Расказачиванию не бывать! Откат

Смотритель нашёлся в вестибюле, у печки, где топили школьными партами.

— Грузить велено? — спросил я.

— Велено.

— Трогаться?

— Приказа нет.

— От кого ждёте?

Он посмотрел на меня устало и без всякой надежды.

— От того, кто его даст.

Я вынул бумагу Шумилина. Она была на одну строчку: поручение следить за потоком, не власть над лазаретом. Но у смотрителя своей бумаги не было вовсе, а у меня была хоть эта.

— Вот. Читайте.

Он прочёл. Шевельнул губами.

— Тут не сказано «трогаться».

— Тут сказано разбирать заторы на месте. Разбираю. Запрягайте.

— Под чью ответственность?

— Мою. Пишите так: тронулись по требованию младшего урядника Беркутова, он подписал. Я подпишу при вас.

Он поглядел на бумагу, потом на двор, потом на своих раненых на соломе. И вдруг заторопился, как торопятся люди, которым наконец разрешили делать то, чего они хотели уже третий день.

— Запрягай! — заорал он в окно голосом, которого я в нём не подозревал.

Двор ожил.

Через четверть часа он вышел ко мне на крыльцо и стал считать по пальцам, ни на кого не глядя.

— Двадцать две подводы. По шесть лежачих — сто тридцать два. У меня их двести с лишним.

— Остальные?

— Ходячие пойдут ногами. Кто может — тот пойдёт.

— А кто не может?

Он не ответил. Он спустился во двор и пошёл вдоль соломы, наклоняясь над каждым, и с ним шёл фельдшерский ученик с мелом. Смотритель говорил коротко, ученик ставил мел на рукав или не ставил. Это шло минут двадцать.

Я стоял и не вмешивался.

Не потому, что не хотел. Потому, что я в этом ничего не понимаю. Я умею считать выходы, время и патроны. Кто из двухсот лежачих доедет, а кто умрёт от самой дороги, — этого я не умею, и всякий, кто на моём месте начал бы тут распоряжаться, сделал бы хуже.

Ученик стёр мел с одного рукава и поставил на другой. Смотритель кивнул.

Потом ученик позвал меня. Не чином и не по имени — кивнул подбородком к носилкам, будто я тоже был здешним носильщиком и просто зазевался.

— За тот конец берите.

На носилках лежал длинный артиллерист с замотанным бедром. Он не стонал, пока мы несли его по двору, но у колеса подводы сказал:

— Эта не моя.

— Твоя, — ответил ученик.

— У меня мела нет.

— На вороте стёрся. Я помню.

— Мне в третью велели.

Ученик поставил свой конец на землю. Спорить он не стал. Подошёл к третьей подводе, снял с края одеяло и показал раненому козачку с перебинтой грудью. Тот дышал ртом, мелко, и на наш разговор не открыл глаз.

— Куда его? — спросил ученик.

Артиллерист смотрел на него долго. Потом облизнул сухие губы.

— Меня сюда. Его на моё место.

— Сами скажете смотрителю.

— Скажу.

Мы понесли его обратно. Ученик идти задом не умел, задевал сапогами солому и дважды едва не уронил свой конец. У крыльца смотритель выслушал артиллериста, потом осмотрел казачку под одеялом и сам поменял метки.

— Теперь несите.

На этот раз артиллерист молчал до самой подводы. Когда мы его опустили, он сказал ученику:

— А ты мел подкладывай. Не помните вы ничего.

Ученик не обиделся.

— Буду подкладывать.

Он подал мне свой конец носилок и пошёл за следующими. Во дворе пахло подгоревшей шерстью от печки, сырой соломой и йодом. Сквозь этот запах шёл конский пот от навеса. Возчики водили коней по двору, примеряя их к чужим хомутам. Те, что не подходили, скидывали тут же, под окнами. Время уходило не на приказ и не на погрузку, а на каждый тугой ремень, чужой хомут и носилки, которые нельзя было поднять рывком.

Я вышел за ворота и стал смотреть улицу.

Улиц было две. Обе узкие, обе на юг. Правая — Мещанская, мощёная, шире на полторы сажени, с прямым выходом за окраину. Левая — какая-то безымянная, кривая, с горбом посередине и с двумя подворотнями, где всё вставало само собой, даже когда никто не мешал.

По обеим шли все.

— Архип. Пройди левую до конца. Что там.

Он ушёл и вернулся скоро — он всегда возвращался скорее, чем можно было ждать.

— Горб посередине, — сказал он тихо. — Мощения нет, глина. На горбу водосток открытый, доска сгнила. Две подворотни, из них выезжают, не глядя.

— Пройти можно?

— Пешему можно. Телеге — как повезёт.

— А правая?

— Правая чистая. — Он сыпнул на ноготь табаку и втянул. — Я до поворота дошёл. Оттуда до самой околицы видно — чисто.

— Мишка.

— Тут.

— Считай, сколько в минуту проходит по правой.

Он побежал. Я остался глядеть на левую. Через минуту он вернулся.

— Одиннадцать. Если считать и телеги, и пеших, и корову.

— А по левой?

— Четыре. И там сейчас опять станет, там дядька с бочкой поперёк.

Так и решилось.

— Тимофей. Правая — только подводы. Ни пеших, ни скота, ни верховых. Левая — всё остальное, и там же встречное. Ставь Архипа на дальний перекрёсток, сам держи ближний.

— Пеших куда денем? — спросил Тимофей. — Их больше, чем всего.

— На левую. И пусть идут, не стоят. Стоячий пеший хуже телеги.

— Ругаться будут.

— Пускай.

Он пошёл. Я слышал, как он начал сразу, от ворот, ровным своим уставным голосом, без крика и без объяснений:

— Подводы направо. Пешие налево. Подводы направо.

Возчик с передней остановил коня.

— Слышь, служивый. Правда, что сдают?

— Направо.

— Ты скажи, сдают или нет. Мне бабу забирать али не забирать.

— Забирай. Направо.

— Так сдают?

— Я тебе говорю: направо, — сказал Тимофей тем же голосом, каким сказал в первый раз. — Поедешь направо — успеешь за бабой. Будешь тут стоять и меня пытать — не успеешь.

Возчик тронул.

За ним стал спрашивать второй, потом третий, потом какой-то в штатском пальто с чемоданом. Тимофей отвечал всем одно и то же. Он не сказал за всё утро ни единого слова о городе — только куда ехать, — и очередь двигалась.

Гаврила подошёл ко мне с льюисом на плече и стал рядом.

— Считай сразу, командир. Чтоб потом не спорить.

— Считай.

— Четыре диска. Мятый пятый — не в счёт, я его повешу отдельно, на самый край. — Он поправил ремень. — Диск — это мне на короткие, вразбивку. Хватит на четыре минуты, если бить, как я умею. Если бить, как ты попросишь, — на три.

— Почему на три?

— Потому что ты попросишь длинно.

Я запомнил: один диск — четыре минуты. Не двадцать, не десять — четыре, и то не подряд.

Первая подвода вышла из ворот в девятом часу.

Улица пропускала быстрее, чем двор грузил. Чтобы вывести одну подводу, надо было донести с соломы шестерых, уложить, увязать и найти возчика; носильщиков было меньше, чем носилок. Так прошёл день. К ночи подводы всё ещё выходили по одной.

* * *

Ночью с окраины стало слышно.

Сперва редко, потом чаще, потом ровно. К четырём часам стреляли уже с трёх сторон, и по улицам пошёл тот особый ночной ход, когда не бегут, а быстро идут и не оглядываются.

Мы стояли на выходе.

Место я взял хорошее. Каменный лабаз на углу, второй этаж, окно на перекрёсток. Оттуда простреливалась вся Мещанская до самого поворота — та самая улица, по которой шли подводы. Такое место за неделю не найдёшь. Я нашёл за час и был этим доволен ровно до половины пятого.

В четыре сотня, стоявшая на северном перекрёстке, начала отходить.

Они шли мимо нас в пешем строю, ведя коней, и шли молча. Сотник на ходу мне кивнул. Я его не знал.

— Долго вы тут? — спросил он.

— Покуда подводы идут.

— Слева никого нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он и пошёл дальше.

Слева никого не было. Значит, к рассвету у меня будет открыт бок, и держать его нечем и некем.

Архипа я снял с дальнего перекрёстка и послал проверить Соляную. За ним порядок там продержался недолго.

В половине пятого встали подводы.

Тимофей прислал Мишку.

— Три застряли! На горбу! Свернули на левую! Первая колесом в водосток, вторая в неё, третья поперёк!

— Кони целы?

— Целы. Возчики бросили и ушли.

Я пошёл сам.

Горб был на левой улице. Без Архипа три наших возчика на дальнем перекрёстке пошли за чужой подводой и свернули не туда. Тимофей уже был там. Он работал левой рукой и голосом — больше у него ничего не было, и больше ему не понадобилось.

— Вываживай назад. Назад, не вперёд. Ты — под колесо. Ты — за оглоблю. Разом.

Подводу качнули. Она села глубже.

— Разгружай, — сказал Тимофей.

— Там раненые.

— Раненых на землю. Троих. Потом обратно.

Их сняли на землю, прямо в грязь, и один закричал. Тимофей на крик не обернулся. Подводу вытянули пустой, потом наложили снова. На всё ушло восемь минут.

Восемь минут. Я считал их поштучно.

По дороге назад меня нашёл Архип.

— Конные, — сказал он. — По Соляной, это через квартал. Идут шагом, разъездом. Голов шесть.

— К нам свернут?

— Свернут, когда услышат наших. — Он помолчал. — Услышат скоро.

— Мишку ко мне. И сам стань у поворота, где подводы выходят. Если сунутся — не стреляй, свистни.

— Свистну.

Когда я вернулся в лабаз, стреляли уже близко, за два квартала.

— Идут, — сказал Гаврила от окна.

— Сколько вижу, столько и есть?

— Пока да.

Он ударил коротко. Раз. Потом ещё раз. Потом переждал и ударил третий.

Внизу, по Мещанской, шли подводы.

Свистнул Архип — коротко, дважды.

Я подошёл к окну.

Гаврила чуть повёл стволом и ударил без слов. Три выстрела. Внизу заржало, и по мостовой пошёл дробный отбой копыт назад, в темноту.

Гаврила приподнялся на локте, посмотрел вниз.

— Один.

— Живой?

— Конь.

Он вернул ствол на перекрёсток.

Гаврила бил редко, по три-четыре выстрела, и после каждого коротко ждал. Он не давал им перебежать перекрёсток. Он не убивал их — он им мешал. И этого пока хватало.

— Сколько вышло? — крикнул я вниз.

— Четырнадцать! — донёсся Мишкин голос.

Четырнадцать из двадцати двух. Восемь во дворе.

Слева стукнуло.

Не с Мещанской — из-за домов, оттуда, где с четырёх часов не было никого. Стукнуло раз, потом коротко зачастило.

Гаврила выругался и перевалился к другому окну.

— Пешие. Дворами лезут. Их там немного.

— Бей.

— Я не могу в две стороны с одного места.

— Бей туда, я гляжу сюда.

Он ударил влево. Раз, второй. Во дворах стихло, потом опять затрещало, уже с другого угла.

— Уйдут за сарай и обойдут, — сказал Гаврила. — Мне их каждый раз доставать по новой.

Он достал их ещё дважды. На второй раз диск кончился.

Один диск ушёл на пустой левый бок — туда, где не осталось Архипа.

— Гаврила. Сколько мне надо на восемь подвод?

Он не ответил сразу. Он менял диск, и делал это медленно, потому что торопиться тут нельзя.

— Подвода идёт от ворот до поворота четыре минуты, — сказал он. — Восемь подвод в затылок — минут двадцать пять. Если гнать — двадцать.

— Дай двадцать.

— Нет.

Он сказал это просто, не оборачиваясь, и продолжал возиться с диском.

— Что нет?

— Двадцати нет, командир. У меня их одиннадцать. — Он щёлкнул защёлкой и лёг обратно к окну. — Два диска я сжёг. Осталось два целых и мятый. Два целых — это восемь минут, если коротко. Мятый — это три, и то может стать колом на второй. Одиннадцать. Двадцати нет и не будет.

Я стоял и молчал.

— А если длиннее очередь?

— Тогда семь.

— А если реже?

— Тогда они пойдут через перекрёсток. — Он повернул голову. — Ты меня спроси лучше, что за одиннадцать минут вывезти.

— Что?

— Пять подвод. Не восемь.

Пять из восьми. Три остаются.

Я сбежал вниз.

Во дворе гимназии стояли восемь подвод. На четырёх лежали раненые. На трёх — тюки, ящики, ротные котлы, аптечные сундуки, всё лазаретное добро, которое смотритель собирал два дня и грузил бережно, слоями. Восьмая была под самим смотрителем и его писарем.

— Распрягай эти три, — сказал я.

Смотритель встал у оглобли.

— Это лазарет. Без этого лазарет не лазарет, а сарай.

— Кони с них — под три, что с людьми. Пойдут парой, быстрее.

— Вы понимаете, что вы делаете?

— Понимаю. Распрягай.

— Я не дам.

Он был немолодой, в шинели без погон, и держался за оглоблю обеими руками, и я видел, что он не за имущество держится, а за то, что два дня складывал слоями и уложил хорошо.

— Слушай меня, — сказал я. — Через одиннадцать минут по этой улице пойдут не подводы. Что выехало — то твоё. Что стоит — то ничьё. Хочешь стоять с ящиками — стой, я тебя не трону.

Он подержался за оглоблю ещё немного. Потом отпустил.

— Сундук с корпией, — сказал он. — Один. Он маленький.

— Один бери.

Распрягали в четыре руки — я и писарь, потому что смотритель ушёл к раненым и назад не глядел.

Постромки взмокли и не поддавались. Писарь рвал их ногтями. Я срезал ножом.

Писарь отдёрнул руки.

— Так нельзя. Это же упряжь.

— Режь.

Он взял мой нож и стал резать сам, и резал уже быстрее меня.

Коней подвели к трём подводам, где лежали люди, и запрягли парой. Кони были не в пару — один рослый, гнедой, другой мелкий и мохнатый, — и шли они дурно, вразнобой, но шли.

— Первая! — крикнул Тимофей от ворот.

Пошла первая пара.

— Вторая!

Мишка стоял у створки с листом и черкал.

— Пятнадцатая, — говорил он. — Шестнадцатая. Семнадцатая. Восемнадцатая.

Смотритель сел на девятнадцатую, поставил сундук между колен и обхватил его двумя руками, как обхватывают ребёнка. На три оставшиеся подводы он не обернулся ни разу.

У ворот, в темноте, лежало то, что успели стащить с трёх оставленных подвод, пока искали сундук с корпией: тюки, котлы, сундуки с медью на углах. Остальное темнело на них во дворе. Кто-то уже раскидывал верхний тюк ногой.

Гаврила бил сверху, коротко и всё реже.

* * *

Последняя вышла в двадцать минут шестого.

Я стоял у ворот и считал сам, вслух, чтобы не сбиться, и на восемнадцатой сбился всё равно, потому что мимо в этот момент провели раненого, который шёл сам и держался за постромку. Мишка подсказал: восемнадцатая. Девятнадцатая была последней — та, где смотритель сидел рядом с возчиком, придерживая на коленях маленький сундук.

Три подводы остались во дворе. На них лежало лазаретное имущество, под ними не было коней: кони ушли под людей. Я знал это заранее и всё равно постоял лишнюю секунду, глядя на задранные оглобли.

— Гаврила! Уходим!

Он не отозвался.

Я поднялся. Он лежал у окна, и льюис смотрел вдоль Мещанской, и внизу, у поворота, что-то горело — не дом, а какая-то брошенная куча, и от неё по мостовой шёл дрожащий свет.

— Уходим.

— Погоди, командир. — Он не повернул головы. — Тут хорошо.

Тут действительно было хорошо. С этого окна улица простреливалась насквозь до самого поворота, а сзади была глухая стена и лестница в переулок, куда никто бы не полез.

— Сколько у тебя?

— Диск и мятый.

— Значит, надёжных четыре минуты.

— Четыре, — согласился он. — А их вон сколько идёт. Я их тут четыре минуты подержу. Потом мятым — сколько даст. Может, до свету.

Я стоял у него за спиной. Гаврила не отнимал щеки от приклада.

Я знал, что будет с городом. Гаврила — нет.

— Девятнадцать подвод вышло, — сказал я. — На восемнадцати сто с лишним человек. Они сейчас на дороге, растянулись версты на полторы, и над ними никого нет.

Гаврила молчал.

— Если ты тут останешься, ты подержишь эту улицу. Улицу, Гаврила. Не их.

Гаврила снял руку с приклада и положил на подоконник.

— Вот и считай. — Я взял его за плечо. — Вставай.

Он встал. Взял льюис, снял с гвоздя мятый диск, который повесил там отдельно, на самый край, как обещал. Оглядел окно ещё раз — быстро, как оглядывают то, к чему не вернутся, — и пошёл к лестнице первым, не оглядываясь больше.

На лестнице было темно, и мы спускались наощупь, держась за стену. Внизу, в переулке, стояли наши кони — Мишка держал всех пятерых и, когда мы вышли, отдал повод так быстро, будто боялся, что мы передумаем и полезем обратно.

— Все? — спросил он.

— Все.

Мы вышли из города по левой, кривой улице, через горб, мимо водостока, где ночью сели три подводы.

К семи часам за спиной у нас перестало быть тихо совсем. К девяти по южной дороге пошли последние — не строем, а как идут люди, которых больше никто никуда не строит.

Мы держались обочиной, справа от колонны, и шли шагом, потому что быстрее подвод всё равно не уйдёшь, а бросать их было незачем и некуда.

Гаврила ехал молча. Он ехал так с самого переулка, и льюис лежал у него поперёк седла, а не за спиной, как он возил его всегда на марше. Тимофей поглядел на это раз, поглядел другой и отстал ко мне.

— Обиделся, — вполголоса.

— Не обиделся.

— А что тогда?

— Считает.

Тимофей подумал.

— Это хуже, — сказал он и уехал вперёд.

Двадцать четвёртого Воронежа за нами уже не было, и об этом никто ничего не объявлял. Просто с севера перестали приходить. Часа в два по колонне прошёл слух, потом второй, потом третий, и все три расходились в подробностях и сходились в одном. К вечеру никто уже и не спорил.

Я слушал эти разговоры с обочины и не поправил ни одного. Поправлять было нечем: я знал только число, а числа в разговорах и так хватало.

Один раз мимо нас прошёл офицер без шапки, ведя коня, и на ходу спросил у Тимофея, где собирают части. Тимофей ответил, что не знает. Офицер спросил, кто знает. Тимофей ответил, что не знает и этого. Офицер постоял, поглядел на нашу обочину, на подводы, на раненых, потом пошёл дальше вдоль колонны и стал спрашивать у следующих.

На привале Мишка подошёл ко мне с листом и стал докладывать, как докладывают взрослые, — по порядку и не поднимая глаз.

— Из лазарета вышло девятнадцать подвод. С лежачими — восемнадцать: сто восемь мест. Двоих не положили, четверых сняли по дороге — осталось сто два. Ходячих при колонне шестьдесят с чем-то, они то пристают, то отстают, точно не скажу.

— А во дворе?

Он помолчал.

— Три подводы с имуществом. Все без коней, оглоблями вверх.

— Это ты видел или это ты знаешь?

— Видел, — сказал Мишка. — Когда назад бегал за вами.

— Не пиши то, чего не видел.

— Я и не пишу.

Гаврила при этом разговоре сидел рядом и чистил льюис. Он разобрал его целиком, хотя чистить было не по чему и не время, и делал это долго, обстоятельно, вытирая каждую часть по два раза.

— Диск и мятый, — сказал он в пространство, ни к кому не обращаясь. — Было пять.

Никто ему не ответил, и он, кажется, ответа и не ждал.

Мы нагнали свои подводы на девятой версте.

Они стояли. Все девятнадцать, в затылок, вдоль обочины.

Тимофей приподнялся в стременах.

— Опять?

— Не опять, — ответил Архип. Он вернулся от головы колонны и стоял, потирая пальцем под носом. — Впереди рельс. На рельсе состав. Санитарный, с ранеными, полон. Стоит вторые сутки, и переезд им заперт.

— Обойти можно?

— Подводам можно. Составу нельзя.

Я поглядел вдоль колонны — на подводы, на раненых, на смотрителя с его сундуком, — потом на Мишку.

— Пиши. Состав. Сколько вагонов, сколько в них, чего им не хватает.

Мишка достал карандаш и послюнил его.