Расказачиванию не бывать! Откат

— На землю. К кострам. Сюда нельзя.

Я подошёл. Он обернулся, посмотрел на меня снизу вверх и вернулся к двери.

— Левченко, — сказал он. — Фельдшер. Вы командир этих подвод?

— Я.

— Заберите своих. У меня тут раненые, и я их вам мешать не дам.

— Мои тоже раненые.

— Ваши — не все.

Он подтянул лямку сумки и повернулся ко мне всем корпусом.

— У вас в обозе, на четвёртой подводе с хвоста, лежит человек. Без раны. Второй такой — при кострах, я его видел, он ходячий и он всех обнимает, потому что ему холодно.

— И что?

— И то, что если они лягут на эти нары, то через две недели горячечные могут пойти по всем вагонам, а состав дальше не пустят. — Он говорил ровно и негромко, тем голосом, каким считают вслух. — Я их туда не пущу.

— Ты знаешь, что с ними?

— Нет.

— А говоришь.

— Я не говорю, что с ними. Я говорю, куда их нельзя.

— Куда их можно?

— Отдельно. На землю, у своего костра, своя посуда, своя вода. Кто ходит — пусть ходит, только не в толпе. С неделю смотреть будем. Тогда станет яснее.

— А если это простуда?

— Тогда через неделю у нас будет два здоровых человека и я останусь дураком. — Он поправил сумку. — Я на это согласен.

Тут к вагону подошла баба с ребёнком на руках.

Ребёнок был закутан по глаза. Баба не просила и не плакала — она просто подошла и стала подавать его вверх, в дверь, обеими руками, как подают ведро.

— Возьмите. Он горячий.

Игнат не пошевелился.

— Не возьму.

— Он горячий!

— Оттого и не возьму.

Она стояла и держала ребёнка на весу. Руки у неё дрожали, и было видно, что долго она так не выстоит.

Вокруг стали.

Я это почувствовал раньше, чем увидел: у костров перестали разговаривать, и от подвод потянулись глядеть. Двое возчиков подошли близко. Кто-то сзади сказал вполголоса, что фельдшер тут, видать, главнее командира.

— Левченко.

— Слушаю.

— Возьми ребёнка.

Он повернулся ко мне.

— Нет.

Он сказал это негромко и при всех.

— Я приказал.

— Вы приказали не то, чем распоряжаетесь. — Он спустился на одну ступеньку, чтобы стоять со мной вровень. — Хотите — снимите меня. Вагон всё равно не откроется.

— Отчего?

— Оттого, что открывать буду я, а я не открою.

Мы постояли. Баба держала ребёнка. Возчики глядели.

— Что ты можешь ему дать? — спросил я.

— Тёплое место на земле, отдельный костёр, свою посуду и чтоб с ним не сидели чужие. Это я могу нынче. — Он повернулся к бабе. — Пойдёшь со мной?

Она поглядела на меня. Я кивнул.

Она опустила ребёнка и пошла за Игнатом. Он отвёл её за насос, подальше от наших подвод. Двое возчиков, поглядев им вслед, отошли к своим кострам, и на том всё кончилось. Я остался стоять у вагона.

Простоял.

Потом я велел Тимофею отвести тех двоих за дальний костёр и поставить им свой. Тимофей отвёл, ни о чём не спросив.

Перед рассветом Игнат отдал нашим тяжёлым девятнадцать мест, которые держал свободными.

Он отобрал их сам, обойдя подводы дважды, и брал не тех, кто хуже, а тех, кого дорога добьёт вернее прочих. Смотритель ходил за ним и путался под ногами, показывая свои меловые пометки на рукавах.

— Тут помечено, — говорил он. — Я вчера помечал.

— Вчера.

— Я по правилу помечал!

— Верю, — отвечал Игнат и шёл дальше.

Девятнадцать перенесли. Их поднимали в двери на руках, по одному, и на каждого уходило минуты по три, потому что проход в вагоне оставался только на ширину плеч и разойтись там было негде.

Восемьдесят три человека остались на подводах.

Пока поднимали девятнадцатого, я считал в уме, сколько подвод у меня освободится. До перекладки люди лежали на всех восемнадцати. На бумаге восемьдесят три человека занимали четырнадцать подвод. В дороге считали иначе: кто с кем лежит и кого можно лишний раз двигать. Тимофей потом перекладывал их полтора часа и освободил две.

Две подводы. Их сразу заняли ходячие с узлами.

Потом я пошёл вдоль вагонов.

Я шёл и заглядывал в двери, и в каждой двери было одно и то же: два яруса нар, на нарах вповалку, между нарами узкий проход, и в этом проходе кто-нибудь сидел на корточках, потому что лечь было негде. Пахло карболкой, немытым телом и мокрым деревом. Я прошёл четыре вагона и в пятом окликнул — не потому, что рассчитывал, а потому, что уже не мог не окликать.

— Аникей!

Сверху, со второго яруса, кто-то заворочался.

— Кто зовёт?

Я узнал голос раньше, чем разобрал слово.

Он лежал у самой стенки, головой к двери, и правая нога у него была в лубке от бедра, и лубок был чем-то подмотан поверх, потому что бинта не хватало. Лицо стало незнакомое. Не худое — стёршееся, как стирается лицо у человека, который три недели лежит и глядит в потолок вагона.

Он повернул голову и увидел меня. И сразу засмеялся.

— Ты гляди, — сказал он. — Пришёл.

— Пришёл.

— Я говорил соседу, что придёшь. Он не верил.

Сосед на нижних нарах не шевельнулся и, кажется, спал.

— Как нога?

— На месте.

Он посмотрел на меня, потом на свою ногу, потом опять на меня.

— Пальцы не чую с той недели, — сказал он. — Врач сказал, может, и обойдётся.

— Значит, обойдётся.

— Значит, обойдётся, — согласился он.

Помолчали.

— Наши как?

— Все живые. Гаврила тут, Архип, Тимофей, Мишка.

— Мишка вырос?

— Вырос.

— Скажи ему, чтоб не лез вперёд.

— Скажу.

Он опять помолчал, а потом спросил то, что я ждал и чего не хотел.

— Я к вам вернусь?

Можно было сказать, что вернётся. Он бы поверил. Не по глупости: в вагоне, где три недели глядишь в потолок, верят почти всему. И это стоило бы мне одной секунды, а ему — потом — куда больше.

— Не знаю, — сказал я.

Он кивнул.

— Ну и ладно.

— Состав ночью пойдёт. Воду наберём — пойдёт.

— Далеко?

— Дальше отсюда.

— Это хорошо, — сказал Аникей. — Тут стоять — хуже нет.

Я постоял ещё немного. Потом снял с себя флягу с водой и поставил ему на нары.

— Пироксилину у вас, стало быть, некому вязать, — сказал он вдруг.

— Некому.

— Ну вот. — Он отвернулся к стенке. — Иди, командир. У тебя вода.

Я слез с подножки. Игнат стоял внизу, у соседнего вагона, и делал вид, что смотрит в другую сторону.

— Ваш? — спросил он.

— Мой.

— Нога плохая, — сказал он. — Я не про эту неделю. Я вообще.

— Знаю.

— Знаете, — повторил он. И, помолчав, добавил: — Тогда не спрашивайте меня при нём.

* * *

Воду брали до рабочей отметки четыре часа.

Мишка собрал людей сам — я велел ему собрать тридцать, а он привёл сорок два, потому что обходил костры с листом в руке и с одним и тем же вопросом: «Вы на воду пойдёте? Как звать?» Взрослые люди, которые час назад отказывали урядникам и подхорунжим, называли ему имена и вставали.

Насос был ручной, в две рукояти, и качать им можно было вчетвером.

Первая смена встала бодро и выдохлась на восьмой минуте. Рукояти ходили тяжело, вразнобой, вода шла толчками, и на каждом толчке из соединения било в стороны, и все четверо промокли до пояса. Через четверть часа они отошли к костру и сели там молча, не разговаривая между собой.

Вторую смену Мишка поставил уже иначе: двое рослых на одну рукоять, двое поменьше на другую, и велел им считать вслух. Считали до восьми и на восемь меняли руки. Пошло ровнее.

Один из тех, кого Мишка поставил следом, не встал от костра. Сидел, засунув кисти под мышки, и глядел на рукояти.

— Козлов Яков, — прочёл Мишка. — Ваша смена.

— Руки не гнутся.

— Давеча гнулись.

Мужик вынул кисти. На ладонях у него лопнули две старые мозоли, кровь смешалась с грязью.

— Вот тебе и гнулись.

Мишка посмотрел на ладони, потом на свой лист. В листе мозолей не было.

— Кто его сменит? — спросил он у меня.

— Я.

— Вы не записаны.

— Запиши.

— Вас потом кто сменит?

— До потом доживём.

— Так нельзя, — сказал Мишка. Он сказал это не мне, а листу. — Если вас поставить вместо него, у нас одного не будет в последней четвёрке.

Он оглянулся и увидел Тимофея.

— Тимофей Ильич! Вы можете?

Тимофей поднял левую руку, показал её и опустил.

— Одна. На насосе две нужны.

— Тогда ты, — сказал Мишка кому-то у огня. — Как зовут?

— Павел.

— А ещё?

— На что тебе ещё?

— Фамилия.

— Нету фамилии. Пиши Павел.

Мишка передвинул в последнюю четвёрку Павла из подменных, зачеркнул мужика с лопнувшими ладонями и на его строке написал меня — подменным. Сам он на рукоять не пошёл. Был тоньше многих и понимал это; он делал то, что у него выходило лучше, — держал людей в их очереди.

Я отстоял свою четверть часа во второй смене и ещё четверть в четвёртой. На второй моей четверти рукоять берёшь уже не руками, а плечами и спиной, и то место в плече, которое зажило, начинает напоминать о себе тем, что перестаёт слушаться на счёт «шесть». Я досчитал до восьми и передал рукоять Матвею.

— Долго ещё? — спросил кто-то от костра.

— До света, — ответил Матвей, не оборачиваясь.

— А сколько уже налили?

— Четверть.

От костра застонали.

— Не стони, — сказал Матвей. — Стонать будешь, когда я скажу «полтендера». Вот тогда самое время.

Мишка ходил вдоль и вёл счёт сменам. Из сорока двух человек он составил десять четвёрок, двоих оставил подменять тех, у кого сводило руки, и велел меняться через четверть часа. За четыре часа он не сбился ни разу, хотя к трём люди уже путались сами: одни лезли качать вне очереди, другие прятались за чужими спинами. Мишка находил и тех и других. Тех, кто лез не в свою, он отгонял. Тех, кто прятался, звал по имени — и они шли, потому что стыдно было при своих же.

К утру у него на листе стояло сорок два имени и против каждого — палочки.

Матвей маневрировал в четвёртом часу.

Он делал это сам, стоя на подножке паровоза и перекрикиваясь с машинистом. Сперва отцепил крытый восьмой вагон с трещиной в бандаже и оставил на боковой. Потом переставил третий вагон в хвост, чтобы за надорванной серьгой больше ничего не было. Всё заняло больше часа: тупик был короткий, заходить пришлось дважды. Имущество из восьмого никто не выгружал — не было ни рук, ни времени, ни того, кто бы за это отвечал.

Гаврила всю ночь пролежал на бугре за выемкой, с той стороны, откуда мы пришли.

У него оставался диск и мятый, и он не выстрелил ни разу — и, спустившись, сказал об этом первым делом, раньше всего остального, потому что за две ночи это стало у него единственной цифрой, которую он докладывал без спроса. Под утро он спустился, весь мокрый от росы, и сказал, что дважды слышал конных на дороге и оба раза они поворачивали, не доходя до переезда: у костров люди сменялись у насоса и ругались, и конный разъезд ночью не мог понять, сколько нас здесь.

Стрелку держал Архип.

Запор был сорван. Матвей перевёл стрелку вручную, плотно прижал остряк и забил у рычага плоский железный клин. Архип должен был следить за креплением, покуда пройдёт состав: если остряк отойдёт под вагонами, колёса разойдутся по двум путям.

Матвей объяснил это один раз, показал, где браться, и спросил, понял ли.

— Понял, — сказал Архип.

— Рычаг руками не держи. Гляди на клин.

— Знаю.

— Поползёт — маши машинисту. Под вагоны не лезь.

— Не полезу.

Больше они не разговаривали. Матвей ушёл к паровозу, а Архип снял шапку, положил её на насыпь, чтоб не мешала, и встал рядом с переводным рычагом, не спуская глаз с клина.

Состав шёл мимо него минуту с небольшим.

Я стоял неподалёку и видел его всё это время: маленький, в тулупчике, боком к движению, он не менял положения, а на каждом стыке железо под ногами дёргало. Когда миновала середина состава, Архип нагнулся, проверил клин взглядом и опять выпрямился. Руками не тронул.

Когда прошёл последний вагон, он ещё постоял, будто не поверил, что уже можно. Потом тронул клин носком сапога, поднял шапку, отряхнул её о колено и надел.

Был шестой час утра двадцать пятого.

Состав шёл медленно, шибче человека, но не намного, и от паровоза далеко было слышно, как он берёт подъём за выемкой — тяжело, с натугой, с редким разговором железа. Люди у костров вставали и смотрели ему вслед. Никто не кричал и не махал. У открытой двери сидел, свесив здоровую ногу, Аникей, — я видел его секунды три, и он меня, кажется, тоже.

Потом состав вошёл в поворот, и его не стало.

Мы вернулись к переезду раньше Матвея. Когда паровоз прошёл стрелку, он соскочил с подножки и остался у остряка, глядя, как проходят колёса. Теперь он пришёл оттуда пешком, больше версты, остановился у переезда с молоточком в руке и поглядел вслед составу.

— Тебе куда теперь, Матвей Елисеевич?

— Домой мне, — сказал он. — Только дом мой на линии, а линия вон туда пошла.

— С нами пойдёшь?

Он поглядел на подводы, на конных, на Гаврилу с льюисом, на бабу, которая привязывала узел к задку.

— Пойду. С условием.

— Говори.

— Когда я про железо говорю, ты слушаешь. Не соглашаешься — дело твоё, а слушаешь до конца. Я длинно не говорю.

— Согласен.

— Тогда слушай первое. — Он показал молоточком вдоль путей, туда, куда ушёл состав. — Они пошли на Лиски. Эта ветка выводит туда. В Лисках две дороги сходятся крестом, четыре направления и мост через Дон. Поезда с четырёх сторон и подводы, которые потянутся к переправам, могут встретиться там.

— Долго им идти?

— Сутки, если нигде не станут. Станут.

Он присел на корточки и молоточком начертил на земле две пересекающиеся черты, а рядом — реку.

— Вот путь от нас. Вот поперечный. Здесь станция, здесь мост. Сойдутся они тут. — Он ткнул молоточком в перекрестье и растёр черту ладонью. — Кто первый займёт это место, тот и решит, кому куда ехать. Я тебе не про войну говорю, я тебе про узел говорю. Узел один.

— А подводам?

— Подводам колея не нужна. Подводам нужна переправа.

Он встал, отряхнул колени и убрал молоточек за пазуху.

— Ты меня спросил, я ответил. Больше я про это говорить не стану, покуда сам не увижу.

Игнат подошёл к нам, застёгивая на ходу шинель.

— Двое ваших остались, — сказал он мне. — Те, которых я не пустил. К утру их стало трое. Женщина с ребёнком тоже со мной, у дальнего костра.

— Третий кто?

— Возчик с семнадцатой подводы. Он вчера ночью помогал качать воду.

Он поправил лямку сумки и посмотрел на меня, дожидаясь.

— Ходячих с одной подводы снимите. Всех пятерых — на неё, — сказал я. — И сами при них.

— Я и так при них.

К семи часам колонна вытянулась на дорогу. Впереди шли подводы, за ними пешие, в хвосте — одна подвода, отделённая от прочих широким разрывом. На ней сидели трое мужчин и женщина с ребёнком, а рядом шёл человек с фельдшерской сумкой. Матвей ехал в голове, на чужой лошади, и всю дорогу молчал.

Мишка вписал в свой лист две новые строки — «Рябов М. Е., мастер» и «Левченко И. Ф., фельдшер», — и подвёл под сорока двумя именами водяной смены черту.