- -
- 100%
- +
– Андрей проснулся? Он звал меня?
– Нет, пока спит. Марья непременно сообщит, когда он проснется.
– Ты что-то хотела? – Щербинин небрежно отправил на стол оставшиеся неразобранные конверты и вопросительно приподнял брови.
– Григорий Павлович, в нашем доме теперь проживает Варвара. Девочка предоставлена сама себе, и у нее много свободного времени. Она не больна, аппетит хороший, – ровно произнесла Агафья, делая несколько шагов вперед. Брови Щербинина опустились и сразу сошлись на переносице, губы сжались. – Григорий Павлович, мне необходимо знать, как поступать с Варварой. У девочки нет своей одежды, и пока ее положение не понятно… Она надолго останется у нас? Будут какие-либо распоряжения относительно нее?
Встретившись взглядом со Щербининым, Агафья поняла, что простых ответов на эти вопросы не существует.
* * *Радость затмевала все. Она окружала сердце, ускоряла минуты и требовала постоянных действий.
Первые два дня Григорию Павловичу было трудно усидеть на месте – его непрерывно тянуло к Андрею. Однако Щербинин понимал, что сыну требуется отдых от разговоров и однообразного беспокойства: «Как ты себя чувствуешь?» и «Возможно, у тебя есть пожелания?» И он уходил к себе, чтобы погрузиться в будничную работу.
На какое-то время радость оттеснила Варю, размыла ее образ до полупрозрачного состояния. Но так не могло продолжаться вечно, и уже вчера вечером в груди задергалась горячая ниточка нерва.
«Надо что-то делать с девочкой. Но что?.. А не отправить ли ее обратно? Уедет – и забудется… Она же совершенно из другой среды».
Волнение неприятно заерзало, и Щербинин, выпив крепкий кофе, в очередной раз отложил решение проблемы на потом.
Иногда вспоминались звенящие фразы Федосьи, но категорически не хотелось верить в то, что именно Варя спасла Андрея. Нельзя же вот так запросто перечеркнуть допустимость совпадения. Стечение обстоятельств возможно всегда!
«Мало ли что знахарка говорила, – жужжало в висках, а затем торопливо приходила следующая мысль: – Но за свою услугу денег она с меня не взяла… Так зачем бы болтала все это? Девочку пристроить? Но не родня она ей… не родня…»
Несколько раз за утро Щербинин начинал разговаривать на эту тему сам с собой и почти сразу отмахивался от назойливых и болезненных размышлений. После, все после… Вот только в глубине души он знал, что выкручивается, придумывает, пытается оградить привычную размеренную жизнь от совершенно ненужного деревенского ребенка… И еще знал, что избавления от взятых обязательств не будет. По одной весомой и острой причине.
Страшно.
Господа разгневать страшно.
Слишком уж большая вероятность того, что именно Варя вернула к жизни Андрея. Она молилась, и чудо случилось, да и Федосью позабыть не получится.
– Девочка останется жить у нас, – наконец произнес Щербинин, громыхнул тяжелым стулом, сел за стол и побарабанил пальцами по кожаной папке. Выражение его лица стало холодным, но блеск в зелено-коричневых глазах и жесткий взгляд говорили о том, что спокойствие в душе отсутствует. Сейчас был именно тот момент, когда требовалось смириться с переменами и посчитать их обязательными. И Григорий Павлович понимал это и готовился отдаться неумолимому течению реки судьбы. Сжав кулаки, он шумно вздохнул, посмотрел на Агафью и раздраженно добавил: – Займись ее гардеробом и избавь меня, пожалуйста, от каких-либо мелких вопросов.
– Непременно, Григорий Павлович. Какой статус будет у Варвары? Мне надлежит знать, чтобы правильно подобрать одежду.
Он молчал долго, точно слов для ответа в русском языке не существовало и их требовалось придумать. А затем произнес без эмоций, подводя черту под всеми мучительными сомнениями и неприязнью к ситуации:
– Варвара будет моей воспитанницей. Она должна хорошо одеваться, четко и правильно изъясняться, вести себя подобающим образом и проявлять повышенную скромность. Девочка – сирота, и я взял на себя труд побеспокоиться о ее судьбе. Господь велел совершать благие дела, так к этому событию и следует относиться. Я догадываюсь, о чем будет шептаться прислуга, и поэтому заявляю сразу – Варвара не является моей незаконнорожденной дочерью, о ее семье мне ничего не известно. – Григорий Павлович выдержал паузу, которая давала возможность лучше понять реакцию всегда сдержанной Агафьи. Надо привыкать к тому, что новость шокирует многих. Но экономка лишь коротко кивнула и далее осталась неподвижной. – Узнай у Варвары все необходимые подробности… Когда у нее день рождения? Чем болела? Кто ее мать?.. Не представляю, какие данные нам понадобятся, – уже с нервозностью в голосе закончил Щербинин.
– Я сделаю все необходимое, – вновь кивнула Агафья. – Девочке нужна гувернантка. Ее речь простовата, и наверняка Варя не умеет читать и писать. В этом возрасте и по предметам должны иметься определенные знания.
– Ты права. Гувернанткой я озабочусь сам. Ее необходимо найти в ближайшее время.
– Будет ли Варя присутствовать за столом с вами и Андреем Григорьевичем? – ровно спросила экономка, но Щербинин уловил тень неуверенности на ее лице.
Он чувствовал, что у Агафьи много вопросов, но, скорее всего, она не задаст их сегодня. Вероятно, не так уж и просто их произнести. Он и сам не был готов озвучивать многое и, выдав главное, старался отодвинуть остальные моменты на задний план. После, все после… Но, увы, какое-либо «после» уже не допускалось.
– Только за ужином, – произнес Щербинин, утешая себя тем, что по возвращении в Москву он не всегда будет вечерами дома, а Андрей вернется в петербургскую военную гимназию. – Но сначала приведите девочку в порядок, обучите хотя бы элементарным правилам этикета и объясните уклад нашей семьи. Я не потерплю шума, беспорядка и бескультурья. Это лучше Варваре уяснить сразу, иначе она будет отправлена обратно в Грушовку. Я исполняю благое дело, но это не значит, что моя жизнь должна измениться хоть как-нибудь. И уж тем более она не должна стать хуже.
– Ни о чем не беспокойтесь, я поговорю с вашей… воспитанницей. Нужно ли Варвару переселить в другую комнату?
– Нет.
Когда Агафья ушла, Щербинин еще некоторое время думал над тем, а не является ли это спасением? Если девочка будет совершенно неспособна занять достойное место в семье, окажется ленивой, бездарной или своенравной, то позволительно ли в таком случае вернуть ее обратно? Позволительно ли Господом? Если Варваре не интересно будущее другого качества, если ей приятнее и вольнее бегать по лугам, а не изучать грамоту, то не вина же в этом кого-либо?
«Не моя вина!»
– Посмотрим… посмотрим… – пробормотал Щербинин и озадачился возникшими проблемами.
Во-первых, требуется найти гувернантку. Но пока нет внутренней готовности объявить обществу о появлении воспитанницы. Сначала необходимо… «Отмыть ее и образовать хотя бы немного». А значит, обратиться к привычным связям не получится и искать гувернантку придется через агентство, хотя это и не слишком надежный способ. «Но всегда можно проверить рекомендательные письма… Если, конечно, у меня будет время их проверять».
Во-вторых, необходимо оформить документы на девочку, и деньги, безусловно, помогут уладить этот вопрос.
В-третьих, надо бы решить, как объяснить Андрею появление Вари.
Поднявшись из-за стола, заложив руки за спину и нахмурившись, Григорий Павлович заходил по кабинету туда-сюда. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым уже после четвертого разворота, а натянувшиеся нервы поселили неприятную дрожь под ребрами.
«Андрею я скажу то же самое, что и Агафье… Да, я решил совершить благое дело и вряд ли меня можно за это осуждать… И девочка мне никто. Это важно! – Щербинин облегченно вздохнул, ощущая себя лучше. – И ни в коем случае… ни в коем случае Андрей не должен узнать, что Варвара причастна к его выздоровлению. Это лишнее. Я не хочу, чтобы он жил с тем навязчивым липким ощущением, будто он ей чем-то обязан… Вполне достаточно того, что я принял девочку в семью. В определенном смысле принес в жертву наш покой. Да и случайность, совпадение исключать нельзя! Андрей ничего не должен знать. И на этом точка».
Распорядившись принести чай с хлебом и клубничным вареньем, Щербинин вернулся к письмам. Эхо слов еще беспокоило, но теперь, когда все было обдумано, терзания покинули душу, и даже стали приходить совершенно неожиданные мысли:
«Подрастет, и я незамедлительно выдам ее замуж. А это вообще замечательно. И от меня потребуются лишь благословение и небольшое приданое. И то и другое мне ничуть не жаль предоставить».
* * *Красота окружала со всех сторон и завораживала. Иногда Варя останавливалась, замирала и долго смотрела то на горделиво изогнутую спинку стула, то на золотистую узорчатую ручку ящика шифоньерки. До подушки, лежащей на диване и вышитой тончайшими блестящими нитками, было страшно дотронуться – ее словно припорошил снег, да так и остался, не растаял. Гладкие перила лестницы, бахрома на тяжелых шторах, круглые столики с белоснежными скатертями до пола, толстые книги с золотыми буквами на корешках, высокие вазы с узкими горлышками, камины, помнящие жар огня… Варя цепко и внимательно разглядывала абсолютно все, а затем устремлялась в сад, чтобы отдышаться. Впечатления переполняли душу, а поделиться ими было совершенно не с кем и поэтому приходилось доверять новые дрожащие ощущения раскидистым липам и клеверу.
Варя вовсе не чувствовала себя уверенно среди богатства дома Щербинина и осторожничала в общении с прислугой. Если кто-то задавал вопросы, она или отвечала кратко и расплывчато, или пожимала плечами. Любопытные взгляды частенько летели в ее сторону, а на кухне за спиной раздавался торопливый шепоток: «Кто она?.. Надолго ли к нам?..»
И стены, и люди не принимали Варю, но она и сама еще не была готова довериться этому дому и посчитать его родным. Случится ли такое когда-нибудь? Можно ли полюбить чужую красоту?
«Агафья Дмитриевна дозволила гулять в саду только до первых свечей, – думала Варя, сворачивая на узкую каменную дорожку. – Надо бы чаще на оконца смотреть, чтобы огоньки не пропустить, а то вечереет быстро, кабы не осерчала Агафья Дмитриевна».
Несмотря на сухость и строгость экономки, Варя постепенно начинала испытывать к ней привязанность. От этой крепкой женщины, обладающей прямой спиной и бесшумным шагом, всегда веяло покоем и налаженностью, и иногда хотелось подойти и просто взять ее за руку. И постоять так немного, погружаясь мыслями в прежнее времечко.
«Как там Андрей Григорьевич поживает? Уж, должно быть, здоровьице прибавилось. Вчера ему кашу с мясом стряпали и яблоки запекали…»
Варя частенько вспоминала Андрея, и тогда неведомая сила тянула ее в ту комнату, где он лежал на кровати. Но нельзя нарушать покой сына хозяина дома – заругать могут. Да и не ждут ее там, так чего же нос совать в дверную щель и напрашиваться на крепкое словцо?
Если Варя сильно зажмуривалась, то ей виделось бледное лицо Андрея и слышалось его еле уловимое дыхание, и в душе тихо и нараспев начинала звучать молитва о здравии – слова тянулись мягкой шерстяной нитью и сматывались в клубок где-то под сердцем. Варя открывала глаза и отправлялась на прогулку с улыбкой и легкостью.
На заднем дворе она замечала детей прислуги, однако не стремилась с ними приятельствовать. Примут ли? Это беспокойство неприятно ерзало в груди и заставляло поворачивать голову в другую сторону. «Иногда нужно делать вид, будто все у тебя ладно и добро. Тогда худое само уйдет, потому что с тобой ему лишь досада смертная будет», – когда-то говаривала бабушка.
Нагулявшись, Варя направилась в кухню. В животе уже урчало от голода, и кусок хлеба с солью сейчас бы очень порадовал. Вот только к еде всегда прилагалось недовольство кухарки Евдокии, поэтому шаг у Вари получался медленный.
«Если Агафья Дмитриевна повелела мне есть на кухне, то в чем же я виновная?»
В доме Щербинина кормили вкусно. А иначе и быть не могло. Молоко, яйца, животина, птица и рыба – всего вдоволь! Варе очень запомнились наваристые щи с индейкой и белые грибы под густой жирной сметаной. Она бы и добавки попросила, но разве решишься на такое?
Осторожно зайдя в кухню, не обнаружив ни кухарки, ни ее помощницы, Варя почесала затылок и пожала плечами.
«Можно ли самой хлеба взять, али нет? Лучше обождать немного…»
Приблизившись к столу, она села на краешек табурета. Взгляд сразу устремился к красивой глубокой тарелке, наполненной с горкой черной смородиной. И до того ягоды хороши в ней были – крупные, блестящие, наверняка сладкие. Ни одной подпорченной не углядеть, ни одного мятого бочка не обнаружить. Варя и не заметила, как подалась вперед и коснулась кончиками пальцев края расписной тарелки…
– Ты куда свои ручонки тянешь! Эти ягоды крупные да сладкие не для тебя отбирались, а для Андрея Григорьевича, – неожиданно раздался резкий голос, и Варя, вздрогнув, отдернула руку и повернулась к кладовой, где подбоченясь стояла недовольная Евдокия. Голову кухарки туго стягивала белая косынка, ни одного волоска видно не было. Маленькие глазки недобро сверкали, а пухлые щеки розовели от негодования. – Кисель Андрею Григорьевичу готовить буду. А коли хочешь смородину, то вон из остатков две горсти возьми и ступай. Мне еще варенье варить, – и она кивнула на маленький стол у окна, на котором стоял таз, прикрытый тонкой светлой тканью, подшитой по краям. – Ишь, отборную ягоду ей подавай! Уж не хозяйкой ли ты себя возомнила?!
Варя быстро соскочила с табурета и метнулась к двери, желая уйти, испариться, исчезнуть. Но ойкнула и остановилась, потому что дорогу преградила появившаяся, как по волшебству, Агафья Дмитриевна. Лицо экономки выражало спокойствие и даже холодность, белый кружевной воротничок резко выделялся на фоне темно-синей ткани платья.
– Я ничего худого не помышляла, – на всякий случай пробормотала Варя, делая шаг назад. Но отступать было некуда, стоило развернуться, как недобрый взгляд кухарки непременно бы обжег душу.
– Варвара, я искала тебя, – ровно произнесла Агафья Дмитриевна, всем своим видом показывая, что ей совершенно не интересно произошедшее. – Мне необходимо поговорить с тобой. Ты поела?
– Нет…
– Плохо. Следуй за мной, обед принесут в твою комнату, – чуть помедлив, экономка посмотрела на кухарку и добавила со значением: – Григорий Павлович посчитал нужным сделать Варвару Степановну своей воспитанницей. Ее питание должно быть вкусным, разнообразным и сытным. Позаботься об этом, Евдокия.
Угадывая перемены, но пока не понимая, в чем же они будут состоять и что все это значит, Варя на всякий случай вжала голову в плечи.
Глава 4
«…ты попала в уважаемую семью и должна непрестанно благодарить Господа за это. Отныне ты не имеешь права совершать опрометчивые поступки. Всегда будь опрятна, аккуратна, вежлива. Держи спину ровно. Существуют определенные правила, этикет… В ближайшее время у тебя появится гувернантка. Никогда не ленись, приобретай знания, чтобы Григорий Павлович мог с уверенностью представить тебя обществу. Не перечь, проявляй скромность, учтивость и не позволяй гордыни утащить тебя в темный омут греха».
После разговора с Агафьей Дмитриевной Варя долго ходила по дорожкам усадьбы, перебирая фразы в памяти. Она их крутила и так и этак, пытаясь хорошенько понять каждую. И если это было затруднительно, то останавливалась, морщила нос, вздыхала и шла дальше.
Вот какой распрекрасной станет ее новая жизнь: и грамоте обучат, и одёжа своя появится, и в неведомую Москву они скоро поедут… А сюда вернутся следующим летом, потому что так давным-давно устроено в семье Щербининых.
«Бабушка, деется-то что… что деется…»
Аппетит пропал, и об обеде Варя вспомнила, когда уж вечерело. Вернувшись в свою комнату, она уловила манящие ароматы еды и сразу подошла к столу, где и обнаружила поднос. На одной тарелке лежали тушеная капуста с грибами, румяная куриная ножка и два свежепросольных огурца. На другой – кусок пирога с морковью и яйцами, три толстых куска сыра и хлеб с вареньем.
– Силов у меня нет столько съесть, – выдохнула Варя, придвинула стул, села и потянулась к пирогу.
Спать она легла поздно, когда уж небо раскрасили звезды, за окном перестали стрекотать кузнечики, и тишина окутала и дорожку с липами, и сад, и дом. Но уснуть не получалось: то вспыхивали мысли, то рисовались картины, то мечталось.
О Москве Варя слышала от отца, но этот город все равно казался ненастоящим, сказочным. Невозможно было представить, что она, деревенская девчонка в лапотках, однажды окажется на широченных улицах, где полным-полно пролетных дрожек и карет, где тянутся всевозможные лавки, в которых продают муку, мед, яйца, ткани, тесьму, шерсть, сальные свечи… Все продают! Где двери высоченных домов так тяжелы, что их и не открыть запросто, где в калашнях по утрам пекут калачи и булки, где мужики с метлами убирают мостовую, где мальчики целый день бегают с посылками, а на женщинах непременно шляпки…
И все же Москва существовала. И очень скоро предстояло с ней познакомиться.
Устав ворочаться, испытывая жажду, Варя откинула тонкое одеяло, села на кровати и свесила ноги. После солений всегда хочется пить, и лучше не тянуть, а сходить в кухню за водой, а затем уж звать сон.
И Варя босиком пошлепала к двери. Евдокия наверняка спит, так чего бояться? Никто недобрый и не встретится.
* * *Медленно, но верно организм побеждал слабость, возвращая утерянные ощущения силы, свободы, уверенности, полноты жизни. Положение больного раздражало Андрея, и он бы давно встал, если бы не постоянное головокружение и мольбы отца. «Я прошу тебя, не делай резких движений, доктор настойчиво рекомендовал покой, да ты и сам это слышал. Постельный режим и хорошее питание! Я уже отписал в гимназию, раньше середины сентября тебя и не будут ждать». Андрей не перечил, он уже давным-давно понял, что в этом нет никакого смысла. Просто нужно дождаться подходящего момента и сделать так, как хочется. Быть единственным сыном довольно трудно, если отец опекает тебя с утра до позднего вечера.
Неторопливо поднявшись с кровати, Андрей на всякий случай ухватился за спинку стула, но ноги стояли крепко, а образовавшуюся тошноту вполне можно было проигнорировать. Он неспешно добрался до двери, шумно вздохнул, облизал пересохшие губы и позволил себе минутную передышку.
И все же идти тяжеловато. Но его цель – добраться до кухни. Это хорошее расстояние, одержать победу над которым будет приятно.
– Отец, кажется, я опять не послушал тебя, – тихо произнес Андрей и на его губах появилась улыбка. – Очень надеюсь, что я не грохнусь на полпути и тебе не придется опять приглашать профессоров.
И он пошел дальше, изредка касаясь стены, чуть пошатываясь.
Андрей рано понял, что свободу ему придется отвоевывать долго. Любовь отца была безмерной, временами удушающей и при этом не знала усталости. Однако огонь нельзя закупорить в бутыль, а ветер запереть в клетке. И Андрей с удовольствием нарушал запреты, рисковал во время прогулок и игр, торопился повзрослеть и попробовать все и сразу. Вот только ссоры с отцом все же беспокоили душу, а частенько и раздражали, и постепенно Андрей научился избегать проблем, не ущемляя собственных интересов. Именно поэтому он выбрал петербургскую военную гимназию – это был решительный шаг в новую самостоятельную жизнь, далекую от дома. И не важно, что военное дело никогда не вызывало интереса, главное – независимость.
– Хорошо, если ты желаешь получить именно такое образование, то я не вправе мешать, – одновременно с огорчением и гордостью произнес отец. – Но, заводя знакомства в гимназии, будь внимателен и избирателен, не играй в карты на деньги и уклоняйся от каких-либо ссор.
Уже на следующий день Григорий Павлович взялся отговаривать сына, что, впрочем, было ожидаемо. В ход шли всевозможные аргументы, «страшные» истории о болезнях и травмах во время учебы, отзывы детей знакомых, в правдивости которых были большие сомнения. Андрей проявлял терпение и не отступал. Тем более что благодаря реформе военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина кадетские корпуса были преобразованы в военные гимназии и обучение получило определенную глубину и научную направленность. Меньше муштры, больше знаний. Андрею легко давались иностранные языки, география и история, и он надеялся, что годы, проведенные вдали от дома, будут легкими и увлекательными. К тому же мундир всегда привлекает внимание окружающих.
– Если пойму, что совершил ошибку, я непременно вернусь, – обещал Андрей, умело сглаживая острые углы.
В военную гимназию он собирался вместе с Матвеем Малыгиным, сыном соседского помещика, с которым виделся не так уж и часто, но все же приятельствовал. Тому тоже хотелось сбежать из дома, и эта решимость объединяла и добавляла уверенности.
– Поступать будем в 1-ю или 2-ю Петербургскую гимназию, – твердо говорил Андрей.
– Да. Отец согласится, ему до меня и дела нет, – отвечал Матвей, вполне довольный тем, что скоро начнется новая жизнь.
Но они оба не понимали, насколько жизнь станет иной. Избалованные светским бездельем в Москве и раздольем в имениях, они оказались не готовы к жесткой дисциплине и строгим ограничениям. Однако о возвращении ни разу не заговаривали и, поддерживая друг друга, пытались привыкнуть к обстоятельствам.
Директором гимназии был громогласный и нетерпеливый к какому-либо беспорядку генерал-майор Яков Михайлович Курнаков. Располнев к старости, он тем не менее не утратил быстроты шага и всегда появлялся в самый неожиданный момент. Точно он имел особый нюх, позволяющий заподозрить готовящуюся шалость. За Курнаковым всегда торопливо семенил инспектор классов Лицкий, старательно записывающий в тетрадь все прегрешения подрастающего поколения. Хотя в его обязанности входил контроль над преподавательским составом и методикой обучения, а не над гимназистами. Лицкий сообщал о нарушениях воспитателям, а те уже объявляли наказание.
Андрей не назвал бы эти наказания суровыми – розги и лишение обедов и ужинов ушли в прошлое. Но простоять несколько часов у стены, провести затяжные часы в светлом или темном карцере и главное – попрощаться с отпуском – желания не возникало. Однако характер брал свое, и Андрей частенько перечил преподавателям и ввязывался в споры и драки с одноклассниками, отстаивая лидерские позиции или попросту поощряя собственные упрямство и высокомерие. Матвей делал попытки погасить вспыхивающие конфликты и в знак поддержки всегда занимал сторону Андрея, но это редко приносило положительный результат, и почти всегда в карцер они отправлялись вместе.
Учебный день был регламентирован по минутам. Подъем, приведение кровати в состояние «ни складочки, все по струночке», умывание, чистка сапог и мундира, общая молитва, завтрак в столовой с еще одной молитвой, занятия, обед, свободное время, вновь занятия с подготовкой уроков к завтрашнему дню.
Больше всего Андрей не любил строевую подготовку, гимнастику, музыку, пение и танцы и ждал перехода в старшие классы, где наконец-то должны были допустить до ружей, удвоить уроки верховой езды и добавить военное дело. Французский и английский Андрей неплохо освоил еще с гувернанткой, что отчасти помогло в изучении немецкого – он спокойно относился к иностранным языкам и даже получал удовольствие от их изучения. География и история увлекали, математика, физика и русский были бы куда приятнее, если бы можно было не думать о чистоте и красоте в тетрадях.
Спустя два года обучения Андрей пришел к выводу, что военная карьера – совершенно не тот путь, по которому хотелось бы идти всю жизнь. Но не возвращаться же к удушающей опеке отца… Андрей подходил к большому зеркалу, расположенному рядом с умывальниками, смотрел на свою окрепшую фигуру, отмечал безупречность осанки, точеную и холодную красоту лица, уверенность во взгляде и приходил к выводу, что жалеть не о чем. Он перестал быть мальчишкой, обрел внутреннюю силу и знания, и уже выглядит весомее и старше сверстников, продолжающих наслаждаться беззаботной московской повседневностью. И уж точно никто и никогда не сможет назвать его папенькиным сынком. Однажды он попрощается с мундиром, но опыт, обретенный в этих стенах, останется с ним навсегда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.