и пытался убедить себя, что поступает правильно. Как привезти домой девочку? Как объяснить ее появление обществу и прислуге? И была бы она хоть из достойной семьи, но нет же! Деревенщина с грязью под ногтями.

Вот сейчас он ее увидит, и непременно окажется грязь под ногтями…

И не обман ли это все? Разве может ребенок помочь в такой беде?

Не вслушиваясь в дальнейший спор, Григорий Павлович задержал дыхание, пытаясь сосредоточиться. Андрей… Нужно перепробовать все способы, чтобы его спасти. «Не сыну твоему это наказание, а тебе. Добра ты в жизни не делал…» – вспомнились слова Федосьи, и Щербинин вновь посмотрел на Матрену. Это ж получается, что сын страдает из-за него. Кто знает, какие высшие силы на свете имеются и как на земле все устроено… Нельзя сомневаться, нельзя! Надо действовать, а ответы на вопросы непременно отыщутся.

– Я даю двадцать рублей и довольно, – ледяным тоном произнес Щербинин, стараясь вернуть себе привычный деловой настрой.

Сумма побольше должна была закончить отвратительный торг и заставить Матрену наконец-то привести девочку. Григорию Павловичу отчаянно не хватало уверенности в правильности принятого решения, но отступать он уже не собирался.

«Я непременно должен влиять на ситуацию, а не стоять столбом, позволяя двум деревенским бабам решать мою судьбу». Так он настраивал себя, но все же побаивался лишний раз повернуть голову в сторону Федосьи. Цепкий взгляд этой явно непростой женщины не так-то легко было выдержать.

– Вот уж спасибочки, барин, – мгновенно превратившись в кусок приторного мармелада, пропела Матрена. – Уж не пожалеете ни в раз. Варька не лентяйка какая-нибудь, все по дому старательно делает. И у вас баклуши бить не будет.

– Где девочка? Приведи ее. И наш разговор на этом закончен.

Григорий Павлович взял с собой приличную сумму, полагая, что деньги непременно понадобятся для расчета со знахаркой. И он бы дал еще больше, чтобы поскорее покинуть избу Матрены, но выглядеть глупцом категорически не хотелось, особенно перед Федосьей. Интуиция подсказывала, что хозяйка – бессовестная лгунья, больно ладно у нее в доме было и уж точно она не бедствовала.

– Федьку она прижила он нашего помещика Николая Петровича, – произнесла Федосья, как только Матрена выскочила за порог. Отвернувшись от денег, оставленных Щербининым на столе, она пояснила: – Поэтому-то Матренин закон тут и властвует, многое ей дозволяется. И хотя в полюбовницах она уже не ходит, а только Николай Петрович проявляет заботу и некоторые желания Матрены поощряет. Коли спор какой выйдет, завсегда она правою станется. Чуть что – приказчик прикатывает и, не ища правды, занимает сторону этой алчной лгуньи. Дураков спорить сразу нет, – Федосья поморщилась и поправила платок, убирая под него выбившуюся прядь седых волос. – А денег мне ваших не жалко, Григорий Павлович, – добавила она и хмыкнула, скривив тонкие губы. – Заплатили бы, и ушли мы. Да только не хотела я, чтобы Варя купленной была, ни к чему ей на судьбу еще и такую обиду вешать. Ну да ладно… Все равно однажды не ей это отзовется, а Матрене. Последнее дело сироту обижать – судьба непременно накажет.

Щербинин почувствовал, что в голове наконец-то образовывается холодный порядок, который обычно способствует здравым рассуждениям. Однако мелкая дрожь еще присутствовала в груди. Она перемешивалась с болезненным беспокойством за Андрея и усиливала душевные страдания.

– Я привезу ее домой… И что? Как поступать далее? Когда моему сыну станет лучше? – торопливо спросил Григорий Павлович, ожидая немедленно получить точные ответы.

– Господь управит. На него и надейтесь, – сказала Федосья сухо и окатила Щербинина, как ему показалось, сердитым взглядом. – Пусть Варя молится, более мне добавить нечего.

Продолжить разговор у Григория Павловича не получилось, хотя он остро нуждался в этом. В светлую просторную комнату сначала зашла русоволосая девочка, а следом появилась широко улыбающаяся Матрена. В правой руке она держала ведро, наполненное с горкой сливами.

«Зачем она притащила его, оставила бы в сенях…» – Щербинин уцепился за эту мысль, стараясь сконцентрировать внимание хоть на чем-то.

– Поглядите на Варюху. Помощница какая! Завсегда мне с урожаем пособит, – стала нахваливать девочку Матрена, будто боялась, что, увидев тощую и не слишком-то хорошо одетую Варю, знатный гость передумает и деньги заберет. Она прошлась вперед и поставила ведро на пол в качестве доказательства. Две сливы соскользнули, стукнулись о дощатый пол, подпрыгнули и покатились в разные стороны. – Вещичек с собой особо дать не могу, на ней же все буквально горит, да и не успела я ей новый сарафан справить. Варя, чего там стоишь? – обернулась Матрена. – Поди сюда. За тобой барин приехал, будешь в его дому служить. Да не позорь меня там!

Федосья никаких объяснений Матрене не давала, и та сама решила, что Щербинину нужна в прислуги девочка. И она не задавалась вопросом, отчего он ищет ее не в своем владении, а приехал в соседское. Обтяпать бы поскорее дельце – и ладно. У помещиков свои причуды имеются, чего тут думать-то.

До этого момента Григорий Павлович не представлял, как выглядит сирота, которую он собирался увезти из Грушовки к себе домой. И теперь смотрел на Варю с жадностью, пытаясь уловить каждый штрих ее внешности.

«Тощая… И ясно, что сирота. Ненужность в ее виде… Но смотрит-то как. Как смотрит! Словно мыслей в ее голове много, и каждая крутится, дергается и цепляется за другую. Юбка старая совсем, нитки по подолу лохматятся… Варвара. Хоть не Фёкла, и на том спасибо. Забыл, сколько ей лет… Двенадцать. Да, Федосья говорила, что двенадцать… Не отводит глаз. Не дерзкая ли она? Только этого мне не хватало».

Перед ним стояла худая и спокойная девочка. Темно-русые волосы заплетены в тугую косу, большие глаза смотрят внимательно и выжидательно – не передать словами беззащитность и силу этого детского взгляда. Лицо открытое, светлое. И не боится, не сутулится, не мнется, не кривляется.

На лбу Щербинина выступили холодные капельки пота, но он не стал доставать платок и вытирать их. Все решено, обратной дороги нет и побыстрее бы вернуться к Андрею.

– Варя, ты поедешь жить к Григорию Павловичу Щербинину, – неожиданно мягко произнесла Федосья. Подошла к Варе и три раза перекрестила ее. – Судьба твоя поворот делает, а ты прими его, не противься. Все к лучшему.

– Хорошо, – просто ответила девочка. Лицо ее осталось спокойным.

В коляске Варя не проявляла признаков тревоги, она оглядывалась по сторонам, будто никогда ранее не видела просторов полей и полос леса, коротко улыбалась, подпрыгивая на кочках, и явно получала удовольствие от неожиданного путешествия. Без сомнения, Варя впервые ехала в экипаже, и именно этим Щербинин объяснял ее поведение. Сидя рядом, он постоянно косился в ее сторону и успокаивал себя тем, что в любой момент может отправить эту чужую и непонятную сироту к прислуге.

«Вот ты забери девочку и воспитанницей сделай, жизнь ей другую дай. Сын твой глаза и откроет. Доброта всегда круг совершает и возвращается…» – запульсировали в висках слова Федосьи.

– А кто твоя мать? – впервые обратился к Варе Григорий Павлович, когда за спиной остался поворот Остьюшки с мостком и старыми высокими ивами.

Девочка помолчала немного, а затем пожала плечами, мол, не ведаю, не рассказано мне.

«Но как же так? – подумал Щербинин. – Отца можно не знать, но мать же всегда известная. Не подкидыш ты».