- -
- 100%
- +
Около минуты Варя справлялась с эмоциями – они вспыхивали, налетали друг на друга, теснились, гасли и вновь вспыхивали. А потом она тихо прерывисто вздохнула и устремилась дальше, не глядя на Щербинина, протыкающего ее недовольным взглядом. Григорий Павлович явно спешил, но как было не остановиться, не налюбоваться этим прекрасным местом, не надышаться вечерним воздухом, щедрым на ароматы трав и цветов.
– Поторопись, – резко произнес Щербинин, и Варя ускорилась, понимая, что слишком уж задерживает хозяина усадьбы.
Она не сомневалась, что внутренняя обстановка дома ее тоже восхитит, и уже ловила первые искры возрастающего любопытства. Хотелось увидеть все и сразу и непременно запомнить в мелочах. Зачем?
«Я же буду здесь жить… Правда ли это или только чудится? Нет, не чудится, ни капельки не чудится».
Но зайдя в дом, Варя успела лишь быстро оглядеться и подивиться размеру просторной комнаты, блестящему полу, похожему на озерную гладь, тяжелым бордовым шторам с золотистой бахромой и широкой темно-коричневой лестницей – гладкой, с красноватым отливом, ровными ступеньками и разлетом наверху в обе стороны. Не лестница, а птица, расправившая крылья и замершая в воздухе.
– Вечер добрый, Григорий Павлович, – раздался женский голос, и Варя от неожиданности вздрогнула и повернула голову. – Пока без изменений. Распоряжения имеются?
Рядом со Щербининым стояла сдержанная и уже немолодая женщина, умеющая ходить бесшумно. Варя не услышала ни шага, ни шороха и никак не могла понять, откуда та взялась. Дверей вокруг много, но они закрыты и не хлопали.
– Подожди, Агафья… – начал Григорий Павлович и замолчал, болезненно сморщившись. Между его бровей образовалась глубокая складка, губы сжались в линию. Он будто хотел что-то сказать, но по какой-то неведомой причине не делал этого.
Варя качнулась на пятках, перевела взгляд на женщину и принялась изучать ее, пытаясь угадать, а кто же она? Строгое синее платье с глухим воротником и сдержанное поведение говорили о том, что это прислуга, но не мелкая, а важная и уважаемая.
Волосы у Агафьи были цвета высушенного на солнце песка и с проседью – аккуратно уложены в сложную прическу с мелкими тугими локонами, закрывающими уши. Под глазами и вокруг губ присутствовали морщинки. Лицо хранило спокойствие, но Варя почувствовала подвох. Агафья тоже изучала ее, и взор глаз цвета древесной коры не был прохладным – он скользил вверх, вниз и пытался пробраться под кожу. Варе даже почудилось, будто только что все ее косточки были посчитаны и цепко придирчиво рассмотрены.
– Мы пойдем к Андрею, – наконец произнес Щербинин, взял Варю за руку и потянул за собой. – Да, мы пойдем к Андрею. Я хочу немедленно увидеть его, – добавил он уже на ходу, тяжело дыша от явно возрастающей тревожности. – Агафья, он пил воду? Хоть немного?
– Возможно, несколько капель… – ответила она, не отставая.
Варя не понимала, что происходит, и ей очень хотелось, чтобы Григорий Павлович не сжимал столь сильно ее пальцы и шел несколько медленнее. Мелькали комнаты – голубая, синяя, зеленая… Пролетали картины, кресла, диваны, шкафы… От красоты и богатства округлялись глаза, нос щекотали новые смолистые и сладковатые запахи, в груди пекло, в животе ныло не то от быстрой ходьбы, не то от голода. И отчего-то на душе было хорошо, как если бы впереди ожидало чудо-чудное, диво-дивное.
Щербинин остановился около тяжелой распахнутой двери и требовательно произнес:
– Марья, ступай к себе!
Из комнаты торопливо вышла маленькая светловолосая женщина в простом сером платье. Коротко кивнув Григорию Павловичу, она бесшумно направилась в ту сторону, откуда они пришли. Походка Марьи была настолько плавной, что Варе немедленно захотелось ходить точно так же. Не ходить, а плыть, не касаясь ногами пола.
– Когда понадобится, я позову Татьяну. Ее черед заботиться об Андрее Григорьевиче, – сказала Агафья, сцепив руки перед собой.
Щербинин подтолкнул Варю вперед и произнес тихо, но четко:
– Иди. Сядь подле него. Это мой сын.
– Григорий Павлович, вы уверены? – осторожно спросила Агафья. – Девочка несколько… м-м… Ее умыть бы надо.
– Уверен.
Варя помедлила, а затем шагнула в комнату и увидела большую кровать из темного дерева, на которой лежал кто-то… Стены и мебель сразу стали расплывчатыми и вовсе неинтересными. Желание разглядывать их растаяло без следа.
«…и тогда на нее наслали густой туман, – вспомнились слова из сказки про добрую царевну. Бабушка однажды рассказывала. – Чтобы дороги домой она уж больше не нашла и позабыла о прежней жизни на веки вечные…»
Подойдя ближе, Варя остановилась, приподнялась на цыпочки и опасливо вытянула шею, пытаясь понять, чей же покой она нарушила.
На кровати под простыней, доходящей до груди, лежал темноволосый юноша. Его глаза были закрыты, кожа бледна, губы серы. Голова – на белоснежной подушке, руки вытянуты вдоль тела.
«Живой ли?.. – Варя приблизилась к кровати, уловила тихое дыхание юноши, вздохнула с облегчением и медленно села на рядом стоящий стул. Но расстояние не устроило, и она придвинула стул ближе. Вот теперь можно было хорошо изучить и густые ресницы, и прямой нос, и родинку-точечку возле уголка губ. – Ты почто лежишь не шевелишься? Какая хворь тебя мучит?»
Варя повернула голову к двери и вопросительно посмотрела на Щербинина и Агафью, замерших и не сводящих с нее глаз. На их лицах значилось ожидание, но как понять, что надобно делать, если никто об этом ничего не сказал.
– Помолись за него, – произнес Щербинин хрипло и кивнул, настаивая. Его каштановые волосы, пропитавшись потом, прилипли ко лбу, бакенбарды же, наоборот, распушились. Вид у Григория Павловича был измученный и уставший, однако покрасневшие щеки говорили о том, что душа его покоя не имеет.
– Да знает ли она молитвы? – тихо спросила Агафья.
Варя перевела взгляд на юношу, подняла руку, задержала ее в воздухе, а затем опустила и коснулась крепкого запястья – теплого, чужого. Молитву о здравии она знала, но от нахлынувшего волнения никак не могла вспомнить начало.
Пальцы Вари неожиданно запекло. По руке к плечу, а вскоре и к сердцу побежал приятный колючий ручеек, и почудилось, что в комнате стало гораздо светлее. Душу наполнили отчаяние и жгучее желание увидеть сына Щербинина иным – не умирающим, с открытыми глазами. И слова сами слетели с губ.
– Скорый в заступлении Един сый, Христе, скорое свыше покажи посещение страждущим рабам Твоим и избави от недуг и горьких болезней… – она напевно читала молитву, глядя в потолок, позабыв о Щербинине и Агафье, крепче и крепче сжимая запястье юноши, ощущая темноту его положения и тишину мыслей. – Ты – единственный скорый Заступник, Христе, яви же свыше скорую помощь страдающему рабу Твоему, избавь его от недугов и тяжких болезней, подними его по молитвам Богородицы…
Когда молитва закончилась, Варя сразу начала повторять ее опять, прижав ладонь к груди. Ее звонкий и чистый голос наполнял комнату, устремлялся то к окну, то к образам, то к потолку.
После пришел черед другой молитвы, которую Варя знала хуже, однако это не смутило – подходящие фразы вспыхивали и добавлялись сами: «помоги, Господи, ему, помоги», «отпусти ему все согрешения», «прошу, возврати ему здравие и силы телесные», «молю об исцелении раба Божия Андрея».
Варя потеряла ощущение времени и не представляла, давно или недавно она очутилась в доме Щербинина. Все казалось неважным, кроме одного – спасти того, чью руку она не отпускала. А когда слова в душе стихли, Варя перекрестилась, осторожно поднялась со стула, наклонилась над юношей и пристально, с надеждой, заглянула ему в лицо.
Ресницы дрогнули.
Глаза открылись.
Взгляды встретились.
Варя ойкнула от неожиданности, но отступать не стала. Ее точно сила какая-то держала, давая возможность новому и загадочному чувству пустить корни в душе. Сейчас она ощущала непонятную связь с этим юношей и не могла оторвать от него глаз. Теперь он не казался таким уж чужим – вот в чем дело…
– Ожил, чё ли? – спросила она, сама не ведая у кого.
– Андрей! – раздался возглас Щербинина, и через пару мгновений хозяин дома резко отодвинул Варю в сторону.
* * *Андрей был все также бледен и неподвижен, но ресницы дрожали. Григорию Павловичу показалось, что тень мимолетной улыбки тронула губы сына. Невозможно, невероятно, чего только не привидится в состоянии столь сильного нервного перенапряжения. Но, с другой стороны, зная характер Андрея, Щербинин вполне мог предположить, что тот улыбнулся мысленно. Мол, дорогой отец, я на тот свет вовсе не собираюсь, а ты горевать удумал.
– Агафья, пошли за доктором! Да пусть Алексею Михайловичу скажут, что комнату я ему предоставлю, дело к ночи, – старательно сдерживая слезы, торопливо, с надрывом произнес Григорий Павлович, не оборачиваясь к экономке. – И отправь письмо в Москву профессору Воронцову, умали приехать. Нет… Что я говорю?! Я сам напишу!
Андрей опять приоткрыл глаза и закрыл их. В ушах Щербинина зазвенело, и он выпрямился, чтобы перевести дыхание и успокоить сердце. Не время поддаваться эмоциям.
– Агафья, пришли Татьяну. И пусть принесет бульона… свежего и горячего бульона… – Григорий Павлович стал говорить тише, боясь громким тоном причинить неудобство Андрею. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно, и лишь усилием воли он сдерживал и то и другое. Но щека дергалась, а в груди оглушительно ухало.
«Я верил… я знал… Андрюша, родной мой… Теперь жизнь наладится! Господи, спасибо…» И он возвел глаза к потолку, а затем, не выдержав накала чувств, наклонился и принялся непрерывно гладить руку сына – от плеча к локтю.
– Андрюша… Андрюша…
– Григорий Павлович, все будет исполнено. А как поступить с девочкой? – раздался ровный голос Агафьи.
Щербинин настолько отдался приступу лихорадочной радости, что не сразу понял, о ком речь. Повернув голову в сторону экономки, Григорий Павлович увидел около стула Варю и приподнял брови, недоумевая, как он мог о ней позабыть. Девочка стояла спокойно, заложив руки за спину и внимательно смотрела в ответ. Из темно-русой косы выбилась короткая упрямая прядка, и именно она отчего-то вызвала звенящую вспышку раздражения. Щербинин напрягся, резко отвернулся и произнес негромко, но четко:
– Устрой ее в дальней комнате. – И не желая больше отвлекаться от сына, Григорий Павлович отправил ему переполненный любовью взгляд и позвал: – Андрей… Ты слышишь меня, Андрей?
– Отец… – почти беззвучно слетело с бледных губ.
* * *Варя не понимала, отчего все еще стоит, а не лежит на полу. Она должна была упасть и превратиться в жухлый цветок – ромашку или мак.
«И все же мак, – пролетела прохладная мысль, – он увядает красивше».
Силы оставили ее неожиданно, поселив в ногах онемение, в руках вялость, а в груди – тяжелое изнеможение. В глазах то темнело, то рябило, губы пересохли и требовали хоть капельки воды.
Прошлой осенью Варя простыла и долго болела, и вот тогда она чувствовала себя точно так же, как высушенная былинка, послушно ждущая, когда же ее унесет ветер.
«Кипятку бы… и мёда…»
День выдался тяжелый, но дело было не в этом. Варя могла поклясться, что кто-то забрал ее душевный пыл и стойкость: стремительно вытянул их из груди. И стало страшно – отдаст ли после?
– Пойдем со мной, – слова Агафьи обожгли уши, и крепкая ладонь сжала ее пальцы. – Ты голодна? Тебе нужно помыться. Почему ты так медленно идешь? Что с тобой?
– Не знаю…
Через мгновение Варя с удивлением обнаружила, что они уже не возле кровати, на которой неподвижно лежал сын хозяина дома, а под лестницей. И Агафья дает кому-то быстрые распоряжения, повторяя их по два раза. Ее голос звучал четко, повелительно и… не давал уснуть стоя. Затем картинка сменилась, и мимо, подпрыгивая и растворяясь в воздухе, поплыли окна, столики, вазы, двери… А потом настойчиво запахло едой – вкусной, жирной, наваристой. Эти ароматы вызвали спазм в желудке и возрастающее желание разгадать их. А уж Варя всегда хорошо определяла, что готовится.
«Курица, – подумала она, вдыхая шумно и глубоко. – Сочная курица… бульон… И греча с морковью, укропом и маслом».
И эти манящие запахи дали ей силы и ускорили шаг.
– Я занимаю место экономки, называй меня Агафьей Дмитриевной.
Споткнувшись о край ковра, Варя кивнула.
Они очутились в небольшой комнате с плотно задернутыми шторами. Взгляд выхватил в полумраке кровать со стопкой подушек, и певучая колыбельная немедленно зазвучала в голове: «Баю-бай… баю-бай… люленьки-люли… баю-бай…» Варя высвободила руку и медленно, шаркая лапотками, направилась к кровати. Легла поверх мягкого бархатистого покрывала, свернулась калачиком и прошептала:
– Доброй ноченьки, Агафья Дмитриевна.
Закрыв глаза, Варя широко зевнула и почти сразу уснула, надеясь, что утром силы к ней непременно вернутся, и уж тогда она внимательно осмотрит каждый уголок дома.
Глава 3
Когда Андрей очнулся, Агафья позволила себе лишь короткую улыбку счастья – губы дрогнули, не более того. Много лет этот дом держался на ее плечах, и никогда не стоило забывать об этом: ни в горе, ни в радости. Если не она, то кто распорядится относительно бульона, проследит за сменой сиделок, пошлет за доктором, решит все вопросы, связанные с не пойми откуда взявшейся деревенской девочкой?.. А вот сердце пусть поет, оно так долго страдало в ожидании выздоровления Андрея, молило и берегло надежду.
Агафья подошла к окну, сцепила руки перед собой, чуть приподняла подбородок и замерла, наблюдая за Варей, крутившейся возле старой раскидистой липы. Девочка собирала клевер, и это занятие ей явно нравилось. Разглядывая каждый цветок так, будто тот имел бесспорную уникальность, она нюхала его и добавляла к маленькому букетику, лежащему на краю скамьи.
«Уже четыре дня она живет у нас… И кажется, ее это вполне устраивает. Кто родители Варвары? Была ли у нее семья? Есть ли она сейчас? Вряд ли… Девочка ни по кому не скучает».
Агафья никогда не позволяла себе любопытствовать или каким-либо образом подвергать сомнению решения Щербинина. Во всяком случае вслух. Но появление Вари было настолько неожиданным и невероятным, что сдерживать порыв – узнать все и сразу – удавалось с трудом. Своим присутствием девочка нарушала порядок, установленный годами, и это напрягало нервы и частенько сталкивало мысли. Однако было то, что заставляло отвлекаться от обязанностей по дому и задерживать дыхание…
Андрей пришел в себя после молитвы Вари. Она спасла его. Вымолила здравие у Господа.
«И именно этого ожидал Григорий Павлович. Он привел девочку в комнату сына, надеясь на его спасение…»
Мурашки побежали по рукам Агафьи, и она торопливо отошла от окна. В жизни случаются всякие совпадения, но невозможно забыть, как напевно и искренне произносила Варя молитву, как смотрела в потолок, как держала запястье Андрея.
«Мне совершенно не нужно об этом думать, – остановила себя Агафья, прогоняя очередное воспоминание. – Гораздо важнее решить, что делать с девочкой… И как к ней относиться? Прислуга шепчется, интересуется, но никаких пояснений я дать не могу».
Положение усложнялось тем, что Григорий Павлович не заговаривал о Варе. Воодушевленный, он проводил много времени около Андрея, принимал то местного доктора, то московского профессора, то спешил в церковь, то заседал в конторе, погружаясь в хозяйственные дела имения, накопившиеся за последние дни. И Агафья, раздобыв одежду для Вари у прислуги, просто ждала. Но долго так продолжаться не могло, у каждого человека в усадьбе есть статус, и исключения невозможны.
«Восемнадцать лет я служу этой семье и впервые не понимаю, что происходит».
Агафья рано стала сиротой, и ее под свое крыло взяла тетка по материнской линии Наталья Гавриловна – женщина категоричная, вспыльчивая, но совестливая и додельная. Она обшивала состоятельные семьи и кроме трудолюбия имела еще и безусловный вкус. Задолго до бальных сезонов к ней образовывалась нетерпеливая очередь – дамы желали заполучить самые красивые платья, скроенные по последней моде. И Агафья с утра до вечера помогала тетке: принимала заказчиц, угощала их чаем, подносила ткани, ленты и кружева, вырезала по выкройкам, утюжила, старательно собирала годные для отделки обрезки, убиралась… И такая жизнь устраивала бы всех и далее, но Наталья Гавриловна неожиданно вышла замуж за вдового цирюльника, имеющего двух дочерей – тринадцати и пятнадцати лет.
– У меня теперь слишком много помощниц, а тебе, Агафья, нужен свой путь. Семнадцатилетие прошло, и надо бы уже определяться, – тоном не терпящим возражений произнесла за завтраком Наталья Гавриловна. – Я могу подыскать тебе хорошего мужа или достойное место с проживанием. Связи у меня имеются, ты об этом знаешь. Так что выбирай.
Выходить замуж без любви Агафье не хотелось, а ее невыразительная внешность и сдержанный характер не способствовали развитию личной жизни. Она не ловила заинтересованные взгляды, не получала тайные послания и сама сторонилась мужчин, побаиваясь их. Поэтому выбора особого не имелось.
Хлопоты Натальи Гавриловны заняли немного больше недели и привели к тому, что Агафья переехала к зажиточным Новицким, не желающим тратить много денег на няню для своего озорного пятилетнего сына Александра. Через три года, когда у мальчика появилась гувернантка, Агафья была рекомендована помещику Дурову, отцу двух девочек-близняшек. И далее дорога судьбы уже не сворачивала: хвалебные рекомендательные письма накапливались, а искать работу, как только подопечный ребенок вырастал, не приходилось – предложения поступали сразу.
Когда Агафья переступила порог дома Щербинина, ей уже исполнилось тридцать восемь лет, и за плечами имелись неудачный роман с любвеобильным садовником и огромный опыт ухода за детьми. «Самое главное для меня – честная работа. Чтобы каждый день ложиться спать со спокойным сердцем и уверенностью, что все сделано правильно», – думала она, привыкая к новому дому, принимая его правила.
Агафья не была склонна к умилению, нежности и трепету, ее душа не прикипала к доверенному ребенку. Каждую семью она покидала без лишних эмоций, с чувством выполненного долга, довольно быстро переключая мысли на очередные заботы. Сердце дрогнуло лишь однажды – когда Агафья взяла на руки новорожденного Андрея. Нет, она не позволила себе всепоглощающей любви и не испытала материнских чувств, но дни стали ярче, а смысла в жизни – больше.
Временами Агафья сожалела, что не знает французского языка. Это позволило бы дольше задержаться у Щербинина. Пройдут годы, и Андрею потребуется образованная гувернантка и учителя, а надобность в няне отпадет. И тогда придется вновь упаковывать вещи и уезжать. «Не хотелось бы…» – с долей занозистого огорчения думала Агафья.
Андрея нельзя было назвать ласковым, спокойным и добродушным мальчиком. Летом он носился по усадьбе, не ведая усталости, пропадал в кузне или на конюшне, верховодил малышней прислуги, норовил убежать на речку, придумывал военные игры, которые частенько заканчивались «великими битвами и взятием крепости». Возвращаясь в Москву каждую осень, Андрей мгновенно превращался в городского ребенка, находя удовольствия и в светской жизни. Его осанка менялась на горделивую, взгляд становился прохладным и оценивающим, фразы приобретали стройность и выразительность, а в круг интересов попадали уже прогулки в экипажах, магазины игрушек, модные обновки и поездки на различные приемы.
Григорий Павлович требовал от Агафьи невозможного. В ее обязанности входило постоянное присутствие рядом с Андреем и воспитательный процесс, но при этом ни в коем случае нельзя было мешать юному Щербинину обретать мужской характер.
– Моему сыну дозволяется абсолютно все, ничего не запрещайте, но следите, чтобы он всегда находился в безопасности и не расстраивался. И я хочу, чтобы он вырос достойным человеком, а не избалованным.
Наказы Григория Павловича часто были сумбурны и противоречивы, однако Агафья довольно быстро привыкла к этому и выполняла свою работу так, как считала нужным, с учетом непростого характера Андрея. И она знала, что Григорий Павлович нуждается в ее решениях и заботах, и не было случая, чтобы он сделал ей замечание или оспорил какое-либо действие.
Когда Андрею исполнилось семь лет, Григорий Павлович пригласил француженку, хорошо владеющую еще и английским языком. Через год в доме появилась молоденькая, но весьма толковая и ответственная гувернантка, влюбленная во все науки сразу. «Повезло нам с ней, решительно повезло!» – восклицал Щербинин, подводя итоги первых учебных недель.
Агафья принялась считать дни до своего отъезда. Все тяжелее и тяжелее было смотреть на Андрея – расставание близилось и отменить его не представлялось возможным. Но шли месяцы, а Григорий Павлович продолжал отдавать поручения, предпочитая общаться не с гувернанткой, а с Агафьей.
– Агафья Дмитриевна, проследите, чтобы задания были выполнены, мне спокойнее, когда занятия контролируете именно вы.
В такие моменты Щербинин всегда обращался на «вы» и с официальными нотами в голосе. Наверное, подобным образом он желал подчеркнуть особую важность поручений.
Когда Андрею исполнилось десять, Григорий Павлович пригласил Агафью в свой кабинет и сообщил, что экономка покидает их семейство, так как получила небольшое наследство и планирует жить в собственном доме под Тверью.
– Агафья, я надеюсь, ты займешь ее место и избавишь меня от ненужных беспокойств и суеты. Я всегда отмечал твою добросовестность и не хочу, чтобы ты когда-либо уезжала от нас. Кардинальные перемены категорически ни к чему, да и я совершенно не расположен брать чужого человека на столь ответственную должность. Я ценю домашний покой и мне требуется уверенность в людях, находящихся рядом.
И это был тот момент, чуть ли не единственный в жизни, когда Агафья растрогалась до слез. Она и не мечтала о подобной радости, но Небеса неожиданно преподнесли особенный подарок. «Господи, спасибо», – торопливо подумала Агафья, а вслух произнесла:
– Благодарю, Григорий Павлович. Это будет для меня и честью, и счастьем.
И она чуть опустила голову, чтобы Щербинин не заметил блеска слез в глазах. Отныне можно не беспокоиться о завтрашнем дне. Вернее, завтрашний день всегда будет приносить долгожданное ощущение устроенности и тихой отрады. Потому что только эта семья тронула душу, и иной работы не надобно даже за более высокое жалованье.
Когда с Андреем случилась беда, Агафья не позволила себе погрузиться в пучину отчаяния. Еще никогда Григорий Павлович не был настолько раздавлен, растерян и беспомощен, еще никогда она не ощущала себя настолько необходимой. Черное горе сокрушало и до боли сжимало сердце, но ответственность и надежда не давали расслабиться. И это было к лучшему. Агафья выполняла все поручения, решала различные вопросы, временами и сама становилась сиделкой, неустанно молилась и гнала прочь страшные мысли. Она превратилась в скалу, не замечающую пагубных ветров, и это состояние не подпускало сокрушительные сомнения.
И чудо случилось.
И совершила его Варя.
Расскажет ли когда-нибудь Щербинин об этой девочке? Как получилось так, что их дороги пересеклись в тот момент, когда трагедия уже нетерпеливо поглядывала на часы?..
«Или самой выспросить у Варвары? Нет. Нельзя. Не мое это дело. Если Григорий Павлович посчитает нужным, то поделится со мной историей знакомства с Варей. – Агафья убрала пылинку с юбки платья и посмотрела на свое отражение в прямоугольном зеркале, обрамленном лакированной деревянной рамой с незамысловатым узором. – Андрей идет на поправку, а остальное не имеет значения. Господи, прошу тебя, пошли ему крепкого здоровья». И она перекрестилась.
Андрей был еще весьма слаб, но он уже сам садился на кровати и съедал все, что было разрешено доктором. Помогали подушки, подложенные под спину, и такая черта характера, как упрямство. «Агафья, скажи честно, хоть ты меня хоронить не собиралась?» – слабо улыбаясь, хрипло и с иронией спросил Андрей, как только появились силы. Нет, она не собиралась. Она верила, верила и верила…
Вернувшись к окну, Агафья вновь устремила взгляд на Варю и недовольно вздохнула.
«Так продолжаться не может. А если девочка вздумает уйти? Кто будет виноват? Я… Дозволено ли ей уходить? Есть ли ей куда идти?..»
Помедлив немного, Агафья резко развернулась и направилась в кабинет Щербинина. Часть ее работы – определять возможные проблемы и устранять их. И не стоит забывать об этом.
Дверь была распахнута, а в таких случаях Агафья обычно останавливалась на пороге и ждала, когда Щербинин обратит на нее внимание, и лишь после обстоятельно озвучивала существующее затруднение или новость. Но в этот раз она позволила себе тихо кашлянуть, желая поскорее приступить к разговору.
Григорий Павлович стоял около письменного стола и перебирал корреспонденцию, пришедшую за последнее время. Некоторые конверты, телеграммы и извещения он откладывал вправо, другие – влево, явно сортируя по важности. От переживаний Щербинин прилично похудел, но сейчас выглядел даже неплохо: выздоровление сына уже вернуло ему и здоровый цвет лица, и силу в мышцах, и бодрость духа. Посмотрев на Агафью, Григорий Павлович выпрямился и спросил: