WW II Война, разгром Европы

Слева вытянулась в нитку молодая эскадрилья в составе: «Самарец – Ильичу» (Самарское ОДВФ), «Красный Воронеж – Ильичу» (Воронежское ОДВФ), «Земляк Ильича» (Ульяновско-Симбирское ОДВФ), и так далее…

Все эти 10 новеньких самолетов марки Р-1 изготовлены на ГАЗ-1, - государственный авиазавод №1, в прошлом известный первенец нашего советского авиапрома - завод «Дукс».

В назначенное время, пунктуально, как всегда, прибывает на аэродром товарищ Троцкий.

Еще издали его прибытие возвещают перекаты «ура».

Рапорт.

Обход организаций и частей.

И всюду, где проходит группа членов Реввоенсовета и ЦК с товарищем Троцким во главе, - могучие вспышки «ура», мелькание над головами рук, головных уборов, платков.

Словно по пути этой группы катится что-то большое и оглушительное:

- А-аа-а!!!

Выстроенные под прямым углом спокойно и гордо стоят стальные птицы новой боевой эскадрильи, с обслуживающим их персоналом спереди.

Их черед греметь моторами еще впереди.

Вокруг подвижной трибуны-грузовика густая толпа членов Реввоенсовета и ЦК партии, делегатов XIII партсъезда и представителей, передающих самолеты организаций.

Солнышко старается во всю, даже дышать трудно.

Митинг открывает товарищ Бумажный…. Мне так послышалось, хотя это мог быть товарищ Коган или Рыков. С нашего места было плохо видно. Яша во все глаза смотрит на своего отца. Тот довольно скромно стоит в стороне.

На трибуне товарищ Каменев, под непосредственным руководством которого еще не так давно дрались за рабоче-крестьянское дело красные орлы на фронтах гражданской войны.

Товарищ Каменев - Зампред ОДВФ.

От его имени он и говорит кратко и четко:

... 1 миллион членов... 3 миллиона рублей... 31 заявка на самолеты эскадрильи «Ленин № 2»...

Выступление товарища Троцкого встречается продолжительной овацией.

Металлически звонкая, сжатая, насыщенная содержанием речь вождя Красной Армии подводит итог, год тому назад поднятой, кампании с возванием к пролетарским массам СССР: «Воздушный Флот в порядке дня!»

И выдвигает новый лозунг очередной кампании:

- Даешь мотор... Свой мотор!

- Да-ешь... мо-тор...!!!И сразу же тысячи наших пионерских глоток подхватывают:

И твердо знаем, что пройдет еще неделя-две и этот лозунг подхватит вся рабоче-крестьянская масса Советского Союза.

В самых глухих углах нашей родины отзовется эхом:

- Мо-тор.... Сво-ой. Да-а-аешь....

Дальше выступили товарищи: Калинин, Рыков, Розенгольц, представители организаций, юный пионер Филипп Моисеенко – мой знакомец, комиссар эскадрильи и, в заключение, товарищ Сталин, зачитывающий постановление съезда РКП(б). Яша плачет от счастья…

В пламенные речи представителей трудящихся - жертвователей забавно вклинился тогда тоненький уверенно-звонкий голос юного пионера Филиппа Моисеенко – моего товарища, будущего советского конструктора, который «даст мотор».

Пока же пионер Моисеенко дает эскадрилье только модель самолета, который он обещает соорудить сам и говорит:

- Вы видите? … с этой стороны написано «Ильичу», а с этой – «Филипп».

- Ильича-то вы все знаете, а Филиппа нет.

- Ну, так вот, Филипп - это я и есть...., - сказал мой друг тогда.

Взрыв смеха.

Аплодисменты…

…Разом мощно загудели восемь моторов из десяти … два сначала «заупрямились», но скоро присоединились к остальным, и одна за другой 10 стальных птиц, по пяти в отряде, взмыли под облака, перестраиваясь и маневрируя налету.

Мы все дружно головы задрали к небу.

- Н-ну и ловко, - слышится голос Яши

- Ишь ты: даже равнение держат…

- Как есть по-журавлиному, треугольником...

- А вот и наши советские «асы» - товарищи Ширинкин, Сергеев, Писаренко поднимаются, для фигурных полетов.

От «трюков», которые они проделывают в воздухе над головами восхищенных зрителей, становится временами жутко.

В толпе разговоры:

- И как это он вверх ногами сидит и не вывалится?... А?....

- Вот так ловкач. Ишь-ишь… что выкомаривает... Нну-ну...

… Этот праздник всех Друзей Воздушного флота закончился поздно вечером полетами участников XIII Партсъезда и делегатов рабочих и крестьянских организаций, строивших самолеты «Ленина».

Мы тогда с Яшей пробрались к моему другу-«авиатору» - Фильке Моисеенко, и он нашему пионерскому отряду сделал протекцию перед товарищем Розенгольцом и нас тоже прокатили…

Вот тогда я и заболел небом…

Мы все дружно записались в общество друзей воздушного флота, сокращённо ОДВФ.

Все вместе так же… тут же записались и в Московский аэроклуб.

Но позже только я один остался в отряде лётчиков.

Другие… либо откололись на совсем, либо увлеклись авиамоделированием как Моисеенко, либо планерами, а пара ребят… повзрослее подались в отряд аэронавтики.

Им приглянулись аэростаты. – Всё таки не так страшно… на воздушном шаре или «колбасе» дирижабля, - они мне пояснили тогда. Ха-ха.

А мне повезло, что я вовремя воспользовался советом товарища Никольского и приписал себе два года до 16 лет. А то не допустили бы потом к самостоятельным полётам даже на учебном У-8, прозванном нами «Конёк-горбунок», ха-ха.

Сейчас же, разглядывая аэродром, я в дали рассмотрел ангары ЦАГИ. Там в одном из низ располагается чудо-самолёт гигант, принадлежавший агитэскадрильи имени Максима Горького. А может и сейчас принадлежит…

Это было в таком уже далёком 1925 году. Командиром агитэскадрильи был известный тогда писатель, редактор чуть ли не всех центральных журналов, член редколлегии «Правды», журналист с мировым именем и мой друг - Михаил Кольцов.

Михаил Ефимович Кольцов, настоящая фамилия его была Фридлянд, родился в 1898 году, писатель, партийный идеолог, журналист, фельетонист «Правды», основатель и редактор популярных журналов «Огонек», «Крокодил» и «Чудак», редактор журнала «За рубежом», член редколлегии «Правды», руководитель Журнально-газетного объединения и агитэскадрильи имени Максима Горького, встречал меня собственной персоной.

Два года назад был арестован и судьба его неизвестная…

Я тогда выполнял поручение Литвинова по организации показа нашего самолёта гиганта французскому премьеру Лавалю и его очаровательной дочери Луизе.

Тогда же я познакомился и с главным радистом самолёта «Максима Горького» - Лёвой. С которым судьба меня позже свела и в Испании.

- Где ты сейчас, Лёва?, - вздохнул я.

Тогда же Лёва мне рассказал, что в ознаменование сорокалетия литературной деятельности Алексея Максимовича Горького был построен самый крупный в мире сухопутный самолет по проекту Туполева, который назвали «Максим Горький».

Я тогда внимательно слушал его и с восторгом смотрел на этого крылатого красавца…

- Ты, Сергей, только представь, - продолжал Лёва, - 52 тонны полный его полётный вес, 64 метра размах крыльев, 14 метров высота от земли, 8 моторов М-34Р, общей мощностью 6800 л. с., 12 часов беспосадочного полета с крейсерской скоростью 175 км в час.

- Ого, - воскликнул я.

- Да, Сергей, по нынешним временам всё это мировые рекорды!, - поддержал мой восторг товарищ и продолжил, указывая на самолёт:

- Вон… Сергей … посмотри … видишь эти восемь моторов… это наши лучшие М-34Р по 850 л. с. каждый…

- Расположены они по три в плоскостях и два на центроплане – «тандемом», то есть вместе сочлененные – один тянущий, другой толкающий, - пояснил мне Лёва технические особенности.

- Ты только Сергей представь, - продолжал Лёва, - на самолёте есть собственная электростанция на 40 киловатт, специально изготовленная для него типография с облегченным шрифтом, позволяющая в полете печатать любые материалы, автоматическая телефонная станция на 22 номера, соединяющая все основные службы самолета, специальная кабина для машинистки-стенографистки, четырехместное купе с мягкими спальными местами, буфетная стойка с холодильником и хорошенькой буфетчицей, киноаппарат с выносным экраном, позволяющий на стоянке показывать кино для нескольких тысяч человек, и, конечно, радиооборудование…

От удивления у меня вырвалось:

- Не может быть…

На что мой друг Лёва, снисходительно хмыкнув, сказал:

- Это ерунда … сам всё увидишь…

- А вот что действительно справедливо считается гордостью этого самолета так это… Сергей… три передающих радиостанции в диапазонах коротких, средних и длинных волн, отдельный приемный радиоцентр, состоящий из самых современных по теперешним временам аппаратов, позволяющий вести прием на автоматические записывающие приборы…, - начал Лёва, как тот кулик, хвалить своё болото, чем вызвал у меня улыбку.

А я вынужден был слушать о разных технических премудростях и кивать…

- Но коронным номером в радиооборудовании «Максима», - панибратски назвал самолёт Лёва, - является «Голос с неба», - сказал он со значением.

- Какой «голос»?, - вырвалось у меня.

- В самом буквальном смысле, Сергей, - ответил Лёва и пояснил:

- Это настоящий голос с неба… На самолете, Сергей, смонтирован мощный усилитель, а в левой плоскости установлены четыре динамических громкоговорителя по 100 ватт каждый, работающие в один общий рупор…

Я своим видом видимо демонстрировал недоверие, так как мой товарищ перешёл к примерам:

- Звуковая мощность этого устройства Сергей такая, что когда самолет летит на высоте 500–800 метров над землей, то, несмотря на шум восьми его работающих моторов и городского транспорта, громкоговорители самолета их перекрывают и разговор или музыка, ими воспроизводимые, отчетливо слышны в радиусе двух-трех километров под «Голосом с неба» даже на самых оживленных московских улицах, - торжественно, с ноткой гордости сказал Лёва.

- Дааа, настоящее чудо советской техники, - согласился я, а Лёва продолжал:

- Конечно же, Сергей, в полетах на «Максиме» испытываются главным образом основные узлы самолета, в том числе и радиоаппаратура… Но главный эффект производит «Голос с неба». Мощность звука его такова, что в такт с музыкой или речью вибрирует весь корпус самолета, - ещё один пример привёл мой товарищ.

- А что он транслирует?, - спросил я.

Лёва махнул рукой и ответил:

- Да особенным разнообразием репертуара мы москвичей не балуем… оттого, что единственными… нашими пластинками являются «Авиационный марш» и «Китайская серенада»… ну ещё вальс «Неаполитанские ночи»…

Я с пониманием покивал…

- Правда, «Авиационный марш» я остерегаюсь пускать часто, потому что в начале пластинки литавры дают такую искаженную мощность, что вылетают головки динамиков, и во избежание чего приходится очень тщательно следить за работой усилителя, - пояснил мне Лёва тонкости его работы с «Голосом неба».

Часов в десять утра прибыли высокие гости.

Лаваль и его дочь Луиза… как всегда очаровательная… поздоровались с командиром Михеевым и всеми присутствующими.

Луизе от имени экипажа поднесли громадный букет цветов. Лаваль выразил желание осмотреть «Максим Горький».

После чего делегация двинулась осматривать самолет.

Луиза протиснулась к нам с Лёвой… за ней пробрался и Антуан.

Я познакомил моего нового товарища с ними.

Языковый барьер почти не чувствовался…

Я, Луиза и Лёва были близки по возрасту… а Антуан был коллегой Лёвы, то есть тоже авиатором. И тем более все мы хорошо говорили по-английски. А вставляемые нами то французские, то русские словечки наоборот скрашивали наше общение.

Не знаю, конечно, искренне ли, но Лаваль остался в восторге от машины. Затем должны были состояться полеты, и бестактный солдафон, начальник ЦАГИ Харламов, предложил министру совершить полет на «Максиме».

Тот дипломатично ответил, что был бы счастлив, но его ожидает к завтраку мсье Булганин, и он своей задержкой боится обидеть любезного хозяина Москвы.

Вместо себя он предложил корреспондента «Пари Суар» Антуана де Сент-Экзюпери и свою дочь Луизу. Я также изъявил желание полетать…

Никто мне перечить не мог… и разрешение, конечно, было дано, и Сент-Экзюпери с Луизой стали первыми иностранцами, которым удалось совершить полет на «Максиме Горьком».

Завтрак в честь Лаваля у Булганина планировалось провести на крыше здания Моссовета на Тверской улице.

По программе мы должны были дважды пролететь над ними и сыграть через «Голос с неба» сначала «Марсельезу», а затем «Интернационал», но составители программы не учли того, что грампластинки с «Марсельезой» не оказалось не только на «Максиме», но даже в фонотеке Радиокомитета.

- Где же её достать?, - спросил у меня Фролов, - Не просить же у французов!, - добавил он сконфужено.

Назревал международный скандал, потому что включить «Интернационал» дважды было нельзя.

Фролов тут же предложил не играть ни «Марсельезу», ни «Интернационал», а оба раза включить авиационный марш «Все выше».

- Нет, товарищ Фролов, - сказал я веско, - скандал мы недопустим…

И обратился к Луизе с предложением прокатиться, пока готовят самолёт к полёту, по утренней Москве до их посольства и одолжить у них пластинку с «Марсельезой».

Что я с ней и исполнил… и не только… Девочка осталась довольна скоростной прогулкой, мороженным и скромными цветочками... нечета конечно официальному букету, что ей вручили перед этим…

По прибытии назад, мы все быстро погрузились в самолёт и отправились в полёт.

Поскольку из кабины Лёвы открывался наиболее удобный круговой обзор, то мы попросились устроиться у него.

Он, конечно, возражать не стал, так перед этим там уже расположился Антуан.

- Я…Сергей… тут … для того чтобы не давать Антуану скучать, пока вас не было, мобилизовал все свои запасы дикой смеси английского, французского с нижегородским, - смеялся мой товарищ Лёва.

Несмотря на то, что сам Сент-Экзюпери утверждал, что он был абсолютно неспособен к усвоению иностранных языков, я беру на себя смелость заявить, что это не совсем так. В беседе с Лёвой он употреблял уже довольно много русских слов, и они с ним за час до полета, пока нас с Луизой не было, сумели объясниться по всем вопросам, интересующим «высокие договаривающиеся стороны».

И он настолько остался доволен Лёвиным обществом, что даже дал ему свою визитную карточку.

Про что Лёва тут же мне похвастался:

- Сергей, он, наверно, узнал, что после приемки самолёт полетит в Париж на авиационный салон и поэтому пригласил посетить его в Париже?, - спросил у меня довольный Лёва.

Но затем мой новый друг разразился грустной тирадой:

- К сожалению, Сергей, я не смог Антуану ответить взаимностью, так как, во-первых, визитных карточек у меня отродясь не было… и во-вторых… я даже пригласить его к себе на квартиру в гости… где восемь человек живут в одной комнате, да еще и с туалетом во дворе, я, конечно, Сергей тоже не решился.

- Не кручинься, - сказал я Лёве сочувственно и похлопал его по-дружески по плечу, - всё у тебя будет… какие твои годы!

И вот мы все уселись в носовом салоне «Максима Горького» и оттуда наблюдали за взлетом. Самолет мощно вздрогнул, и мы все почувствовали, как быстро этот монумент поднимает в воздух свое основание весом в сорок две тонны. Мягкость взлета меня поразила.

Пока самолёт разворачивался, чтобы лететь к Москве, мы отправились по нему на прогулку.

С чистой совестью можно называть наш осмотр самолёта-гиганта прогулкой, потому что во время полета мы осмотрели одиннадцать основных отсеков, связанных между собой автоматической телефонной связью.

Мало этого, телефонную связь дублировала система пневматической почты, обеспечивая возможность передавать еще и письменные распоряжения. Самолет потрясал своей величиной – помещения располагались не только внутри фюзеляжа, но и в крыльях!

Мы осмелились войти в коридор левого крыла, и я стал открывать одну за другой двери, выходящие в него.

За дверями открывались комнатки, потом помещения для моторов, каждый мотор был изолирован от других.

Нас догнал инженер и показал электростанцию.

- Электростанция снабжает током не только радиотелефон, громкоговоритель и взлетное устройство, но еще и восемьдесят осветительных точек, общей мощностью двенадцать тысяч ватт, - пояснил он нам.

Мы осматривали самолет уже четверть часа, погрузившись в его нутро, словно в трюм корабля, и нам всё время светил электрический свет.

Мы просто купались в неутомимом и победительном пении моторов. Навстречу нам попались телефонисты, я заметил, что есть помещения с кроватями, видел механиков в синих брезентовых костюмах.

Но больше всего я умилился, когда мы обнаружили небольшой кабинет и в нем юную машинистку, которая печатала что-то на машинке…

Но вот мы снова в носовом отсеке и нам снова светит дневной свет.

Москва медленно разворачивается под крылом. Бортовой командир, сидя в уголке салона, передает по телефону распоряжения пилотам.

С радиопоста по пневматической почте ему поступают сообщения.

- Сергей, - обратился ко мне восторженный Антуан, - всё это вместе создает у меня ощущение сложного механизма, сложно организованной жизни парящего гиганта, какой у меня в полете никогда не было…, - выплеснул он свои эмоции.

Мы снова все уселись в кресла… Я закрыл глаза. Через спинку кресла до меня доходили послания восьми моторов. Я чувствовал, как струится по моему телу живая горячая вибрация. Мысленно видел перед собой электростанцию, снабжающую всё вокруг светом, вспоминал отсеки с моторами, жаркие, словно печи. Мою руку поглаживала рука Луизы…

И снова я открыл глаза… Луиза было тоже в полном восторге.

В широкое окно салона проникал голубой свет, а мы будто заняли место на террасе дорогой гостиницы и сверху озирали землю.

Привычное устройство тяжелого аппарата, в котором кабина пилота, бортовое оборудование и пассажирский салон составляют целое, в этом самолете отсутствовало.

Отдельно салон управления, отдельно холл, где можно отдыхать, есть, пить, мечтать…

Мои невесёлые мысли прервали громкие … просто сотрясающие звуки «Марсельезы»… - гимна Франции. Это мы подлетели к месту завтрака Булганина с Лавалем…

Потом зазвучал «Интернационал»… - гимн СССР.

За ним конечно же «Всё выше…выше и выше». Вот так мы стали свидетелями работы «Голоса неба».

Сделав круг над Москвой, гигант отправился на свой аэродром… Прогулка окончена. Луиза и Антуан были в восторге.

Тепло тогда попрощавшись с Лёвой и всеми членами экипажа и руководства ЦАГИ, мы покинули аэродром.

За такими вот приятными воспоминаниями незаметно пролетело время и объявили посадку на мой рейс до Берлина.