WW II Война, разгром Европы
- -
- 100%
- +
Мне также удалось добиться некоторого улучшения питания интернированных.
В дни стоянки в Нише нас особенно беспокоило отсутствие связи с Москвой. Поскольку в Нише не было шведских представителей, мы не могли рассчитывать на их посредничество.
Мы опасались, как бы по какому-либо недосмотру немецкая колония не была бы выпущена в Турцию.
Тогда она оказалась бы на нейтральной территории, в то время как мы при переезде из Югославии в Болгарию фактически по-прежнему оставались бы в руках гитлеровцев.
Болгария, будучи союзницей гитлеровской Германии, фактически находилась на положении оккупированной страны, там были размещены крупные контингенты германских войск.
Мне снова было поручено Деканозовым отправиться в вагон представителя протокольного отдела германского МИДа барона Шольца и вновь заявить ему протест против намерения немцев произвести обмен нашей колонии на югославо-болгарской границе.
Мы потребовали также, чтобы к нам из Белграда или Софии был приглашен шведский представитель, через которого мы хотели связаться с Москвой.
Барон фон Шольц был по прежнему чрезвычайно любезен.
Выслушав меня, он сказал, что немедленно передаст наше заявление в Берлин и запросит новых инструкций.
Что же касается шведского представителя, то организовать здесь с ним встречу вряд ли удастся - в Нише его нет.
Нельзя ожидать, что он сможет сюда приехать из Белграда или Софии.
Шольц заявил, что он лично понимает наше беспокойство, но вынужден действовать в соответствии с полученными из Берлина инструкциями. Попросив меня немного задержаться, он вынул из шкафчика бутылку рейнского и два бокала.
- Я давно искал возможность поговорить с вами, герр фон Козырёфф, - обратился он ко мне, выказав свою осведомлённость о наличии у меня баронского титула.
- Но все как-то не получалось, - сказал он, разливая вино. - Может быть, посидим немного? Все равно делать нечего…
Поскольку было ясно, что Шольц собирался мне что-то сообщить, я согласился задержаться.
Стоило узнать, чем вызвана его необычная любезность.
Начал он издалека. Говорил о трудностях и сложностях нашего путешествия, убеждал, что он лично всячески старается облегчить наше положение.
Он охотно помог бы и тем интернированным советским гражданам, которые едут во втором составе, но сталкивается с упорством эсэсовского офицера, который командует охраной.
Поэтому ему не удалось пока что облегчить участь тех советских граждан, которые едут не в дипломатическом поезде.
Затем Шольц стал говорить о последних сообщениях с фронта и сказал, что германские войска встречают сильное сопротивление со стороны советских армий. Затем он спросил:
- Могу ли я быть с вами откровенным, герр фон Козырёфф?
- Конечно, - ответил я, подпустив некоторой благородной обиды за недоверие к носителю баронского титула.
- Видите ли, - сказал Шольц, - я всегда считал, что и для Германии и для России лучше жить в мире, чем воевать. Войны между нами всегда приносили выгоду лишь другим, а наши страны от этого только теряли.
Я сказал, что придерживаюсь такого же мнения и что Советское правительство и я лично, делали все, чтобы предотвратить конфликт. Агрессию совершила Германия, и на нее ложится вся ответственность.
- Не будем сейчас спорить об ответственности, - возразил Шольц. - Я хотел вам сказать о другом. В Германии есть люди, причем весьма влиятельные, которые не хотят этой войны. Сейчас, когда на фронте идут ожесточенные бои, подобные рассуждения могут показаться странными. Но в конце концов надо смотреть не назад, а вперед и думать о том, что будет дальше. Может настать такой момент, когда для обеих сторон будет лучше прекратить военные действия и полюбовно договориться…
Я повторил, что Советский Союз не несет ответственности за происходящую сейчас войну.
Германия вероломно напала на нашу страну, занятую мирным трудом. И нам ничего не остается, как дать отпор захватчику.
Мы уверены, что победим в этой войне, а те, кто совершил нападение на Советский Союз, горько об этом пожалеют.
Поэтому мне непонятно, о каком мирном урегулировании можно сейчас говорить.
- Видите ли, - продолжал мой собеседник, - я говорю о таком моменте, который еще не наступил, но который может произойти. Вы заявляете, что уверены в победе. А фюрер считает, что быстро справится с Советским Союзом.
- В то же время в Германии есть влиятельные круги, которые думают по-иному: они полагают, что ни та, ни другая сторона не сможет одержать победу, - пояснил Шольц.
- Тогда наступит момент, и, возможно, это будет не так уж нескоро, когда обе стороны сочтут целесообразным мирно урегулировать конфликт на определенных условиях. Эти германские круги хотели бы, чтобы их точка зрения стала известна в Москве…, - сделал предложение Шольц.
В ответ на эти рассуждения я сказал, что, как мне представляется, никакого серьезного разговора на поднятую Шольцом тему быть не может, пока германские войска не покинут советскую территорию, а на это вряд ли сейчас можно рассчитывать. Так что разговор, который затеял Шольц, мне кажется совершенно беспредметным.
Но я, конечно, доложу руководству о пробных шарах Шольца, и по возвращении в Москву об этом мной будет составлена докладная записка товарищу Сталину.
Разговоры с бароном Шольцом на эту тему состоялись еще несколько раз за время нашего путешествия.
Он вновь и вновь уверял, что не одобряет нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, и специально подчеркивал, что это не только его личное мнение, но и точка зрения влиятельных кругов в Берлине.
Он повторял, что дальнейшее развитие событий на фронте может привести к такому моменту, когда для обеих сторон станет очевидной необходимость прекращения войны и мирного урегулирования, и тогда те лица, на которых ссылается Шольц, смогут оказать соответствующее влияние и сыграть свою роль.
По-видимому, Шольц действительно выполнял поручение каких-то людей в Германии.
Иначе трудно объяснить те рискованные разговоры, которые он вел.
Он даже осмеливался рассказывать анекдоты о гитлеровцах. Рассказал, например, такой анекдот, который, впрочем, я и раньше слышал в Берлине: «Гитлер инспектирует сумасшедший дом. Выстраивают всех умалишенных, и, когда появляется фюрер, они поднимают руку в фашистском приветствии и выкрикивают: «Хайль Гитлер!» Только стоящий в стороне человек никак не реагирует на появление фюрера. К нему подбегает разъяренный Гитлер и спрашивает, почему он не приветствует его. Тот отвечает: «Простите, но я не сумасшедший, я здешний врач».
Тот факт, что уже в первые недели войны какие-то влиятельные немцы решили через барона Шольца пустить эти пробные мирные шары, мне представлялось весьма знаменательным.
Барон фон Шольц, несомненно, принадлежал к числу дипломатов «старой школы».
Таких в германском министерстве иностранных дел осталось немало. Они исправно служили Гитлеру, были, разумеется, националистами и приветствовали победы вермахта, но в глубине души им претили введенные Риббентропом грубые методы нацистской дипломатии.
Надо полагать, идеи, которые развивал фон Шольц, разделяли и многие другие политики старшего поколения, которые с большой тревогой восприняли решение Гитлера о нападении на Советский Союз.
Я же воспользовался внезапно вспыхнувшей «дружбой» между мной и Шольцем уговорил последнего закупить продуктов для наших людей.
С этой целью в его сопровождении мы отправились в город, взяв такси.
Моей же главной целью было «засветить себя». Я был уверен, что в городе есть югославское подполье, связанное как с англичанами, так и с коммунистическими партизанскими отрядами генерала Тито.
Поэтому я развил бурную деятельность по закупке продуктов, товаров первой необходимости и одежды, для тех кто в ней нуждался.
Конечно же первыми пошли на контакт со мной местные гестаповцы. Я этого ожидал и быстро раскусил провокацию.
Дело в том, что Югославия очень своеобразная страна, она как маленький СССР, была слеплена с десятка территорий и народов после первой мировой войны. Конечно, главную скрипку там играли сербы, с которыми у России были давние и братские связи. Но были и другие народы. Некоторые из них, мягко говоря, не очень любили русских. Но всех их объединяла сейчас ненависть к немцам-захватчикам. Поэтому всякого рода провокаторы очень выделялись из общей массы. Они нарочито лезли в глаза и предлагали свои услуги, типа «связать меня с подпольем» и так далее.
Таким я неустанно отвечал: «Я дипломат и не имею права заниматься политикой».
А тем временем сводил небольшие приятельские отношения то с продавцом в лавке, то с грузчиком.
В итоге мне удалось через них передать местному сопротивлению информацию, которую следовало доставить хотя бы в посольство Швеции или США в Белграде.
Я тогда не знал, сработал ли мой план, в который я, конечно, никого тут не посвящал, но простояв в Нише ещё несколько дней, мы, наконец то, снова двинулись в путь.
Гитлеровцам не удалось осуществить свой маневр.
Им пришлось вернуться к первоначальному варианту обмена советской колонии на болгаро-турецкой границе.
Конкретные детали этого обмена мы уже обговорили со шведскими представителями, когда наш поезд находился в Софии.
Затем наш состав двинулся в сторону Турции, к болгарскому пограничному городу Свиленграду.
Спустя сутки после нашего прибытия в Свиленград подошел второй состав с членами советской колонии. Готовился обмен…
Я уже представлял, как окажусь в Москве, и моя голова снова начала работать над тем, а стоит ли мне туда ехать?
Не свалят ли на меня весь провал советской дипломатии на германском направлении?
И тут мои терзания о неизвестном грядущем грубо прервало настоящее…
- Вы есть Козырёфф?, - спросил эсэсовец в чине штандартенфюрера.
После моего утвердительного кивка, мне было предложено следовать за ним.
- Уже хорошо, что не силой потащили, - подумал я.
Далее он предложил мне сесть в его «Хорьх». Я принял предложение, и мы помчались по пыльным болгарским дорогам в неизвестность… без всяких объяснений с его стороны.
И только, когда мы въехали на полевой аэродром, на котором стояли самолёты с крестами, эсэсовец сказал:
- Ваш друг из Берлина хочет срочно Вас видеть.
С этими словами он остановился у одного из самолётов, в котором я узнал двухместный учебный самолёт Arado 96.
Делать было нечего, и я стал облачаться в предложенный мне комбинезон и прилаживать парашют.
- Надеюсь это не очередной розыгрыш в стиле гитлеровских шутников, - подумал я, вспомнив жуткую историю с моим другом и личным пианистом Гитлера, несчастным Ганфштенглем. Они его тоже срочно вызвали на аэродром, посадили в самолёт и затем сбросили с парашютом прямо в расположение анархистов в Испании, охваченной войной.
Хорошо, что он догадался назвать им моё имя и его привезли ко мне в Мадрид, а не расстреляли прямо там на месте, как фашистского шпиона.
Я отогнал эти мысли и резво влез в кабину самолёта.
И вот… после семи часов лёта, с посадкой на дозаправку где то в Венгрии, я снова оказался в Берлине.
На лётном поле меня встретили эсэсовские молодчики, которые без лишних слов отвезли меня в тонированном «Мерседесе» в Главное управление имперской безопасности - руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, который входил в состав СС.
Центральный аппарат управления располагался в Берлине во Дворце принца Альбрехта, по известному адресу Вильгельмштрассе, 101, где я уже не раз до этого бывал.
Там меня перепоручили человеку в хорошем гражданском костюме, который и провёл меня прямиком к моему другу Вальтеру Шелленбергу.
По пути я даже не пытался анализировать и строить догадки – это было в данном случае бесполезно.
Сопровождавший меня человек при подходе к известной мне двери забежал вперёд и открыл её передо мной.
Таким образом я как бы вкатился в кабинет, не задерживаясь, и первым кого я там увидел, был другой мой друг – Яков Джугашвили – старший сын Сталина!
Глава 1
Апрель 1940 год, Москва
- Яша! Ты ли это?, - хлопнул я по плечу военного, с курсантскими нашивками артиллериста.
К счастью, я не ошибся и это был мой друг Яков Джугашвили – старший сын Сталина. Хотя, конечно, мог быть и не он… Москва кишела военными.
Мы крепко обнялись и не сговариваясь пошли в сторону ресторана Центрального аэровокзала Москвы.
Сделав заказ, мы разговорились, как это обычно бывает с близкими людьми, которые долго не виделись.
Я знал, что Яша работал в Китае… До этого он окончил заочно Московский технологический институт и потом трудился простым инженером на одном из новых заводов братской молодой социалистической страны… тесно подружившись с её молодым руководителем – сыном уже покойного Чан Кайши.
Сына Чан Кайши мы тогда знали как Колю Елизарова. С ним я и Яша познакомились в Москве, когда тот тут жил в семье старшей сестры Владимира Ильича Ленина - Анны Ильиничны Елизаровой-Ульяновой, фамилию которой «Елизаров» и взял.
Коля окончил Коммунистический университет трудящихся Китая, также учился в Военно-политической академии РККА… до трагической гибели своего отца – одного из руководителей Коммунистического гоминьдана Китая.
- Колька стал большим человеком, - со значением произнёс Яша, когда мы выпили по первой «За встречу».
Я в свою очередь рассказал Яше, что направляюсь по работе в Берлин, но мой рейс задерживается.
Выяснилось, что и Яшин рейс в Ленинград тоже откладывается.
По рассказам друга, он с 1937 года живёт в Москве и работает дежурным инженером-турбинистом на электростанции завода имени его отца.
В том же 1937 году, по настоянию отца, Яков поступил на вечернее отделение Артиллерийской академии РККА.
- И когда твой выпуск?, - спросил я невзначай.
- Так через год … на майские, - ответил безмятежно мой друг Яков Джугашвили.
Меня кольнуло смутное и неприятное предчувствие в связи с этим.
Чтобы его отогнать мы стали вспоминать то, как мы с ним познакомились и наши с ним встречи.
А было это летом такого уже далёкого 1922 года, когда московские пионеры выезжали на первые свои загородные походы с ночёвками и в пионерские загородные лагеря.
Вот так тогда началось и наше первое пионерское лето в интернате и во всей стране.
Как и обещал наш завхоз и по совместительству военрук Петрович, нам выделили армейское имущество: палатки, инвентарь, повозки и походную кухню и другое.
Я же, будучи главным пионером интерната, выхлопотал тогда нам место под летний лагерь у деревни Ростокино, где разбил свои лагеря и Коминтерн. Как для детей своих сотрудников, так и для учащихся различных факультетов коммунистического университета. А также для различных курсов. В том числе и для обучения организации и проведения революций. Но это была тайна!
В самом начале наших лагерей нас тогда посетил неожиданный гость…
Аккурат к вечернему пионерскому костру приехал без всякого предупреждения товарищ Сталин на большом блестящем чёрном лимузине совершенно без охраны, с ним был только водитель и… чернявый паренёк лет 15-и.
Конечно, это произвело суматоху…
Но он очень вежливо и настойчиво попросил нашего директора интерната и других воспитателей заниматься своими делами и на него внимания не обращать. Те, заикаясь, сказали: «Д-д-д-А» и делали вид, что спокойно «занимаются своими делами».
Затем товарищ Сталин обратился на грузинском к пареньку, который по прежнему стоял у машины и тот робко к нам подошёл.
- Это мой Яша, - просто сказал тогда Сталин, кивнув на паренька… по ходу раскуривая трубку.
- Сергей, - ответил я и протянул Яше руку, после пионерского салюта.
Тот некрепко её пожал и вежливо, но с акцентом ответил: «Очень приятно».
Затем, пока разгорался пионерский костёр и нехотя темнело, я провёл им экскурсию по лагерю и окрестностям.
- Сергей, пусть Яша тоже с вами побудет, - тихо попросил меня товарищ Сталин.
- Конечно… мы его и в пионеры примем, - с радостью согласился я.
- Но только после изучения всех ваших порядков и принесения клятвы, - строго сказал отец Якова Джугашвили, - как потом выяснилось, правильно было звать Яшу.
Затем мы пекли картошку в костре, которой было у нас полно… и нашей с прошлого года и крестьянской, приносимой селянами в качестве гонорара за обучение и посещение нашего театра.
Они от неё активно избавлялись в преддверии нового урожая, по принципу «на тебе Боже, что мне не гоже».
Но мы на них не были в обиде. Радовало, что не было того голода, что был до этого и она осталась.
И конечно, пели пионерские песни моего сочинения:
«Взвейтесь кострами,
Синие ночи,
Мы пионеры —
Дети рабочих!
Близится эра
Светлых годов,
Клич пионеров:
«Всегда Будь готов!»
Слова этой песни мне пришли в голову в мае.
- На одном из совещаний в Центральном комитете комсомола присутствовала жена Ленина Надежда Константиновна Крупская, которая предложила идею создания пионерской песни, - пояснил я удивлённому товарищу Сталину.
- Да…ты мастер идеи подавать, - неопределённо заметил он, неспеша чистя картоху. Видно было, что не раз этим занимался.
Яша внимательно следил за отцом и тоже старался.
Когда картошка досталась всем, я затянул новую песню, а все меня весело поддержали:
«Ну, споёмте-ка, ребята-бята-бята-бята
Жили в лагере мы как-как-как,
И на солнце, как котята-тята-тята-тята,
Грелись эдак, грелись так-так-так.
Наши бедные желудки-лудки-лудки-лудки
Были вечно голодны-ны-ны,
И считали мы минутки-нутки-нутки-нутки
До обеденной поры-ры-ры!
Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,
Низко бьём тебе челом-лом-лом.
Наша дальняя дорожка-рожка-рожка-рожка
Нам с тобою нипочём-чём-чём!
Ах, картошка, объеденье-денье-денье-денье —
Пионеров идеал-ал-ал!
Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья,
Кто картошки не едал-дал-дал!»
Затем пели революционные песни, а закончили вечерний пионерский костёр исполнением Интернационала.
Проводив тогда товарища Сталина, я отвёл Яшу в палатку, где ему выделили место. Он был доволен, что и высказал мне… немного коверкая слова, но от души.
Так я тогда подружился с сыном товарища Сталина.
Своего первого сына Сталин назвал в честь дедушки - Яковом, который и стал моим товарищем.
Оказалось, что Яша всего год в Москве, где впервые и увидел отца.
Учился он вначале там… у себя в Грузии, а потом год в Москве в школе на Арбате, а осенью поступит в техникум.
Ему у нас понравилось, и он очень быстро влился в коллектив, и мы его торжественно приняли в пионеры.
Наша пионерская жизнь шла своим чередом, устраивались совместные мероприятия с другими пионерлагерями и лагерями Коминтерна.
Всех увлекла военно-спортивная пионерская игра «Зарница». Это была адаптированная версия скаутских игр: «Захват штаба» и «Поиск вымпела».
Она растянулась почти на месяц.
Там были различные состязания. К ним нужно было подготовится. Хотя бы научится ездить верхом и управлять конной повозкой. А для этого уметь запрячь коня или оседлать его. Ну и обихаживать весь конский состав.
В июне все заготавливали сено для них. Косили в поймах траву. Сушили и стоговали её. Потом возили в наш интернат и укладывали на хранение на сеновале в одном из сараев дворца.
Всё это мы сейчас с Яшей вспоминали…
- А помнишь…, это было кажется в 1930 году, я месяц жил у тебя на улице Грановского в бывшем доме Шереметева?, - увлечённый воспоминаниями спросил я у Яши.
- Да, помню, - Серёга. - Там сейчас живут Хрущев, Булганин, Молотов, - добавил Яша.
Во дворе этого дома, в левом флигеле, жила Мария Сванидзе - сестра первой жены Сталина.
И вот там и жил тогда Яков, потому что Мария была его теткой, а вообще-то она была секретаршей Енукидзе, заведующей Секретариатом ВЦИКа. Я у них прожил месяц, и мы с Яшей были неразлучны.
Мы ходили с ним на соревнования по боксу, играли в бильярд в гостинице «Метрополь».
Он мог всю ночь напролет играть в бильярд, был случай, когда он сутки подряд играл в доме отдыха ВЦИКа в Горках, не выходя из него.
- У тебя какая-то особая любовь к бильярду была, ты очень азартный игрок Яша, - сказал я ему.
- Да, я до сих пор играю, - согласился друг.
- А помнишь, Серёга, как ты меня учил водить?, - спросил Яша, улыбаясь.
Да, пришлось мне учить его вождению автомобиля, как тогда говорили, практиковать ездой на машине.
Отец подарил ему «Эмку», они тогда только появились.
И вот однажды мы собрались в Мещерино, на дачу Абеля Софроновича Енукидзе.
Я сел за руль, он - рядом, и мы поехали. Когда за городом выехали на шоссе, Яша мне и говорит: «Дай-ка я сяду за руль, а ты рядом со мной и посмотришь, как я буду управлять». Я поколебался, но потом согласился. «Хорошо, - говорю, -садись, только прошу об одном: не гони».
А он как сел, как нажал на газ - я так и дрожал до самой дачи!..
А когда приехали, я вылез из машины и сказал ему: «Все, Яков, я здесь остаюсь и домой пешком пойду, но за руль тебя больше не посажу!»
Сколько он меня ни уговаривал, я его к машине не подпустил, сам испугался не на шутку - мало ли что могло случиться.
Сейчас, мы, вспомнив это, с ним смеялись, а тогда мне было не до смеху.
Не успели мы как следует наговорится, как объявили посадку на рейс до Ленинграда.
Я расплатился с официантом, но попросил его наш столик не убирать. Проводив друга до трапа, я вернулся, так как мы с Яшей, за разговорами, как следует и не поели, а дорога мне предстояла не близкая, это не 4 часа до Питера.
Продолжив трапезу, я с интересом рассматривал новое помпезное здание Аэровокзала изнутри ресторана.
По всему было видно, что вовсю уже внедрился в советскую архитектурную среду новый стиль – «Сталинский ампир».
Из огромного окна ресторана был виден весь аэродром. Немного в стороне стояло «старое» здание Аэровокзала, построенное кажется в 1924 году в технократическом стиле «модерн». И тогда оно вызывало гордость за молодое советское государство, осваивающее воздушное пространство.
А вообще, в народе вся эта местность именовалась «Ходынка», и такое же название «приклеилось» и к аэропорту.
Хотя он назывался имени Фрунзе. А до этого носил название имени Троцкого.
Всё это воскресило в моей памяти день, когда я заболел авиацией.
Это было летом 1924 года, 1 июня… Занятия позади, и кто-то из пионеров нашего отряда предложил сгонять на Ходынку и посмотреть на самолёты.
Я уже знал, что там был Центральный аэродром имени Троцкого, так тогда назывался аэродром на Ходынском поле в Москве, который сейчас был имени Фрунзе.
Я захватил Яшку и к 11 часам мы были там…
Все Ленинградское шоссе пестрело оживленными группами организаций, с красными знаменами спешащих на праздник.
От Триумфальных ворот к Петровскому парку, - трамвайный затор, медленно рассасывающийся. Обычное явление для Москвы тех лет. До открытия Метро ещё 11 лет!
В одном из вагонов трамвая гремела музыка.
Это московские коммунальщики с выставленным в окно знаменем двигаются туда же, куда спешим и мы, и пешие поющие демонстранты, группы полуголых спортсменов, оживленные шумные группы юных пионеров - Ленинцев, - как наша.
Площадь перед Александровским вокзалом, к тому времени его переименовали уже в Белорусско-Балтийский, была сплошь покрыта красными кружками - это малиновые верхи фуражек железнодорожных войск, строящихся для выхода на аэродром.
У ворот аэродрома образовалась толкучка.
Пешие и конные контролеры тогда сбились с ног.
Их красные потные лица до крайности озабочены, язык и руки были в беспрерывном действии.
Пестрая лава людей через двое ворот беспрерывно вливалась на широкий зеленеющий ковер аэродрома и обтекала огромный четырехугольник выставленного оцепления.
Конечно, не без недоразумений.
Через оцепление прорывается внутрь организованное каре, направляясь к группе членов Реввоенсовета и ЦК, где я вижу и товарища Сталина.
В центре группы известный мне, тогдашний Начальник Военных Воздушных Сил СССР товарищ Розенгольц.
Один из красноармейцев оцепления погнался за ним и кричал:
- Эй... Товарищ. Куда вы?.. Нельзя туда...
- Да ведь это же сам товарищ Розенгольц! Начальник Военных Воздушных Сил!, - объяснил я ему.
Тот мне сердито буркнул:
- А мне все равно. Не приказано. А хотя...
Безнадежный взмах рукой и скороговоркой с матерком: «Столько, мол, тут всякого большого начальства, что не знаешь, как и быть» ..., - если литературно, ха-ха.
… На необозримом лётном поле были выстроены в «пешем строю» в виде гигантской буквы «П» наши боевые самолеты.