Расказачиванию не бывать! Откат
- -
- 100%
- +
— Вы старший? Прикажите ему!
Я поглядел на вагон с закрашенными окнами. Потом на состав, где в шести теплушках лежали те, кого мы грузили вторые сутки.
— Не прикажу.
— Вы понимаете, что вы их бросаете?
— Понимаю.
— Их возьмут красные!
— Возьмут, — сказал Игнат. — Здесь их видно: отдельный вагон, доска на двери. А смешаю с моими — через неделю-другую горячка может пойти по всем шести теплушкам. Им оставим воду, двух санитаров и бумагу. Большего я сейчас не могу.
Комендант открыл рот и закрыл.
— Оставьте при них двоих, если согласятся, — сказал Игнат ему уже тише. — Кипяток, воду, что есть из белья. И бумагу напишите, кто оставлен и сколько. Это всё, что вы можете сделать.
Комендант постоял, потом пошёл искать бумагу и нашёл её не скоро.
Пока он искал, из-за водокачки ударили по товарным вагонам. Мишка показался между колёс, поднял четыре пальца — четыре подводы ещё не прошли — и исчез к проезду.
Писал он на подножке, положив лист на колено, и рука у него ходила. Игнат стоял рядом и диктовал — коротко, по одному пункту, дожидаясь, пока тот допишет:
— Оставлено четырнадцать человек. При них санитары двое, поимённо. Оставлено: кипятильник один, бельё, что есть, хлеб на два дня. Вагон номер такой-то, дверь не заколачивать.
— Отчего не заколачивать?
— Оттого, что им выходить.
Комендант дописал и хотел сунуть лист в карман.
— Два, — сказал Игнат. — Один вам, один прибейте к двери снаружи.
— Кому прибить?
— Тем, кто придёт.
Комендант посмотрел на него, потом на вагон, потом молча пошёл за гвоздём.
Двое санитаров сидели на подножке того вагона и глядели на нас, и глядели ровно так, как глядят люди, которым уже всё сказали и от которых больше ничего не требуется. Они не просились и не спорили. Один из них курил, а второй держал в руках жестяной чайник и время от времени менял руку, потому что чайник был горячий.
Я посмотрел на Игната. Он всё ещё держался рукой за буфер и, кажется, не заметил, что держится.
* * *
Машинист выслушал Матвея, не слезая с паровоза, и ответил ему сверху вниз одной фразой:
— Порвёт.
— Не порвёт, если возьмёшь на второй зубец.
— Порвёт на втором.
— Я тебе говорю, вагон с надорванной задней стяжкой теперь в хвосте. В хвосте, понял? Я его вчера перецепил.
Машинист перегнулся через поручень, поглядел вдоль своего состава, посчитал.
— В хвосте, — согласился он.
— Ну.
— Ну, тогда возьму на втором.
Матвей отошёл от паровоза и больше туда не смотрел. Он потом сказал мне, что уговаривать машиниста дольше двух фраз бесполезно: тот всё равно сделает по-своему, а по-своему у него выходит правильно чаще, чем у всех остальных.
Состав тронулся в восемь часов без десяти минут.
Матвей стоял при стрелке.
Он присел у переводного механизма, сбоку от рельса, и забил плоский клин под тягу. После каждой тележки Матвей смотрел, не сдвинулся ли клин, и шевелил губами. Первый вагон. Второй.
Гаврила ударил, когда прошёл третий.
Он бил короткими, по три, с северного края платформы, и после каждой очереди менял место — отползал на два шага вдоль рамы и бил уже оттуда. Вдоль путей, у водокачки, залегли. Потом перебежали. Потом залегли опять.
Четвёртый вагон. Пятый.
— Диск! — крикнул Гаврила.
Это значило, что первый кончился и он ставит мятый. Мятый пошёл. Он выпустил два коротких, и на третьем захлебнулось. Гаврила выругался, отвёл рукоять назад, поправил диск в посадке — пошло опять.
Шестой вагон.
От водокачки побежали разом, не таясь, человек восемь, наискось к горловине. Гаврила достал их на середине. Двое легли, остальные откатились за цистерну, и оттуда сразу ударило в ответ, и по брезенту над Гаврилой пошли дырки.
Седьмой вагон прошёл стрелку без минуты восемь.
Матвей выпрямился и пошёл с насыпи — не побежал, а пошёл, потому что у него, видно, за эти девять минут отнялись ноги. Я поймал его за локоть и стащил вниз, под откос, и мы легли там оба, и над нами дважды прошло.
— Восемь минут сорок, — сказал он мне в ухо. — Я запас взял.
— Гаврила!
— Тут! — донеслось сверху.
— Уходим!
— Погоди. У меня в мятом ещё есть.
Он выпустил остаток одной длинной — впервые за две недели длинной, — и по этому я понял, что он уходит.
Мы отошли за насыпь, к тому месту, где Тимофей провёл последнюю подводу, и там я впервые с рассвета перевёл дух.
Ветвь уходила вдоль воды и заворачивала за мыс. Состава уже не было видно, только над деревьями стоял дым, и дым уходил в ту сторону, куда ушёл состав.
— Матвей Елисеевич. Что мы можем сделать с этой ветвью?
Он поглядел на стрелку, оставшуюся в двухстах шагах, за открытым местом.
— Переводную тягу снять. Остряки сперва вернуть на главный и заклинить у рамного рельса. Тогда на ветвь не переведут, покуда тягу не поставят или не приладят свою. Снять — минут десять и в открытую. Наладить им — с полчаса, если мастер найдётся.
— За полчаса нам что?
— Ничего тебе за полчаса. — Он не отвёл глаз. — Я тебе сразу говорю, чтоб ты после не считал, что я тебя обманул. Это не заслон и не подрыв. Главный путь я оставлю им целым.
— Тогда зачем снимать?
— Затем, что по этой ветви ушёл твой состав. И если они за ним вздумают послать дрезину, то дрезину они отсюда не пустят.
Я подумал.
— Иди. Гаврила, прикрой. Тимофей, коней сюда, все.
Тягу снимали одиннадцать минут, и все одиннадцать я пролежал под откосом и смотрел, как это делается, потому что помочь там было нечем: работа требовала двух рук, знавших железо, а мои тут только мешали бы.
Матвей работал на открытом месте, стоя на коленях между рельсами. Сперва вернул остряки на главный путь и заклинил прижатый остряк у рамного рельса. Потом распрямил чеки, выбил пальцы переводной тяги и снял её. Он не пригибался и не оглядывался. Один раз сел на пятки, отдохнул секунды три и снова наклонился.
Гаврила прикрывал одиночными из винтовки, потому что льюис был пуст совсем и лежал рядом на щебне, как лежит вещь, которую жалко бросить.
Он лёг за рельсовой кучей и стрелял редко, обозначаясь, и от цистерны ему отвечали — с двухсот шагов, лениво и вразнобой, как отвечают тем, кого не собираются доставать.
— Плохо, — сказал он мне, не оборачиваясь, когда я подполз ближе.
— Что плохо?
— Что редко отвечают. Значит, ждут своих. Своих подождут — тогда пойдут разом.
Матвей встал на одиннадцатой минуте, поднял из-под ног длинную плоскую тягу с проушинами, взял её под мышку, как берут доску, и пошёл к нам — тем же шагом, каким шёл со стрелки, ни быстрее, ни медленнее.
Он спустился под откос, дошёл до воды и бросил железо с берега. Оно ушло сразу, без круга, потому что было тяжёлое и вошло торцом.
Гаврила подошёл ко мне, когда мы уже вели коней в поводу, и держал льюис на весу, обеими руками, как держат больного ребёнка.
— Куда его?
— На вьюк.
— Он мёртвый, командир. Теперь просто тяжёлое железо.
— Знаю.
— Я к тому, что конь его повезёт, а стрелять он не станет, покуда диски не найдутся.
— А найдутся?
— На войне всё находится, — сказал Гаврила. — Только не в тот день, когда надо.
Он приторочил его сам и приторочил хорошо, в два ремня, чтоб не било по боку, и потом ещё раз проверил ремни рукой, хотя проверять там было нечего.
Мы сели на коней.
— Степан Тихонович, — сказал Тимофей. — Тут хорошая позиция.
Он показал подбородком назад, на насыпь. Насыпь и правда была хороша: высокая, с ровным гребнем, с готовым укрытием из шпал, и с неё держалась вся горловина.
— Хороша, — согласился я.
— За ней дорога на юг. Если они сейчас пойдут за подводами — они пойдут этой дорогой, другой нет. С насыпи мы их сюда не пустим.
— Сколько нас на насыпи?
— Пятеро. И возчиков десяток, кто с винтовками.
— А у Гаврилы?
Тимофей помолчал.
— Пусто.
— Пусто. И патронов к винтовкам у нас на четверть часа, если бить с толком. Значит, мы их не пустим на четверть часа, а после того на этой хорошей насыпи останутся пятеро моих и десять чужих возчиков, и обратно с неё уже никто не уйдёт, потому что за спиной у нас открытое поле в полторы версты.
— Я это знаю.
— Знаешь. — Я тронул коня. — Тогда чего спрашиваешь?
— Затем спрашиваю, что подводы уйдут на четыре версты вперёд, — сказал Тимофей ровно. — И это будут не мои четыре версты, а их.
— Четыре версты они и так уйдут, — сказал я. — Только с нами, а не без нас. Мы им нужнее на дороге, чем на насыпи. На дороге я их разведу, а с насыпи я уже никого не разведу никогда.
Тимофей провёл левой рукой по усам.
— Ясно, — сказал он.
И повернул коня.
Мы уходили от станции по низине, вдоль воды, шагом, растянувшись цепочкой. Позади, на путях, кто-то дал длинную очередь в пустое место. Потом ударил паровозный гудок, чужой, короткий, дважды.
Станция Лиски осталась позади — за наступавшими красными.
Мы нагнали хвост колонны на третьей версте. Игнат шёл пешком, ведя лошадь в поводу, и рядом с ним, отдельно от прочих, катилась та самая подвода. Прежде на ней ехали трое мужчин, больной ребёнок и его мать. Теперь больных стало шестеро, а матерей — две.
— Шестеро? — спросил я.
— Шестеро.
— Кто новые?
— Возчик с брошенной и мальчик лет девяти. — Игнат подтянул лямку сумки. — Мать при нём. Она здоровая, я её не отсаживал, а она сама села.
— Ты ей сказал, что нельзя?
— Сказал.
— И что она?
— Ничего. Села и поехала. — Он посмотрел вперёд, на дорогу. — Я, Степан Тихонович, могу не пустить в вагон. Мать от сына отогнать не могу, и не возьмусь.
Мишка подал мне лист, не дожидаясь вопроса.
— Сорок подвод. Двадцать одна у смотрителя, девять с фуражом, десять прочих. Было сорок одна; одна осталась у путей, у неё обод разошёлся. Пеших при колонне я сегодня не считал, простите, некогда было.
— А люди?
— В лазаретном списке сто два. Один из них вон там, на отдельной. При нём ещё пятеро больных сверх списка и две матери. — Он мотнул головой на подводу и сразу отвернулся.
Я сложил его лист и убрал за пазуху.
Матвей ехал впереди, у головы, и вертел головой вправо и влево — не назад, а вперёд, будто уже искал что-то, чего мы пока не видели.
— Куда теперь, мастер? — крикнул ему Мишка.
— К Касторной, — отозвался Матвей. — Пока вдоль рельса. Дальше дорога выведет.
В полдень рельс ушёл вправо, а дорога влево, и мы пошли дорогой.
Глава 5. Сводная колонна
Двадцать седьмого вечером в селе, где мы стали на ночь, у меня на руках оказалось четыре старших и ни одного начальника.
Первым был лазаретный смотритель — тот самый, с сундуком, который вышел с нами из Воронежа. За ним числились двадцать одна подвода, сто два человека, которые не могли идти сами, и бумага от лазаретного начальства, где ему предписывалось следовать в тыл и сдать вверенное. Кому сдать, в бумаге сказано не было.
Вторым был интендантский чиновник Пахомов. Он вёл девять подвод с овсом и сеном, имел накладную, требование и предписание, и все три бумаги были в порядке, и все три ссылались на отделение, которое осталось в Лисках.
Третьим был поручик с командой выздоравливающих — двадцать восемь человек, из них девятнадцать при винтовках. Поручику было приказано доставить команду в распоряжение своей части. Где теперь часть, он не знал.
Четвёртым числился я, и за мной шло четверо своих, фельдшер, железнодорожный мастер и ещё множество людей, которые прибились по дороге и за которых не отвечал вообще никто.
Со вчерашнего утра, от самых Лисок, я ездил вдоль этого потока туда и обратно и глядел, как он сам себя ест.
Подводы шли вплотную, колесо в колесо, и оттого всякая остановка передней останавливала всю версту сразу; на подъёмах задние наезжали на передних, а на спусках отставали и потом нагоняли рысью, сбивая коней; у каждого колодца собиралась толпа, поили без очереди, толкались, и вода в колодце кончалась через час, а следующий был через двенадцать вёрст. Никто из этих людей не был ни дурак, ни злодей. Каждый делал ровно то, что на его месте сделал бы всякий: держался ближе к переднему, потому что одному страшно, и пил, когда дорвался, потому что неизвестно, когда дорвёшься в другой раз.
Беда была не в людях, а в том, что над этой верстой не стоял никто, кому она была бы целиком видна.
Мы сидели в чужой горнице, при одной свече, и каждый выложил на стол своё.
Пахомов накрыл свои бумаги ладонью.
— Стало быть, я вам не подчинён.
— Не подчинены.
— И ему не подчинён. — Он показал бородой на поручика. — И он мне не подчинён. И смотритель никому.
— Так.
— Тогда о чём разговор?
Хороший был вопрос. Я задавал его себе с той минуты, как мы отошли от Лисок и я увидел, что за нами идёт не колонна, а полторы версты отдельно взятых людей, каждый из которых сам решает, когда ему поить коня.
— Разговор о завтрашнем дне, — сказал я. — Дорога отсюда одна. Пойдём мы по ней всё равно вместе, потому что другой нет. Вопрос только, вместе или вперемешку.
— А разница?
— Разница в том, что вперемешку мы вчера на переправе простояли четыре часа.
Смотритель заёрзал. Он на той переправе стоял в самой середине и хорошо это помнил.
— Ну хорошо, — сказал Пахомов. — Допустим. И кто же нас построит? Вы?
— Я.
— По какому праву?
Вот тут надо было отвечать точно.
Я мог сказать про поручение Шумилина. Оно лежало у меня за пазухой, только в нём стояло, что я лично доношу полковнику, где узко. Про интендантского чиновника там не было ни слова. Пахомов прочёл бы бумагу за полминуты, вернул бы её мне с удовольствием — и после этого меня перестал бы слушать даже смотритель.
— Ни по какому, — сказал я. — Права у меня нет.
Поручик поднял голову.
— Тогда я не понимаю.
— Я и не буду вас строить. Я вам скажу, что делаю я, а вы решите, надо оно вам или нет. — Я подвинул свечу к середине стола. — Завтра до свету моя разведка уходит вперёд и смотрит дорогу до Хвощеватого. Возвращается к восьми. Если дорога чистая, мои трогаются в девять и идут по ней вот так: сперва разведка, потом подводы с ранеными, потом обоз, потом команда с винтовками сзади. Интервал между группами — двести шагов. На привалах поим по очереди, а не все разом, и очередь я назначу.
— А если мы не пойдём в этом вашем порядке? — спросил Пахомов.
— Тогда пойдёте как шли. Дорога общая.
Помолчали.
— И вода на привале? — спросил смотритель.
— Вода на привале по очереди. Кто вне очереди — тому в другой раз очередь последняя.
— А кто это будет считать?
— У меня мальчишка считает.
Поручик усмехнулся было, но посмотрел на меня и не стал.
— Мне это подходит, — сказал он вдруг. — У меня девятнадцать винтовок и двадцать восемь человек, и я вторые сутки не знаю, куда мне их деть, чтоб они не разбежались. Пусть сзади. Сзади — это работа.
Смотритель поглядел на поручика, потом на Пахомова, потом на меня.
— Мне тоже подходит, — сказал он. — Мне только чтоб на переправах не последними.
Пахомов сложил свои три бумаги в стопку, выровнял их о стол и убрал за пазуху.
— А мне не подходит.
— Отчего?
— Оттого, что у меня овёс. — Он глядел на меня без всякой вражды, как смотрит человек, который знает свою цену. — Овса девять подвод. Через три дня овёс станет самым дорогим грузом на этой дороге, и я не намерен раздавать его по вашей очереди. У меня накладная. Я его довезу и сдам, а сдам я его тому, кто мне предъявит требование.
— Кому предъявить-то, Пахомов? Отделение ваше в Лисках.
— Значит, найду другое.
Он встал, вежливо попрощался и вышел.
Тимофей проводил его взглядом.
— Он с овсом уйдёт вперёд, — сказал он. — Ночью снимется и уйдёт.
— Не уйдёт.
— Отчего?
— Оттого, что впереди дорога, которую он не смотрел.
Тимофей подумал.
— Степан Тихонович. Тебе бумага нужна.
— Нужна.
— Без бумаги тебя половина слушать не станет. Не завтра, так через неделю.
— Бумага будет, когда я до штаба доеду. А идти надо завтра.
— Вот я и говорю. — Он провёл левой по усам. — Ты покуда не командуешь. Ты покуда торгуешь.
— Торгую.
— Долго так не проторгуешь.
— Знаю, — сказал я. — Ты мне лучше скажи, во сколько групп ты их разведёшь и кого над каждой поставишь.
Он вздохнул и стал разводить.
* * *
Архип с двадцать восьмого уходил вперёд затемно и возвращался к восьми.
Он брал с собой одного возчика поповоротливее и обходил дорогу вёрст на двенадцать. Приезжал, слезал, пил воду и докладывал стоя, коротко, всегда в одном порядке: где мокро, где брод, где жильё, где чужие следы.
— Хвощеватое пустое. Кони были, ушли на юг, следу третьи сутки. Гать на речке держит, я проехал сам. Колодец в селе один, воды мало.
— Сколько мало?
— На полсотни вёдер. Больше не выберешь, ил пойдёт.
— Значит, поим не там.
— Не там, — соглашался он и шёл спать.
Полсотни вёдер на весь этот люд и сорок с лишним коней — это не вода. Оттого мы в тот день стали не в селе, где были крыши, а в поле у ручья, и я эти крыши слышал потом весь вечер: люди мёрзли и поминали их вслух.
Мел взяли у смотрителя.
У него оставался кусок с воронежского двора, тот самый, которым фельдшерский ученик метил рукава, и Мишка выпросил его весь.
Он пошёл вдоль подвод и написал на каждом левом борту число. Первая, вторая, третья. Писал крупно, с нажимом, слюнявя мел, и на сороковой у него мел кончился, и он стал царапать гвоздём.
— Зачем? — спросил возчик двадцать шестой.
— Затем, чтоб я тебя звал не «эй ты с рыжей», а двадцать шестой.
— Меня Пантелеем звать.
— Пантелей — двадцать шестая, — согласился Мишка и записал в лист.
К вечеру двадцать восьмого у него на листе стояли все сорок подвод, при каждой имя возчика, число лежачих и кличка упряжного коня. Четырёх сменных он вынес внизу отдельной строкой. Клички записывал сам, без спроса.
На тридцать четвёртой вышла заминка.
— Как коня звать?
— Никак.
— Как это никак?
— А так. Чужой конь. Мне его в Лисках дали.
Мишка постоял, подумал.
— Тогда я запишу «Серый».
— Он не серый.
— А какой?
— Гнедой.
— Ладно. Гнедой.
Возчик посмотрел на коня. Потом на Мишку.
— Пиши Гнедой, — сказал он. — Пусть будет.
Через два дня он звал его так же.
Интервалы Тимофей поставил на второй день.
Это оказалось труднее всего. Люди на дороге сбиваются в кучу сами, как вода в низину: страшно ехать одному, страшно отстать, и всякий подтягивается к переднему вплотную. Тимофей ехал вдоль колонны и разгонял их по одному, и они через версту сходились снова.
На третий раз он слез, отмерил двести шагов ногами и воткнул в обочину палку.
— Вот. Пока не увидишь эту палку у себя за спиной — не трогайся.
— А как я её увижу, если она вон где?
— Не увидишь — стой.
Один не встал.
Здоровый мужик с восемнадцатой, с бородой в две ладони, тронулся сразу за передним и на палку не поглядел.
Тимофей заступил ему дорогу конём.
— Стой.
— Чего стоять? Дорога пустая.
— Стой, говорю.
— Пусти.
Тимофей не пустил. Мужик хлестнул своего, конь дёрнул и упёрся в грудь тимофеевскому. Тимофей левой перехватил его коня за оголовье и держал.
Стояли молча с полминуты.
— Ты однорукий, — сказал мужик.
— Однорукий.
— Так я тебя объеду.
— Объедешь. — Тимофей не отпустил уздечку. — Только я тебя завтра поставлю последним. И послезавтра. И на воду пойдёшь после всех.
— Кто ж меня поставит?
— Я поставлю. У меня список.
Мужик подумал. Потом сплюнул и осадил назад.
К вечеру он держал интервал лучше всех, потому что стоял на своём месте и следил, чтоб задний не наезжал.
Тимофей поставил семь палок за день и научил четверых возчиков ставить их самим. К тридцатому колонна шла с интервалами. На переправе через безымянную речушку с гатью, где без порядка простояли бы полдня, все сорок подвод прошли за час сорок минут.
С двадцать восьмого возчики сами стали признавать за Игнатом право отказать — без моего приказа.
К нему подошли сами — сперва один возчик, потом второй. Возчикам надоело возить в общей подводе тех, кто трясётся и горит, и они спросили, кто это может запретить. Игнат ответил, что он.
К тридцатому его слово испытали при всех.
Женщина с двумя детьми просилась на четырнадцатую. Игнат посмотрел на старшего мальчика и не пустил.
— Он здоровый!
— Он вчера был здоровый.
— Так и нынче!
— Нынче он у вас на руках, а вчера шёл сам.
Она заплакала. Кругом собрались.
Я подошёл. Женщина уже держалась за борт; вокруг ждали только моего кивка.
— Как фельдшер велел.
Я пошёл дальше.
Игнат велел переложить узлы с одной из прочих подвод на соседние. Старшего мальчика уложил туда отдельно от лазаретных и от уже горячих; мать с младшим ребёнком посадил рядом и отдал ей своё одеяло. Смотритель стоял тут же и не возразил.
На следующем привале возчики сперва спросили Игната, можно ли подсадить старика, и только потом обернулись ко мне.
— Хочу вам сказать, — начал он вечером тридцатого, подойдя ко мне у костра. — Меня позавчера послушались двое. Нынче — семеро. Завтра, если так пойдёт, послушаются все.
— И что?
— И то, что я хочу знать заранее, где вы меня остановите.
— Зачем мне вас останавливать?
— Затем, что я скажу «нет» тогда, когда вам будет нужно «да». — Он сел на корточки, взял прутик и пошевелил угли. — Так бывает всегда. Не со зла. Просто у вас счёт по вёрстам, а у меня по койкам, и однажды эти два счёта разойдутся.
— Разойдутся — скажете мне.
— Скажу. А если вы прикажете обратное?
Я подумал.
— На подводах и у больных — ваше слово последнее. Кого пускать, кого отсадить, кому воду отдельно — вы. Я не отменю, даже если это будет мне поперёк.
— А где ваше?
— Куда ехать, когда трогаться, кто идёт впереди. Тут вы мне не указ, даже если ваши койки против.
Игнат поглядел на меня через костёр.
— Это сейчас легко говорится.
— Сейчас и говорим. Потом будет некогда.
Он бросил прутик в огонь и подтянул лямку сумки.
— Годится.
С овсом всё это время выходило иначе.
Пахомов не ушёл в первую ночь — Тимофей ошибся, а я угадал, и радости мне это не принесло. Он шёл со всеми, ставил свои девять подвод в обоз, соблюдал интервал и очередь на воду и держался безупречно вежливо. И овёс никому не выдал ни разу.
К утру тридцатого на сорок подвод у нас числились сорок четыре коня: сорок в упряжи и четыре сменных.
Днём пал старый упряжной. На его место поставили одного сменного. К вечеру захромали ещё три, и Тимофей выпряг их, поставив вместо них трёх оставшихся сменных. После этого годных под замену не осталось вовсе.
— Пахомов.
— Слушаю вас.
— Дай овса тем, кто слабеет.
— Не дам.
— Кони станут — станет и твой овёс.
— Мой овёс никуда не денется, — сказал Пахомов. — Он в мешках.
* * *
Налетели тридцать первого, в шестом часу утра, на хвост.
Их было немного — я после насчитал следов на два десятка коней, — и шли они не воевать, а брать: срезать хвост, взять подводы и уйти. На растянутую, сонную, беспорядочную колонну этого хватило бы с избытком.
Гаврила лежал в арьергарде с винтовкой вместо пулемёта.
Льюис висел у него за спиной пустой, а в руках была винтовка. Ремень пулемёта оттягивал плечо зря.
Он выстрелил первым — не по всадникам: три сигнальных выстрела с промежутком, как было условлено.
Три выстрела значили: хвост. На третий Архип увёл за левый вал четырёх возчиков, которых заранее выбрал Тимофей.
Поручик развернул девятнадцать винтовок поперёк дороги — не в цепь, а за подводами: там выздоравливающие не разбегутся. Тимофей повёл голову колонны дальше. Передние телеги не встали, и хвосту осталось куда подтягиваться. Игнат свернул лазаретные подводы влево, за придорожный вал.
А Мишка побежал вдоль и стал кричать номера.
— Двадцать вторая, подтянись! Двадцать третья, не стой! Двадцать шестая, Пантелей, гони!
Двадцать вторая дёрнулась вперёд. Пантелей на двадцать шестой ударил вожжами прежде, чем Мишка успел крикнуть второй раз.
Бой продолжался минут двенадцать.
Три прочие подводы не успели подтянуться за последнюю палку. Налётчики добрались до них прежде арьергарда: у двух убили возчиков, третий успел скатиться в канаву. Подводы развернули назад.
Потом наскочили на хвост, нарвались на залп с близкой дистанции от поручиковых выздоравливающих, потеряли двоих и отвернули. Попробовали слева, вдоль вала, — и там их встретил Архип с четырьмя возчиками. Архип положил переднего с пятидесяти шагов, а остальные не полезли: за валом не видно, сколько там.