Благословенный. Книга 2
- -
- 100%
- +
– Однако же, Александр Васильевич, разве стоило закрывать госпиталя? Они, хоть и дурны, а всё же это лучше, чем ничего?
– Да, а госшпитали я и верно, позакрывал. Ныне контракты подрядческие в госпиталях истинно разбойничьи, а содержание больных служит предметом самого наглого лихоимства! Порядочной величины госпиталь, не стоящий впусте, есть золотое дно для всякого рода неразборчивых охотников до наживы; Мне ведь предлагали взятку в 7000 рублей за то только, чтобы он не закрывал госпиталей.
– Так, так, а давайте-ка поподробнее!
– Что сказать? Главные злоупотребления основываются на числе умерших, времени их смерти, способе счисления их и проч. Ведь мертвая собака не лает!Вот, скажем, брошен в яму фланговый рядовой Алексеев, а когда он помер, сколько дней пролежал на госпитальной койке, каких и сколько лекарств на ней он изведал – кто разберёт? Не будет же никто его выкапывать и дознаваться по трупу! Бывает и ещё веселее: иной положит себе в карман 2-месячный провиант на известное число людей, в надежде, что авось повымрут за это время; но по несчастью для него, полностью и не умерли; и в таком случае эти, «запланированные» мертвецы, отправляются гулять за милостынею, до истечения известного срока.
– Но смертность ведь и вправду велика?
– Исключительно! При суровом климате Финляндии и обилии болот, солдаты, особливо уроженцы других мест России, хворают тут оченно много: зимою скорбутом, весною и осенью – лихорадками, летом – поносами и горячками. Но ведь то не моя вина: это неустройство длится уже шестьдесят лет. Приехав в Финляндию, застал я годовую смертность в войсках огромную, и Военной коллегии это известно. Притом, гошпитали переполнялись, злокачественность их увеличивалась, и они делались буквально гнездами заразы. Оттого я их и позакрывал; людей, наиболее пострадавших от болезней, велел выключать в отставку, а остальных передали в полковые лазареты.
В дальнейшем разговоре выяснилось, что Суворов, принимая во внимание страх солдат перед госпиталями, старался оставлять больных при войске, устраивая лазареты и «слабосильные команды».
– У нас заведено давать слабым льготу, и помещать их на пользование в особой казарме или в крестьянских домах; соблюдать крайнюю чистоту; потному не садиться за кашу, не ложиться отдыхать, а прежде разгуляться и просохнуть. На лихорадку, понос и горячку – голод, на цингу – табак. Кто чистит желудок рвотным, слабительным, проносным, – тот день голод. Солдатское слабительное – ревень, корень коневьяго щавеля тоже. Даём из предосторожности капусту, хрен, табак, летние травки. Приказываю непрестанное движение на воздухе.
Из всего, мною услышанного, стало понятно, что Суворов был, что называется «гигиенист», то есть он шагнул далеко вперед сравнительно со своими современниками. Зная быт солдат, их понятия, симпатии и антипатии, как свои пять пальцев, он не только не думал оспаривать их традиционную ненависть к госпиталям, но еще поддерживал ее. Это послужило поводом к злоязычию в высшем петербургском обществе. Не хотели и не умели видеть в Суворове, кроме чудака, еще нечто другое; как его живое, осмысленное обучение Суздальского полка в Ладоге относили к категории причудливых выходок, так теперь в Финляндии здравые гигиенические меры огласили вредным фантазерством, которое подбито эгоистическими расчетами.
Еще больше убыли смертью, ставилось Суворову в укор дезертирство. Но это было язвой всей русской армии того времени, особенно в войсках пограничных, так что в разных местах, за границей, образовались целые колонии русских беглых солдат. К числу таких районов принадлежала и Финляндия, которая, сверх того, служила ссылочным местом для порочных солдат, как кригсрехтных (осужденных по суду), так и переведенных из гвардии за проступки. Немудрено поэтому, что в финляндских войсках было постоянно много беглых, и хотя Суворов уменьшил размеры зла, но не имел времени и возможности добиться до существенного улучшения.
– Вот в Южной армии, у светлейшего князя, держал гошпиталь доктор Самойлович. Вот у него всё было поставлено замечательно!
Доктор Самойлович… Где-то я уже слышал про него! Надо бы уже познакомиться с этаким самородком! Я до сих пор не решался оторвать занятого человека от важного дела, – представляю, сколько у него в Екатеринославской армии работы! Но было бы замечательно наладить госпитальную часть и лазареты лучшим, чем сейчас, образом.
– Александр Васильевич, Доктора Самойловича я при случае непременно вызову в Петербург, и, если только это будет в моей власти, перестрою госпитальное дело по его указаниям. А что до слухов, которые вас порицают – я уверен, что всё это грязные басни!
– Ах, Александр Павлович! Все, кто знает меня, думают также. Однако я не жалую, чтобы меня кто решился этак вот порицать, и впредь буду требовать сатисфакции! Я, как партикулярный человек, отвечаю всякому партикулярному человеку, как равный ему, кто бы он ни был, и что бы то ни было!
– Ну, Александр Васильевич, не горячитеся так! Ещё не хватало, чтобы командовавший под Измаилом генерал вдруг получил пулю на дуэли от какого-нибудь светского хлыща. Вы лучше обращайтесь ко мне… со всем обращайтесь ко мне! ведь вот с дочерью вашей удалось всё решить ко всеобщему удовлетворению!
Тут Суворов просто расцвёл.
– Ах, не могу выразить всю мою к вам признательность за участие в судьбе дочери моей! И то внимание, которое оказали вы на празднике в Таврическом дворце, многим заткнуло рты! Кстати, она сейчас здесь. Наташа! Наташа!
Через несколько секунд Наталья Александровна, в домашнем кисейном платье, спустилась с бельэтажа.
– Наташенька, сердце моё, вели подать самовар, да и сама присоединяйся к нам; мы с Александром Павловичем, верно, о делах больше не будем толковать.
Вскоре на стол поместился вместительный медный, покрытый лёгкою патиною самовар, фарфоровые чашки и разные угощения, между прочим – моё любимое земляничное варенье. Мы переместились из гостиной в столовую залу, куда спустился вскоре Дмитрий Иванович Хвостов – хозяин дома, супруга его Аграфена Ивановна, и, разумеется, Наталья Александровна.
Она, будучи уже со мною знакомой по дворцовым камер-фрейлинским обязанностям, в отличае от робевших хозяев дома, спросила довольно непринуждённо:
– Ну, господа, об чем разговор ваш закончился? Что порешили? На Стокгольм поход иль на Царьград?
– Бери выше, Наташенька: Александр Павлович любезно определили меня воевать безбожный Париж! – с серьёзным видом отвечал ей отец, смешинками в глазах давая, однако, понять, что к словам его относиться серьёзно не следует.
Аграфена Ивановна, племянница Суворова, своими руками налила нам чай.
– Господи, как же я счастлива, что он теперь в Финляндии! – отвечала Наташа, беззаботно болтая серебряной ложечкой в чашке веджвудского фарфора. – Нечасто мне в детстве доводилось видеть отца своего! Теперь же, я знаю, он рядом, ведь Финляндия много ближе и Молдавии, и Крыма! Даже вот, приезжает к нам иногда… Может, на Париж-то вы Каменского пошлёте, или Репнина?
– Ну, только не «сипящего фагота»! – деланно возмутился Суворов, и правда, не жаловавший этого полководца, особенно с тех пор, как он заменил Потёмкина в Южной армии.
– А я полагаю, Наталья Александровна подала сейчас мнение огромной государственной важности. Следует лечить подобное подобным: отправить «гнусавого» к «гнусавым» – это конгениально! – отшутился я, любезно изобразив поклон в сторону дочери Суворова.
– Глупости! – то ли в шутку, то ли всерьёз отвечал полководец. – Александр Павлович, мы только что толковали с вами, что доктора все суть шарлатаны и мошенники! «Лечить подобное подобным». Ну, надо же! Вот вы скажите мне на милость, чего общего у конского щавеля с поносом… гм… впрочем, это не к столу…
– А что, на юге наши дела кончены? – осмелился спросить Дмитрий Иванович, в продолжении нашего разговора державшийся очень скромно.
– Наверное, да; все условия мира согласованы, и государыня очень его желает. Граф Безбородко, полагаю, вскоре окончит это дело!
В действительности всё было сложнее. Во-первых, я подкинул одним из условий мира с Турцией беспрепятственный проход наших судов через Босфор и Дарданеллы, притом как торговых, так и военных. Султану это требование страшно не понравилось – ведь ненавистные русские корабли будут теперь проплывать в миле от его дворца! Безбородоко тоже был крайне недоволен таким условием, но после недавнего урока возражать не решался. Вообще дела его шли на спад: императрица не простила ему оппозиции в отношении вопроса о престолонаследии, старый покровитель Воронцов ушёл в длительный отпуск, как говорят, грозящий переходом в отставку, а новый фаворит государыни активно рыл под него, собираясь забрать внешнеполитическое ведомство себе. И пока Александр Андреевич корпел в Яссах над бумагами, его же сотрудник, Аркадий Морков, в Петербурге уже перехватывал все бразды правления, в расчёте стать при Зубове серым кардиналом.
– Однако же, говорят, вскоре откроется дело в Польше – заметил Дмитрий Иванович.
Действительно, дела с Польшей становились всё более и более напряжёнными. В Варшаве все громче и резче высказывались неудовольствия против майской конституции. Самое сильное неудовольствие возбуждено было мерою, предпринятою для увеличения финансовых средств: ведь большая коронная армия, запланированная реформаторами, стоила огромных денег. Двое первостепенных вельмож стали во главе недовольных майским переворотом: Феликс Потоцкий, генерал артиллерии коронной, и Северин Ржевуский, гетман польный коронный. Осенью они отправились в Молдавию к Потемкину хлопотать о русской помощи. Потемкин умер: они обратились к Безбородко, ведшему в Яссах мирные переговоры с Турциею. К ним присоединился и великий гетман Браницкий, отправившийся в Россию под предлогом получения наследства после Потемкина. По всем провинциям Потоцкий и Ржевуский разослали письма с обещанием помочь нации возвратить ее старые права и вольности; Ржевуский прислал формальный протест против конституции 3 мая, обращенный к королю и Совету министров.
Я, будучи посвящен в некоторые тайны внешней политики, знал, что вопрос уже согласован и решён. Императрица, оскорблённая отказом поляков от её гарантий незыблемости польской конституции, уже вступила в переговоры с недовольными магнатами. В Варшаве уже что-то подозревали: уже было понятно, что Россия, договорившись с соседними державами, теперь настроена враждебно и ожидает только удобной минуты, чтобы обратить свое оружие против Польши. Со всех сторон в Варшаву неслись неприятные вести: в Берлине, недавно лишь набивавшемся в союзники против России, им оказывают большую холодность; в Дрездене курфюрст вовсе не спешит согласиться стать наследником польской короны, делает бесконечные возражения, выставляет формальности; в Вене, видимо, хитрят, не желая брать на себя никаких определённых обязательств; ясно одно – император не отступится от союза с Россиею ради непонятно чего.
В общем, война, конечно, будет, только вот скорее всего, Суворову в ней участвовать не придётся. Так и оставят его в Финляндии, строить крепости, а значит, не стоит о том и толковать – чего зря расстраивать старика?
– Вы, Ваше Высочество, просите государыню оставить Александра Васильевича в Финляндии навечно, а ещё того лучше, перевести его в Петербург! А то опять его видеть не будем – полусерьёзно, полушутя попросила меня Наташа.
– Сами и попросите, Наталья Александровна. Вы её видите чаще меня!
– В моих устах это будет не столь авторитетно! Вас она слушает, а фрейлин своих – нет, только статс-даму Протасову, госпожу Перекусихину и ещё иногда фрейлину Головину. И скажу я вам, Александр Павлович, тяжело мне приходится с последней дамой – очень она невзлюбила меня за что-то. Постоянно шпильки подпускает, распускает глупые слухи, шепчет всякие гадости у меня за спиною. Так я вас прошу, ежели дойдёт до вас какая-нибудь сплетня на мой счёт, вы ей не верьте!
– Дать бы этой Головиной укорот! – неодобрительно заметила Аграфена Ивановна. Говорят, они с мужем при Дворе – первые сплетники и интриганы!
Суворов в продолжении этого разговора выглядел совершенно несчастным: если на клевету в свой адрес он мог отвечать её опровержением, или, в крайнем случае, требовать сатисфакции, как любой дворянин, владеющий шпагой, то в сфере дворцовых интриг он был беспомощнее младенца.
Я не мог видеть его в таком состоянии.
– Такое не должно происходить с Натальей Александровой! Господа, обещаю что-нибудь придумать…
Тут вбежал к нам мальчонка лет восьми, страшно довольный собой, а за ним, причитая, поспешала гувернантка.
– Простите наше вторжение, господа! Мосье Аркадий такой непослушный!
Аркадий – то ли сын, то ли не сын Суворова, – теперь жил в доме Хвостова, и формально числился моим пажом.
– Ну-ка, ну-ка, молодой человек, дайте-ка я на вас посмотрю! Вы очень нечасто появляетесь на службе, я бы сказал. Я даже не знаю, как выглядит мой паж!
Мальчонка на мгновение застыл, не понимая, что хочет от него этот молодой господин; затем схватил из вазочки конфету и убежал.
– И что же, месье Аркадий нас покинул; пожалуй, пора и мне, – произнес я, поднимаясь из-за стола. – Аграфена Ивановна, варенье выше всяких похвал; Наталья Александровна, чай великолепен! Право, всегда пил бы его из ваших рук…
– Чай новомодный, с бегемотом; вот недавно купили! – похвасталась Аграфена Ивановна.
– Да что вы говорите? Надо и нам на дворцовую кухню этакого купить!
Дамы удалились. Суворов с гордостью посмотрел дочери вслед.
– Красавица выросла. Замуж уже пора!
– И что, есть женихи? – спросил я, одевая свой непромокаемый плащ.
– Был у меня хороший офицер, Золотухин; думал их познакомить, да вот, Бог не дал: погиб он в Измаильском деле. Теперь вот, ведём дело с графом Салтыковым Николай Иванычем о браке с его сыном, Дмитрием Николаевичем. Даст бог, сладиться…
– Понятно, – произнёс я, смутно припоминая, что Суворова в итоге вышла замуж за кого-то из Зубовых. Значит, не выйдет у них с Салтыковым… Впрочем, зачем раньше времени их расстраивать?
Глава 8
Пока Светлейший князь неторопливо ехал на театр военных действий, его заместитель, князь Репнин, развил бурную деятельность. Одержав крупную победу под Мачином, имея полномочия прекратить военные действия на выгодных для России Условиях, он подписал в Галаце предварительные статьи мира. В этих статьях Днестр признавался границею между воюющими державами: Россия приобретала все земли, лежащие между этой рекой и Бугом. Но о Молдавии и Валахии не было ни слова, что крайне взбудоражило Светлейшего князя.
Вихрем примчавшись в Яссы, оттуда в Галац, в сильных выражениях отстранив Репнина от дел, он сам занялся переговорами, сразу дезавуировав снисходительные условия предварительного мира. Он дополнительно потребовал, чтобы Порта срыла укрепления Хотина, обязалась не возобновлять их в Бендерах и Аккермане; чтобы русским военным кораблям, или, по крайней мере, тридцати шести пушечным фрегатам, дозволен был свободный ход через Константинопольский пролив; чтобы признано было покровительство и господство России над вновь покоренными кавказскими народами, над Грузией, Мингрелией и Имеретией; чтобы русские консулы были приняты во все турецкие торговые города, с русской торговли уменьшены были таможенные пошлины. Порта пошла на все эти условия, не согласившись только на одно: обязаться не переменять господарей Валахии и Молдавии по своей воле, но подчинив эту меру согласию дивана румынских бояр и одобрению русского консула. Турецкая дипломатия ясно видела, что это последнее условие придаст оба княжества во власть России и, может быть, предуготовит им участь Крыма – ведь именно с независимости начался переход полуострова под власть России.
Потёмкин давил и угрожал: курьеры Светлейшего никогда так часто не летали во все концы Европы. К нему собрались в Яссы недовольные польские магнаты, замыслившие Тарговицкую конфедерацию под покровительством России, молдавские бояре торжественно повергали себя и всю свою страну под его покровительство. Никто не знал, что дни князя сочтены...
***
В тот день я с утра находился в покоях императрицы, обсуждая состояние дел в российском флоте, когда вошедший секретарь Стрекалов с поклоном передал ей невскрытое письмо.
– Из Тавриды? – спросила она, взламывая печати.
Прочитав бумагу, Екатерина вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.
Степан Фёдорович осторожно принял письмо из её ослабелых пальцев, далеко отставив от себя, прочитал, и тихо сказал мне:
– Григорий Алексеевич умер!
Нельзя сказать что для меня это было большой неожиданностью – несколько раз я писал светлейшему князю и говорил самой Екатерине, что здоровье его непрочно. И всё же я был потрясён
Потемкин, при жизни, стоял наверху земного величия. Он не знал пределов своим замыслам, не знал препятствий их исполнению. Все склонялось пред ним в благоговейном трепете, все повергалось во прах – и обстоятельства, и люди! Он торжествовал за сценой и на сцене, в темных закоулках интриг и на открытом поле славы, при дворе и перед бивуаками, с ключом камергера и с жезлом фельдмаршала – везде встречал он только победы. Его жизнь была непрерывное триумфальное шествование по пути, усыпанному «лаврами и миртами», как говорили тогдашние поэты на благородном классическом языке. И все соединилось в один дружный хор льстивых поклонников, восторженных энтузиастов, все ударило челом любимцу судьбы, все нарекло его избранником судеб - действительность и поэзия, гул толпы и приговор просвещенного мнения, гордость соотечественников и удивление чужеземцев.
Счастье осталось верно ему до самой смерти. Он умер на театре своей славы - перед самою развязкою блистательной драмы, которая через то облеклась заманчивою прелестью таинственности... И какая поэтическая смерть!..
Были, однако же, и вполне прозаические следствия этого события. Смерть Потёмкина, по сути, перевернула всю шахматную доску Российской политики. Говоря казённым языком, открылось вдруг много вакансий: Президент Военной коллегии, наместник Новороссийский,Главнокомандующий на юге, Глава казачьего войска… самая влиятельная персона Империи, наконец!
Сразу же на пир слетелись стервятники: Салтыков, Воронцов, Завадовский, Безбородко бросились делить наследие великана.
Последний находился в Яссах: он вёл переговоры о мире с Турцией. Со смертью Потёмкина Безбородко стал главою делегации, представляя Россию на конференции, где решалась судьба завоеваний нашей северной страны. И теперь после смерти светлейшего Безбородко вознамерился прибрать к рукам всё влияние и тот престиж, которым пользовался Потёмкин.
Роскошные пиры у Безбородко собирали в Яссах всю знатную часть переговорщиков. Правда, у него не было возможности одаривать своих гостей бриллиантами, как это часто проделывал Потёмкин, но он старался пышностью и комфортом воспроизводить те пиршества, что задавал светлейший. Слишком свежи ещё были в памяти все сумасбродства князя, все его выходки, а главное — его умение сочетать роскошь с изысканностью и изяществом.
Безбородко не обладал этим умением фельдмаршала, и потому его парадные обеды превращались лишь в перечень изысканных блюд, дорогих фруктов и привозных деликатесов, но подавались они лакеями зачастую в грязных белых перчатках или с оторванными пуговицами на ливреях.
Александр Андреевич изворачивался, как мог: задавал пиры, подобные потёмкинским, приглашая участников переговоров на них, заваливал турецких переговорщиков драгоценными подарками и бриллиантами. Но турецкие уполномоченные были неподатливы, потому что чувствовали поддержку Франции и Польши, а также Швеции.
В итоге, Безбородко не смог добиться на конференции ничего свыше того, что уже выторговал Светлейший князь. При этом долгое отсутствие его в Петербурге сказалось на его позициях самым негативным образом.
Не удалось укрепить своё влияние и Воронцову. Главная схватка произошла между Николаем Ивановичем и мною.
Императрица, потрясённая известием о смерти светлейшего князя, несколько дней была безутешна, не пуская к себе даже Зубова; а когда появилась из своих покоев, могла говорить лишь о своей утрате.
– Ах, чем же мне заместить такого человека? Светлейший князь выполнял столько обязанностей… Он был незаменим! В нем было одно редкое качество, отличавшее его от всех других людей: у него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе! Мне опять предстоит дрессировать себе людей!
Да, нельзя не признать, что императрица была права. Широкий был человек Потёмкин, со смелою, дерзновенной душой. Жаль, не пришлось мне поработать с ним побольше! Но теперь я могу лишь постараться, чтобы жалкие эпигоны не изгадили совершенно его наследие.
– Бабушка, – засуетился я, – готов взять на себя все его обязанности, лишь бы была ты покойна!
– Ах, ты так молод, мой друг…. Как же справиться тебе со всем?
– Я буду стараться изо всех своих сил!
– Право, друг мой, не стоит самому так надрываться! Платон Александрович с удовольствием возьмется за все дела…
От поминания Платона Александровича у меня заныли зубы.Непременно этот сукин сын, и вся шайка, за ним стоящая, попробуют подмять под себя всю епархию светлейшего князя!Ни в коем нельзя этого допустить!Потёмкин, конечно, воровал, но при этом ещё что-то делал; а эти будут только воровать, да ещё, пожалуй, вредить.
– Ну, давай, хотя бы военная коллегия останется точно за мною!
Екатерина слабо улыбнулась.
– Экий ты воинственный! И генерал-адмиралом он хочет быть, и военном министром сразу! Никак решил лишить жизни ещё какого-нибудь короля?
– Да ну, что за ерунда!Я там решительно ни при чём.Никто же не знал, что мосье Бонапарте начнет палить по всей акватории картечью!
– Ладно, ладно, я не сержусь. Шведский король, хотя и утоп, зато французский спасён!
– Да, только благодаря тебе, бабушка!
Конечно, я не собирался спасать этого толстого Людовика. Алексей Григорьевич сам написал государыне с предложением вытащить несчастного сидельца из-под фактического ареста, под которым он находился со всею семьёю. Конечно, для этого надо было вступить в сношения с самим королём, но это оказалось вовсе не просто: Бурбоны никому не доверяли, кроме единственного лица – шведского любовника Марии-Антуанетты. Но граф Орлов, с моей помощью совершив невероятное, сумел поставить этого типа под наблюдение, и в последний момент смог-таки переломить ситуацию. Король был спасён, и вскоре они с Марией-Антуанеттой уже оказались в Вене, с ужасом рассказывая о своих приключениях. Предложение императрицы Екатерины посетить Петербург осталось без ответа – когда русский посол Разумовский на праздники в честь спасения высоких особ подошёл с этой идеей к королевский чете, Людовик отделался какими-то хрюкающими междометиями, а королева долго и с возмущением рассказывала нашему посланнику, как непозволительно вёл себя граф Орлов в городке Варенн. Похоже, эти идиоты так и не поняли, что в Варенне стояли на краю гибели, и кто их оттуда вытащил. Одно слово – Бурбоны.
– Ну ладно, – решил я вернуться к нашим баранам, – так всё-таки, что насчёт Военной коллегии?
– Надобно подумать, мой свет!
Я раскланялся, в надежде, что в ближайшее время получу вожделенный пост. Контроль над армией был бы мне очень полезен!
Во-первых у нас с Суворовым уже были некоторые идеи насчёт преобразований в военной сфере, и будь у меня главенство в Военной коллегии, дело пошло бы намного веселее. Во-вторых, Военная коллегия – это власть, влияние и большие деньги. На армию выделяют по 20 миллионов в год – это, если что, вчетверо больше, чем на флот. Мне бы очень не хотелось видеть этакие деньжищи, и заодно 400 тыс. войска, в руках какого-нибудь обормота Зубова. Ну а в-третьих, только имея под личным контролем армию, можно было всерьёз надеяться на безболезненную передачу мне властных полномочий. Любой другой вариант, увы, этого не гарантировал. Вон, Пётр III: вполне законный был государь, и что с ним стало?
В общем, этот пост был мне очень нужен, и, учитывая предыдущие заслуги, я вполне мог на него рассчитывать. Но на следующий день всё оказалось совсем не так оптимистично!
На совещание по вопросу о назначении президента Военной коллегии меня не допустили. Когда вельможи вышли из кабинета императрицы, все стали хором поздравлять… Платона Александровича! Уязвлённый до глубины души, я взошёл к императрице.
– Бабушка, но отчего же так получилось? Почему же граф Зубов а не я?
– Ах, Сашенька, – извиняющимся тоном отвечала она, – все военные были против, а почему против, я признаться, так и не поняла. Про какие-то ракеты всё толковали… Переговори с графом Николай Ивановичем, должно быть, он лучше объяснит.
Николай Ивановича я застал с Платоном Александровичем: они о чём-то оживлённо беседовали.