WW II Война, разгром Европы
- -
- 100%
- +
«Случается, что и в армии мечтают, даже бредят», - делал заключение журналист, с которым я лично был согласен.
Прочитанное возродило и у меня воспоминания…
Эдуар Даладье, чью плешивость лишь подчеркивают несколько пушистых волосков, склоняет к ковру голову, желая сохранить обманчивую маску сильного человека. «Воклюзский бык», как его называли, похож сейчас скорее на одно из тех изнуренных животных, которые отказываются от схватки и упрямо стоят посреди арены, пока их не прогонят под негодующее улюлюканье толпы.
Потому что это он, Даладье, главный ответственный.
Это он, председатель Совета, потом министр национальной обороны, навязал и поддерживал на высшем посту против всех ветров и волн этого консерватора Гамелена, скорее боязливого, чем спокойного, скорее нерешительного, чем вдумчивого, скорее тщеславного, чем уверенного в себе, который еще в 1936 году отсоветовал военное вмешательство по время реоккупации Гитлером Рейнской области.
Под тем предлогом, что во французской армии якобы не предусмотрена частичная мобилизация.
А два года спустя, во время Мюнхенского сговора, опять воспротивился атаке.
И дождётся наконец, через восемь месяцев, все так же держа оружие у ноги, что будет побит Гитлером.
Все советовали Даладье заменить Гамелена, про которого знали вдобавок, что он сифилитик и эпилептик.
Разве не видели весной 1936-го во время торжественного построения 2-й воздушной эскадры, которую инспектировал главнокомандующий, как он упал на землю и лежал, сотрясаясь, пока его не унесли?
Инцидент официально замолчали, но не могли помешать распространению слухов.
По какой причине упорствовал Даладье? Неужели масонские связи оказались сильнее, чем высшие интересы отчизны?
Из-за этого между ним и Полем Рейно сейчас возникло ужасное напряжение, дошедшее до того, что оба перестали разговаривать друг с другом.
***
Москва, Кунцево, ближняя дача Сталина.
Вождь работал с документами, касающихся внешней политики…
Сейчас он читал донесение из Берлина от нашего полпреда товарища Шкварцева.
Он сообщал, что его пригласил к себе Риббентроп.
Риббентроп принял его, как то пишет, весьма дружелюбно и не в Министерстве, а в своей личной канцелярии-квартире, расположенной рядом с Министерством иностранных дел.
Извинившись за позднее время - было 8 часов вечера, Риббентроп сказал, что хочет проинформировать Шкварцева о последних политических событиях.
Пригласив его к карте, Риббентроп подробно осветил состояние германских военных операций в Норвегии и сказал, что вчера они почти были закончены.
В южной части Норвегии немцы уже полностью укрепились, и там имеют место лишь столкновения с небольшой рассеянной группой норвежцев.
Затем он спросил, не слышал ли Шкварцев о том, что англичане высадили десант в Северной Норвегии в городе Киркенес?
Далее Риббентроп сообщил, что между шведским королем и Гитлером произошел обмен письмами.
Письма Гитлера и короля Риббентроп держал в руке.
В своем письме к Гитлеру, сказал Риббентроп, шведский король писал, что он через шведского адмирала Тамма, которого принимал Гитлер, узнал, что Гитлер спрашивал Тамма, будет ли Швеция оказывать сопротивление, если англичане или французы попытаются перейти норвежско-шведскую границу?
Отвечая на этот вопрос, продолжал Риббентроп, шведский король в письме Гитлеру заявил, что Швеция намерена сохранять строжайший нейтралитет и даст отпор всяким попыткам нарушить неприкосновенность ее территории, откуда бы эти попытки ни исходили.
Такое же заявление шведский король, по словам Риббентропа, сделал Англии и Франции.
Гитлер, заявил Шкварцеву Риббентроп, с удовольствием принял к сведению заявление шведского короля.
В своем письме к нему Гитлер повторил заверения, которые были уже им ранее
даны в начале военных действий в Норвегии, а именно о том, что эти действия не затронули Швеции.
Германия, пишет далее Гитлер, в этом письме будет уважать нейтралитет Швеции.
Германское правительство, продолжал Риббентроп, ознакомилось с документами, подтверждающими политику строжайшего нейтралитета, проводимую Швецией и разоблачающей подготовку Норвежского правительства к выступлению на стороне англичан.
Не Германия виновата в разрушениях и пролитой крови в Норвегии, Германия не имела намерений расширять театр военных действий. Действия Германии в Норвегии следует рассматривать как оборонительные мероприятия.
Гитлер, продолжал далее Риббентроп, пишет, что он располагает доказательствами, что англичане хотели отрезать Германию от шведской руды и атаковать ее с фланга.
В конце своего письма Гитлер, по словам Риббентропа, говорит, что опередил англичан и оказал услугу Скандинавии.
Гитлер также приветствует решимость Швеции защищать свой нейтралитет.
На вопрос Шкварцева о цели миссии главнокомандующего ВМФ Швеции вице-адмирала Тамма? Риббентроп скупо и нехотя ответил, что целью было обсуждение германского транзита через Швецию в Нарвик.
Затем Риббентроп быстро сменил тему и сообщил Шкварцеву, что англичане после своей неудачи в Скандинавии подняли большой шум вокруг Средиземного моря.
Он считает это английской театральностью, призванной сгладить или даже скрыть неудачи Англии в Норвегии.
Затем Риббентроп объяснил поражение англичан «их идиотской пропагандой» и надсмехался над Черчиллем.
Риббентроп сообщил, что у него в архиве имеется большое число документов, добытых в Польше и Норвегии, которые интересны для СССР.
Их нельзя опубликовывать в настоящее время, но сейчас они разбираются и со временем будут преданы огласке.
Эти документы, по словам Риббентропа, свидетельствуют с большей убедительностью о планах и закулисной работе некоторых дипломатов, направленной к тому, чтобы столкнуть СССР с Германией.
Только лишь благодаря проницательности Сталина и Гитлера удалось сорвать эти планы, заключил Риббентроп.
Шкварцев ответил ему, что это большое счастье, что два великих народа живут в мире и дружбе.
Затем Риббентроп сделал Шкварцеву, следующее официальное сообщение:
Указом Гитлера от 24 апреля Тербовен назначен имперским комиссаром занятых областей Норвегии и является в настоящее время носителем гражданской власти в этих областях.
Если Советское правительство имеет политические или общие вопросы, относящиеся к Норвегии, то оно должно обращаться по ним через Полпреда в Берлине в Министерство иностранных дел.
По вопросам местного характера дипломатический представитель СССР в Осло может обращаться к Тербовену или к представителю МИДа в Осло.
Шкварцев ответил, что доложит об этом своему правительству, и, если будет по этому поводу поручение, он свяжется с Министерством иностранных дел.
Далее Шкварцев сообщает, что был у турецкого посла Гереде. Осведомился о его мнении о событиях в Средиземном море?
Гереде, отвечая на этот вопрос, начал с изложения позиции Турции в настоящее время.
«Я недавно вернулся из Анкары.- начал Гереде, - где встречался и беседовал с руководителями турецкой политики - президентом республики, с премьер-министром и министром иностранных дел, а также со своими товарищами по турецкому парламенту. Общее впечатление от этих разговоров таково, что Турция стремится остаться в стороне в этой войне, если на нее никто не нападает».
«Такого же мнения, - продолжал Гереде, - держится его старый товарищ - начальник генерального штаба турецкой армии, который сказал, что Турция, конечно, укрепляет свою армию, но не желает вмешиваться в эту войну и является часовым в Босфоре и Дарданеллах, точно соблюдая условия конвенции Моитре».
«По моему мнению, - сказал Гереде, - англичане, концентрируя свой флот в восточной части Средиземного моря, намерены оказать некоторое давление на Италию.
Италия же, по его мнению, в войне на стороне Германии не выступит. Так как окажется в этом случае блокированной и отрезанной от экономических источников сырья.
Германии выступление на ее стороне Италии также невыгодно, ибо Германия должна будет ей в этом случае оказывать помощь материалами и людьми».
Шкварцев поблагодарил Гереде за сообщения и спросил его о торговом договоре, который Турция предполагает заключить с Германией?
Гереде сообщил, что объем договора определяется в 20 млн. турецких фунтов. Причем на 13 млн. обе стороны закупают друг у друга товары по заранее составленным спискам.
В настоящее время в Турции работает германская комиссия, возглавляемая Наненом, которая подготовляет это торговое соглашение. Турецкое правительство уже представило списки тех товаров, которые она хочет получить от Германии.
Германская сторона еще такого списка не составила. Немцы, по словам Гереде, намереваются закупить в Турции различные растительные масла, шерсть, хлопок, минералы, табак, сухие фрукты.
Турция думает получить в Германии вооружения.
«Мы, - сказал Гереде, - заключая настоящее торговое соглашение с Германией, не стремимся организовать очень широкий товарообмен между этими двумя странами, ибо это в условиях войны и морской блокады было бы сделать чрезвычайно трудно. Турция, - заявил он, - стремится лишь сохранить торговые отношения с Германией».
Затем Шкварцев сказал Гереде, что если он имеет какие-нибудь ко мне вопросы, то он на них постарается ответить.
Гереде спросил о новостях. Шкварцев ему сообщил содержание его беседы с Риббентропом.
Гереде заявил, что немцы точно так же поступили в бывшей Польше и бывшей Чехословакии, но прибавил, что все это довольно интересно.
В заключение беседы Гереде много распространялся об исторической дружбе между народами Турции и СССР и намерениях Турции продолжать ту же политику дружбы в отношении к СССР.
Вспомнил о помощи, которую оказывал СССР Турции, сожалел по поводу неудач
в переговорах Сараджоглу в Москве и выразил мнение, что стоит в этом направлении еще поработать. При этом он подчеркнул, что последнее является его личным мнением.
Сталин, дочитав сообщение из Берлина, задумался:
- Неужели Гитлер успокоится и не пойдёт на Запад?, - пронзила его внезапная мысль, - или того хуже, снюхается с французами и англичанами?
Но отогнав её, как не имеющую оснований, Вождь придвинул к себе слелующий документ.
Это был проект, поданный ему на утверждение:
ОПРОВЕРЖЕНИЕ ТАСС
4 мая 1940 г.
1. В некоторых иностранных газетах появились сообщения, будто бы Советский Союз предложил Финляндии обменять Выборг (Виипури) на Аландские острова, а агентство Рейтер 1 мая передало по радио сообщение своего парижского корреспондента о том, что якобы «СССР обратился к Финляндии с предложением отдать ей обратно Ханко и Выборг в обмен на Аландские острова и Петсамо». ТАСС уполномочен заявить, что все эти сообщения ни на чем не основаны и являются полностью вымышленными.
2. Голландская газета «Маасбоде», а также некоторые другие иностранные газеты сообщают, что будто бы «СССР на прошлой неделе вручил Германскому правительству ноту, в которой Советское правительство заявило, что оно рассматривало бы действия Германии против Швеции как недружелюбный акт, что, кроме того, СССР заявил, что он не может допустить оккупации Аландских островов - Германией». ТАСС уполномочен заявить, что это сообщение не отвечает действительности.
На самом деле, в соответствии со статьей 3 Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом о взаимной информации и консультации, некоторое время тому назад в Берлине имел место обмен информацией по вопросу о нейтралитете Швеции между представителями СССР и Германии, причем было констатировано, что оба государства считают себя заинтересованными в сохранении нейтралитета Швеции.
Дочитав документ, Сталин широко на нём написал: «Согласен, И. Сталин»
Глава 6
Май 1940 год, Франция
- Товарищ Козырев, мы выполнили ваше поручение, - сообщили мне из секретариата нашего полпредства в Париже.
- Спасибо, - ответил я и положил трубку телефона.
Тут же собравшись, я отправился в полпредство. Там мне вручили всю собранную ими информацию о полковнике де Голле.
Оказалось, что он назначен командиром 4-й бронетанковой дивизии, и как раз под Парижем формирует её штаб.
Я отправился по адресу расположения этого воинского соединения в одном из живописных пригородов столицы Франции.
Это был один из многих разбросанных вокруг столицы замков. Люди в форме и неразбериха подтвердили моё мнение, что именно здесь что-то формируется.
Я беспрепятственно вкатил на своём кабриолете «Испано-Сьюзи» прямо во двор замка. Часовой даже не удосужился опустить шлагбаум или просто попытаться меня остановить.
Выйдя из авто, я просто спросил у первого встречного:
- Простите, где я могу найти полковника де Голля.
- На втором этаже, в главном зале, - получил я ответ.
А через минуту уже здоровался со своим давним знакомым:
- Здравия желаю господин полковник!
Он сразу меня не узнал, но, когда это произошло, то быстро подошёл ко мне и мы крепко пожали друг другу руки.
- Какими судьбами, Серж?, - воскликнул он при этом.
- Да, вот… хочу поделиться соображениями, - уклончиво я ответил, осмотрев всё вокруг себя.
В бывшем бальном зале замка было полно народа. Стояли столы с картами и разными документами – в общем рай для шпиона.
- Предлагаю отобедать здесь рядом, - предложил де Голль.
- Не имею возражений, - сразу я согласился.
И вот, сидя в одном из многочисленных ресторанов в пригороде Парижа, и отдав должное мастерству повара, мы вели неспешный разговор.
- Серж, когда в сентябре 1939 французское правительство, по примеру английского кабинета, решило вступить в уже начавшуюся к тому времени войну в Польше, я нисколько не сомневался, что в представлениях государственных мужей господствуют иллюзии, будто бы, несмотря на состояние войны, до серьезных боев дело не дойдет, - сказал раздражённо де Голль.
Я согласно кивнул, а он продолжил:
- Являясь командующим танковыми войсками 5-й армии в Эльзасе, я отнюдь не удивлялся полнейшему бездействию наших отмобилизованных сил, в то время как Польша в течение двух недель была разгромлена бронетанковыми дивизиями и воздушными эскадрами немцев.
- Вмешательство Советского Союза, несомненно, ускорило поражение поляков, - добавил де Голль.
Я же в нашу защиту ему сказал:
- Но господин полковник, в позиции, которую занял Сталин, неожиданно выступив заодно с Гитлером, отчетливо проявилось его убеждение, что Франция не сдвинется с места и у Германии, таким образом, руки будут свободными, и лучше уж разделить вместе с ней добычу, чем оказаться ее жертвой.
Де Голль стал со мной не спорить и продолжил:
- В то время, Серж, как силы противника почти полностью были заняты на Висле, мы, кроме нескольких демонстративных действий, ничего не предприняли, чтобы выйти на Рейн.
- Мы также ничего не предприняли, чтобы обезвредить Италию, чего можно было достичь, предложив ей выбор между угрозой французского военного вторжения и уступками в обмен на ее нейтралитет.
- Мы ничего не предприняли, наконец, для того, чтобы объединиться с Бельгией путем выдвижения наших сил к Льежу и каналу Альберта, - сокрушался полковник.
Я же поспешил добавить:
- Так официальное военное руководство Франции считает эту выжидательную политику весьма удачной стратегией, господин де Голль.
- Выступая по радио и в печати, члены правительства и в первую очередь его глава, а также многие другие видные политические и военные деятели всячески подчеркивают преимущества стабильной обороны, благодаря которой, говорят они, вам удается без потерь сохранять вашу территориальную целостность, - привёл я свою осведомлённость де Голлю.
- Всё так, Серж, - согласился он. - Как то главный редактор газеты "Фигаро" Бриссон, посетивший меня в Вангенбурге, спросил о моем мнении по этому вопросу, - вспомнил полковник.
- Когда я выразил сожаление по поводу бездействия наших вооруженных сил, он воскликнул: "Разве Вам не ясно, что воды Марны теперь уже не будут красны от крови?"
- Наивный, - вырвалось у меня.
Де Голль, печально покачав головой, сказал:
- В один из январских дней, Серж, будучи в Париже, я присутствовал на обеде у Поля Рейно на улице Риволи, где встретился с Леоном Блюмом.
"Каковы Ваши прогнозы?" - обратился он ко мне. "Весь вопрос теперь в том, нанесут ли немцы весною удар на западе, чтобы захватить Париж, или на востоке, чтобы выйти к Москве". - "Вы так думаете? - удивился Леон Блюм. - Немцы ударят на восток? Но какой же им смысл увязнуть в бескрайних русских просторах? Вы считаете, что они бросятся на запад? Но ведь они бессильны против линии Мажино!"
- Когда президент Лебрен приезжал в 5-ю армию, я ему показал мои танки. "Я знаком с Вашими идеями, - любезно сказал он. - Но, по-видимому, уже слишком поздно, чтобы противник смог ими воспользоваться".
Я не выдержал и спросил:
- Не считаете ли Вы, господин де Голль, что на самом деле уже слишком поздно для вас?
Де Голль согласно кивнул и продолжил:
- И все-таки, Серж, 26 января я попытался сделать последнее усилие.
- Я направил меморандум восьмидесяти наиболее видным членам правительства, политическим и военным деятелям.
- Я стремился убедить их в том, что противник предпримет наступление, располагая мощной механизированной армией и сильной авиацией, и наш фронт в связи с этим может быть в любой момент прорван.
- Поскольку мы не имеем в своем распоряжении равноценных средств для отпора противнику, нас могут разгромить, поэтому необходимо немедленно принять решение о создании этих средств.
- Одновременно с производством соответствующих видов вооружения необходимо срочно свести в единый механизированный резерв те из уже существующих или формируемых подразделений, которые могли бы на худой конец войти в его состав.
- Я заканчивал меморандум следующими словами: "Французский народ ни в коем случае не должен питать иллюзий, будто бы нынешний отказ наших вооруженных сил от наступательной доктрины соответствует характеру начавшейся войны. Как раз наоборот. Мотор придает современным средствам уничтожения такую мощь, такую скорость, такой радиус действия, что уже начавшаяся война рано или поздно по размаху и стремительности маневра, силе внезапных атак, по масштабам вторжения и преследования противника намного превзойдет все, что было наиболее замечательного с этой точки зрения в прошлом... Не следует заблуждаться! Начавшаяся война может превратиться в самую широкомасштабную, самую сложную и самую жестокую из войн, которые когда-либо опустошали землю. Породивший ее политический, экономический, социальный и моральный кризис носит столь глубокий и всеобъемлющий характер, что он неизбежно приведет к коренному перевороту в положении народов и в структуре государств. В силу непостижимой гармонии вещей орудием этого переворота, вполне соответствующим его гигантским масштабам, становится армия моторов. Франции уже давно пора сделать из этого вывод", - сказал де Голль с пафосом, как будто выступал в парламенте.
Я его внимательно выслушал и спросил:
- Неужели где-то есть сформированные в глубокой тайне танковые армии?
Де Голль печально вздохнул и ответил:
- Мой меморандум, Серж, не вызвал сенсации.
Я с сожалением на него посмотрел, а он с некоторым оптимизмом заявил:
- Однако высказанные мною идеи и очевидность самих фактов стали оказывать некоторое воздействие.
- К концу 1939 были созданы две легкие механизированные дивизии, а третья дивизия находится в стадии формирования.
- Но и это соединения, предназначенные для прикрытия.
- Они могут оказаться весьма полезными в качестве средств, приданных бронетанковым силам и используемых для разведки, но малоэффективны в ином качестве.
- Высший военный совет Франции принял решение создать две бронетанковые дивизии.
- Одна из них была сформирована в начале текущего 1940, вторую начали формировать в марте.
- Дивизии эти оснащаются тридцатитонными танками типа "В", первые образцы которых были созданы еще пятнадцать лет назад. Наконец-то их было выпущено около 300 штук!, - воскликнул полковник.
- Однако по своей боевой мощи каждая из этих дивизий, независимо от качества боевых машин, была весьма далека от того, что я предлагал, - добавил он с сожалением.
- В ее состав решено было включить 120 танков, я же говорил о 500!, - воскликнул де Голль.
- Она имеет всего лишь один батальон мотопехоты, перевозимый на автомашинах, тогда как в соответствии с моим планом их следовало иметь 7 и оснастить вездеходами, - продолжил он.
- Дивизия включает 2 артиллерийских дивизиона, я же считаю, что в ее состав надо включить 7 дивизионов, вооруженных орудиями с круговым обстрелом.
- В дивизию не предполагалось включать разведывательный батальон.
- Я же считаю, что он ей необходим.
- И наконец, я имел в виду использовать механизированные войска исключительно в качестве самостоятельной силы, исходя из чего и строилась их организация и командование ими.
- Здесь же речь идёт совсем о другом: предполагалось прикомандировать бронетанковые дивизии к различным армейским корпусам прежнего типа.
- Иначе говоря, намеревались растворить их в общем боевом порядке, - с грустью констатировал де Голль.
Выслушав его, я добавил:
- Мне кажется, господин де Голль, что в области политики делались столь же робкие и нерешительные попытки внести некоторые изменения, что и в деле организации национальной обороны Франции.
Де Голль встрепенулся и заявил:
- Состояние безмятежного спокойствия, Серж, охватившее руководящие круги в начале "странной войны", стало постепенно исчезать.
- Мобилизация миллионов людей, переключение промышленности на производство вооружения, большие военные расходы вызывали в стране брожение, результаты которого становятся более чем очевидными для встревоженных политиков.
Я же продолжил свою мысль:
- Господин де Голль, согласитесь, что в то же время не заметно каких-либо признаков постепенного ослабления противника, чего так ждали от блокады.
- Никто открыто не ратует за новую военную политику, для проведения которой не было необходимых средств, однако все выражают тревогу и едко критикуют прежнюю политику.
- В конце концов, как обычно, разразился правительственный кризис, - констатировал я.
- Режим, не способный принять меры, которые обеспечили бы спасение, попытался обмануть самого себя и общественное мнение. 21 марта парламент отправил в отставку кабинет Даладье.
- 23 марта Поль Рейно сформировал новое правительство, - выказал я свою осведомлённость де Голлю.
Он согласно кивнул и сказал:
- Всё верно, Серж. Новый премьер-министр вызвал меня в Париж. По его поручению я написал ясную и краткую декларацию для зачтения в парламенте, которую он полностью одобрил.
- А за кулисами уже плелись различные интриги, - догадался я.
Де Голль закивал и продолжил:
- Мне тогда довелось быть в Бурбонском дворце и присутствовать на заседании, где правительство представлялось парламенту.
- Это заседание было ужасным. После того как глава правительства выступил перед скептически настроенными и мрачными депутатами с правительственной декларацией, начались прения.
- В ходе их выступили представители группировок и отдельных лиц, считавших себя обойденными в результате очередной министерской комбинации.
- Опасность, переживаемая родиной, необходимость усилий со стороны нации, содействие свободного мира - все это упоминалось только для того, чтобы облечь в нарядные одежды свои претензии на власть и свое озлобление, - гневно изобличал де Голль.
- Леон Блюм, также не получивший места в правительстве, был единственным оратором, который выступил с подъемом, - добавил он.
- Благодаря ему Поль Рейно, правда, с большим трудом, но все же одержал верх, - высказал я снова свою осведомлённость, - и правительство получило вотум доверия большинством в один голос.
- Всё так, - согласился де Голль, - «Я еще не вполне уверен, - говорил мне потом председатель палаты Эррио, - что этот голос действительно был получен».
- Ничего себе?, - удивился я.
А де Голль продолжил:
- Прежде чем вернуться к месту службы в Вангенбург, я провел несколько дней у премьер-министра на Кэ д'Орсэ.
- Этого времени было вполне достаточно, чтобы убедиться, до какой степени деморализации дошел правящий режим.
- Во всех партиях, в печати и в государственных учреждениях, в деловых и профсоюзных кругах весьма влиятельные группировки открыто склонялись к мысли о необходимости прекратить войну.
- Люди осведомленные утверждали, что такого мнения придерживается и маршал Петэн, бывший послом в Мадриде, которому через испанцев якобы известно, что немцы охотно пошли бы на соглашение.