Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой. часть первая

— Молодец мой мальчик, я всегда знал, что на тебя можно положится, но сейчас у меня к тебе задание, очень секретное и конфиденциальное. Антон прислал письмо из России, суть его в следующем. У него при дворе не осталось своих людей, а два его пажа Дитрих и Симон были убиты на войне с турками. Всё очень странно Карл. Они не должны были участвовать в боевых действиях, они свита Карл! Но в первой же атаке их срубили турецкие стрелки. Тебе это не кажется странным, мой мальчик? Но в войне сейчас перерыв, армии разошлись на зимние квартиры и боевых действий не ведется. Я хочу направить тебя к Антону, в качестве пажа, как самого молодого дворянина. Пусть все думают, что ты не рыба не мясо, просто очередной прихлебатель во дворце. Но твоя задача охранять Антона и его супругу. А появятся и дети, ты и их должен охранять. Короче для всех ты шут, а для Антона ты щит. Вот такое поведения я от тебя и жду. Остальное он тебе расскажет по твоему приезду в Санкт Петербург. В письме прямо не указано, кто должен заменить несчастных мальчиков, но я понял, что он желает видеть только тебя. Вот такие дела мой мальчик. Ты сам-то, как на это смотришь? Не побоишься один зимой, без охраны ехать в даль далекую?

— Ну что вы, Ваша светлость. Вы же мне как старший брат, а Антон, так и вообще мой брат названный, и тоже старший, он же меня, можно сказать, и воспитывал, вместе с Вами и с вашим отцом, храни Господи его душу.

— Да мой мальчик, в твоё воспитание герцоги Брауншвейгские много вложил сил, — и герцог покосился в угол зала, где раньше стояла бадья с водой, для розог.

Да, дела обстояли именно так, Герцог Фердинанд, а затем и его старший сын, нынешний герцог Карл 1 считали, что воспитание молодых людей должно пройти через порку за различные хулиганства, которые Антон и Карл постоянно совершали, от чего дворец ходил ходуном. И отец его так считал, и дед и прадед. И выросли же воспитанные дворяне, и обучение у них шло как по маслу, и умные же выросли, слава Всевышнему. Так что этот метод воспитания герцог считал правильным и полезным. Честно говоря, вся Германия считала также.

— Мальчик мой, тебе на сборы два дня. На дорогу я тебе дам, грамоты секретарь напишет, лошадь купи в Риге, там они дешевле и с обозом из Риги выдвигайся в Санкт Петербург. А уж там проще простого, найдешь дворец, а там и Антона найдёшь.

— Всё будет сделано в лучшем виде, но есть одна проблема! Я не знаю русского языка! Я сносно говорю на латыни, немного французского, немного шведского, немного польский. Но русского то я не знаю.

— Мальчик мой. Половина Санкт Петербурга говорит на хохдойч, и к тому же русский похож на польский язык. А ты мальчик умный, ты и по дороге выучишь пару слов.

И Карл, конечно запомнил слова, которыми извозчики и мужики крыли своих тощих лошадок на тракте из Риги в Псков. Очень удобных слов, применяемых ко всем неприятностям в жизни.

Уже готовый к новым испытаниям, с набитым животом за завтраком и с набитыми остатками вчерашнего ужина, уложенного в седельную суму, молодой барон Мюнхгаузен, был готов к дальней дороге до города Пскова. Как он и предполагал, за постой с него взяли сущие копейки, или пфенниги, на немецкий манер, мало того, его и на дорогу снабдили провиантом, правда, вчерашним. Передававшая ему на крыльце сумку с провиантом девица, улыбнулась Карлу одними глазами, а он в свою очередь, незаметно вложил в её пухлую и горячую ладошку два талера серебром, как бы за провиант. Надо быть щедрым к девицам, снабжающих тебя перед выездом провиантом. Долгов за собой барон не имел и иметь в будущем не хотел.

Набравшись опыта за предыдущие дни, Карл загрузил свои пожитки на уже оседланную лошадь, привязал её к саням, а сам уселся вместе с возницей в сани и закопал свои ноги в сено, накрыв их войлочной попоной. Одет он был соответственно обстоятельствам. Ноги обуты в валенки, сам он красовался в необъятный тулуп, практически до пят, а вот на голове красовалась его любимая треуголка, надвинутая на самые уши. Вожак обоза, тот самый мужик с черной бородой, попросил Карла зарядить оружие, ежели таковое у него имелось. Барон показал ему два рейтарских пистолета, заряженных дробью, приготовил их к дороге, засунув за пояс, а сверху закинул полами тулупа, чтобы механизм не замерз на морозе. Свою шпагу и кинжал, он пристроил себе под бок, поближе к рукам, а то мало ли. И на кого стал похож представитель древнего рода? Издалека мужик мужиком, а вблизи видно только аристократический нос и нахально умный взгляд. Только треуголка с серебряным кантом выдавала в нём… Да никого не выдавала, мало ли кто натянет на себя элемент армейского обмундирования. А вот манеры никуда не спрячешь, и старинную фамильную шпагу не спрячешь, правда если её откопать из сена.

Ожидался дневной переход, к вечеру обоз должен был добраться до Пскова, где имелась даже гостиница, для чистой публики, но без бани и без обильного стола, про девушек Рижский купец ничего не рассказал перед отъездом. – Ну и ладно, — подумал Карл, и стал потихоньку убаюкиваться под скрип полозьев по снегу и заунывной песни извозчика.

Как специально, сани подпрыгнули на какой-то снежной кочке, и Карл открыл глаза. Морозный день, но не такой как вчера, он ещё не успел и подмерзнуть, только его нос стал немного белее.

Солнце стояло в зените, освещая розовым светом, необъятные снежные просторы полей, мимо которых проезжал обоз. Стаявший вдалеке лес, с покрытыми снегом хвойными лапами, время от времени приближался к дороге, закрывая её и обоз от поднимающегося в полях морозного ветерка. Этот ветерок поднимал снежную поземку в столбы, гонял эти столбы по полям, а потом разбивал и укладывал только в одном ему известном месте. Через пару верст сомкнутый строем лес, опять расходился в стороны, открывая взору путешественника необъятные просторы России. Тут и там, на снегу петляли следы зайцев, сопровождающихся следами лисиц и волков. Карл с детства ходил на охоту в свите его сиятельства, и мог спокойно читать звериные следы, не только на земле, но и на снегу, где они были более выразительные. Вот и хищные птицы появились над полями, совершая свои охотничьи круги в поисках мелкой живности. Природа жила своей жизнью, ветер поднимал снег, зайцы носились по полям, за зайцами гонялись голодные волки, а сверху на этот спектакль взирали соколы. Карл отметил, что когда лес стоял вдоль дороги, из него часто выпархивали сороки и галдя носились над санями, что было точным доказательством, что из леса за ними наблюдают звери, а может и не звери, но наблюдают. Да, такого раздолья Карл никогда не видел. На родине всё поделено и размечено, каждый кусочек земли был обработан, а зимой отмечен и распахан на снегоудержание. А тут? Кто хозяин земли, где крестьяне, даже деревень не видать, и съездов в леса и поля тоже нет, диво дивное.

— Иван, а Иван, давай говори – сложил в предложение Карл знакомые слова, обращаясь к извозчику.

— Что говорить то барин, объясни? – ответил возчик. – И я не Иван, я Пётр, — уточнил возчик.

— Учить говорить русский, меня Петр. – дополнил Карл

— Ааа, так бы и сказали барин, это я зараз. Не ты первый, и не ты последний. Вот, например это «Лес», — Пётр кивнул головой в сторону леса. – А вот это «поле», показал он рукой. – А вот это «лошадь», ткнул в лошадиный круп кнутом Пётр.

Так и учил Пётр Карла русскому языку, пока они ехали до днёвки на знакомой поляне. Пётр хвалил своего сообразительного ученика, тот быстро улавливал смысл и довольно сносно повторял за Петром. Учитывая, что Карл немного знал польский язык, и он довольно быстро стал складывать осмысленные предложения, что радовало Петра и смешило его, когда Карл коверкал вроде простые для русского уха слова.

К моменту стоянки они проехали верст, наверное пятнадцать. Под грубые матерки извозчиков, сани стали съезжать на поляну возле дороги, где даже под толстым слоем снега виднелись пеньки и сучки, вбитые в землю для приготовления еды над костром.

Пока распрягали лошадей, проверяли их, а так же осматривали сани с грузом на предмет возможных повреждений, Карл снял со своей лошади седельные сумки и поставил их возле котла, в котором собирались что-то варить.

— Иван, это еда всем. – Снова по русски произнёс Карл.

— Я не Иван, я Николай, барин. Иван наш главный, — и Николай ткнул рукой в здоровенного бородатого мужика, ставшего невольным нянькой для Карла.

— О, Николай благодарю тебя, но еда всем, – уточнил Карл.

— Господин барон, вы скоро будете сносно говорить на русском языке, — обратился к нему Рижский купец Альберт.

— У меня хороший учитель, не то, что в университете, — пошутил улыбнувшись Карл.

— Разница всё-таки есть, — думал Карл, уплетая из миски кашу с мясом. Вчерашним мясом, остатки которого ему собрали в дорогу девицы из постоялого двора. А ведь он даже и не узнал второпях, как их зовут, особенно тут, что разбудила его вместе с петухами. — Жаль, может когда и выясню, — облизывая ложку, подумал юноша.

Обоз отдыхал не долго, возницы проверили сани, сбрую на лошадях, кашевары вытерли снегом котёл и забросили его в сани Карла, осталось только допить чай и можно помолясь продолжить путь в Псков.

В этот момент по дороге из Пскова в сторону стоянки, раздался звон бубенцов, и к стойбищу подкатила карета на полозьях с заиндевевшими окнами на дверях. Этакий зимний вариант кареты. Гербов на карете не было, но саму карету сопровождали двое верховых, добротно одетых по погоде мужчин. Кучер, сидящий на козлах, ловко отработал вожжами и карета въехала на место стоянки, подняв снежную пыль, карета остановилась рядом с готовившимися съехать на тракт санями. Все мужики тут же поклонились в пояс, сами не зная кому. Так положено, коли барин осчастливил их своим появлением, то и мужичьё, должно осчастливить его своим земным поклоном. Русская традиция. Вот только Альберт в пояс не кланялся, он из другого сословия, он просто склонил голову. А нашего барона это вообще не касалось, он как стоял прямо с кружкой чая в руках, так и продолжал стоять, разглядывая этот архаичный в его краях способ встречи барина, или кого там, кому положено кланяться.

— Ааасваабаади, дорогу, мать твою раз этак, да через коромысло, — громко прокричал один из верховых, показывая плеткой, что карету надо поставить на дальнем краю большой поляны, поближе к подлеску.

Второй же верховой с наглой бородатой рожей, лоснящейся от переедания и редкой бородой, дал лошадке шенкелей и поскакал вдоль обоза лупя плёткой по спинам мужиков из обоза. Увидев юношу, который и не думал кланяться, он улыбнулся щербатым ртом, и замахнулся на Карла своей плёткой. Карл сперва даже опешил, он что не видит, что перед ним дворянин, офицер в треуголке и в мундире. Мужик же видел перед собой деревенский тулуп, валенки и наглый взгляд, который по его скудоумию надо наказать плёткой да по спине, а лучше по наглой морде. Пётр попытался осадить наглого гайдука, крикнув ему, — не тронь его, это ж иноземец, он укладу не ведает. Но гайдук уж вошёл в раж и стеганул плетью по плечу Петра, чтобы не мешался, а потом второй раз замахнулся на Карла, немного свисая вбок для удобства удара.

Карл не зря почти десять лет занимался во дворце со старым Фрицем воинским наукам, реакции у него отменные, вот и сейчас, он ловко, несмотря на надетый тулуп, увернулся от удара. Карл быстро выдернул из ножен шпагу, лежащую в санях и, с разворота очертил круг вокруг себя и полоснул шпагой по ноге зарвавшегося гайдука. Тот вскрикнул, забыл про плетку, схватился за ногу и выдал отборные польские ругательства. Карл, в свою очередь, схватил его коня за узду, быстро переместился под головой коня на другую сторону и приложил холодный клинок шпаги к шее седока.

— Слезай с лошади рванина, или я тебя проткну насквозь и ты не попадешь к своей панночке, курва! – Высказал свое предложение на польском языке Карл.

Услышав родную ругательную речь, гайдук спустился с коня, придерживая раненую ногу и сплёвывая на снег, попытался обругать барона. Он, наверное ещё до конца не понял, что в этот момент его жизнь не стоит и копейки, или грошика, ну или пфеннига. В общем дешевле кружки пива в Саксонии.

Инцидент выдался неприятным, для Карла, но для всех остальных свидетелей это был конец света с последствиями.

Из кареты, тут же вылез расфуфыренный по моде десятилетней давности мужчина возрастом под сорок лет и попытался что-то крикнуть Карлу, но наш молодой герой уже стоял рядом, без тулупа, в форме гвардейцев герцогства Брауншвейгского, его сиятельства герцога Карла 1, личный паж с эполетами корнета, но в русских валенках.

Мужчина аж подавился словами, выпучил глаза и неподвижно посмотрел на клинок у его лица, а потом медленно повернул голову и посмотрел в чрево кареты.

— Браво корнет, браво, — из чрева кареты послышался приятный женский голос на знакомом Карлу польском языке. – И кто же стоит передо мной? Такой бравый и кровожадный? – Задал вопрос тот же голос. А через мгновение из кареты вышла молодая женщина, укутанная в песцовую шубу и в соболиной шапке.

— Разрешите представиться фроляйн, Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгайзен, личный посланник герцога Карла 1 Брауншвейгского Вольфенбюттельского, следую к его светлости брату Антону Ульриху Брауншвейгскому Вольфенбюттельскому. – отчеканил Карл и как мог расшаркнулся по снегу валенком.

Перед графиней стоял довольно высокий молодой человек, в бело-зеленой форме и в валенках. Молоденький офицер, с красивым открытым лицом, с умными голубыми глазами, которые излучали и мудрость, и лукавство, веселость и строгость одновременно. Всё зависит от того как он наклонит своё лицо, как улыбнётся своими губами, как дернет своим аристократическим, породистым подбородком с небольшой ямочкой. Немного скуластый, щеки уже не юноши, немного впалые и раскрасневшиеся на морозе с легким пушком, слегка покрытым тонким инеем. Завершал образ созданный природой на радость женщинам красивый слегка длинный нос с лёгкой горбинкой, от которого женщины будут без ума, это точно.

— Графиня Наталья Лещинская, следую домой в Варшаву, — ответствовала графиня и протянула Карлу руку, наблюдая, как барон среагирует на её титулы. – Да он далеко пойдёт при дворе, этот юноша с такими-то данными, — подумала про себя, улыбнувшись Карлу Наталья.

Ну, тут уж Карл не оплошал, дворцовый этикет ему вбивали розгами, и он галантно принял руку графини имитируя поцелуй ручки. Он попытался что-то сказать, но графиня опередила его: — Я всё видела барон, вы в своём праве, можете просить от меня любую компенсацию, за столь неприятный инцидент, а своего человека я накажу своими силами, и думаю, мы будем в расчете.

— Всё, что я могу попросить у вас, ваша сиятельство, так это ещё раз приложиться к вашей очаровательной ручке, — выдал на одном дыхании Карл.

— А вы льстец Карл, далеко пойдёте, особенно при дворе, — улыбнулась графиня, а подумала, — что и немного нахал, и протянула свою ручку для поцелуя ещё раз.

— Я просто поражен в самое сердце вашей добротой графиня, — и Карл нежно взял ручку графини и как заправский ловелас легонько коснулся их своими холодными губами. Вызвав у самой графини внутренний восторг чувств, от того, что где-то на окраине империи, в лесу, а не на балу, её ручку лобзает молодой корнет. Да все подружки умрут от зависти, от такого романтизма. Да ещё и с пролитием крови, шпагами и прочим, что она сама ещё придумает по дороге домой. Наверное, полгода, вся Варшава и Краков будут обсуждать её маленький romanсe, на лесной дороге под Псковом.

— Мой дорогой Карл, я не могу просто так отпустить вас без подарка. Как в старые добрые времена, я дарю вам коня вот этого дуболома, в честь вашей победы и нашей встречи.

Карл хотел отказаться от такого щедрого подарка, но внутренняя прирожденная экономность взяла вверх. К тому же он же не выпросил себе коня, он попросил всего лишь поцелуй ручки графини, а уже она сама решили преподнести ему подарок. И он с благодарной улыбкой как бы щелкнул каблуками валенок, и сделал короткий уставной поклон, чем и посмешил графиню.

Обоз освободил дорогу карете, выехал на тракт и покатил в сторону Пскова, намереваясь до вечера добраться до города, где их путь с бароном и закончиться. А там он найдёт новый обоз ил пристроиться кому в компанию и доберется до Санкт Петербурга.

Но одна проблема не давала ему покоя, что делать с этим конём, на котором он сейчас восседал.

— Думаете, как быть со столь драгоценным подарком, господин барон? – Поинтересовался Альберт

— Да вот так и думаю, куда мне две лошади, получается, что я зря деньги тратил в Риге.

— Всё идёт, как положено, мой друг. Вы посланник герцога, едите в столицу и невместно столь ответственному человеку как вы ехать на одной лошади. Меняйте их время от времени, пусть вторая будет заводная лошадь. Это очень престижно как для вас, так и для вашего герцога. Здесь в России в основном встречают по одежке, а провожают по уму. А уж вам сам Бог велел иметь вторую лошадь. Вы лучше придумайте им имена. И не забывайте, что это подарок графини, и я смею заметить очень дорогой подарок. И ещё одна русская мудрость – Дареному коню в зубы не смотрят.

Карл посмотрел на семенящую сзади кобылку из Риги и назвал её просто Графиня. Своего коня, на котором он ехал, он так же без затей назвал Графом. Решив этот вопрос, он пришпорил Графа и прогнал его вдоль обоза, вперед назад пару раз чтобы конь не замерз медленно следуя за санями, после чего опять водрузился в сани. Графиня умная лошадка, проделала такой же путь, но один раз, она берегла свои силы и шла за санями разглядывая Карла своими умными и большими глазами.

До ушей Карла долетел звон церковных колоколов, собирающий прихожан на вечернюю службу, лошадки поддали скорости, а мужики перекрестились, впереди был Псков.

Глава 2

2. Вишнёвая настойка

Ближе к вечеру, над занесёнными снегом полями и лесами, полился мелодичный малиновый звон, уходящий в самую глубокую чащу темной стены многовекового леса и растворяясь среди буреломов, вырываясь на редкие полянки, пугая мелкую живность и настораживая крупных животных. Этот не останавливаемый несколько веков перезвон древних колоколов на церквях и на колокольнях монастыря возвещал о начале вечерней службы, разнося свой малиновый звон на несколько вёрст в округе. Но для Карла это был праздничный перезвон, возвещавший всех жителей города, о том, что им выпала великая честь лицезреть, как только что, через ворота Крепостной стены, по Рижскому тракту, в город въехал не кто ни будь, а сам, молодой барон Карл Мюнхгаузен. Правда, Карл ехал не на белом коне, а в санях, закопанный в сене, но зато с двумя лошадками, весело бегущими бок о бок за его розвальнями. На самом деле это был Рождественский перезвон. Буквально два дня назад в Российской Империи отметили Рождество Христово, и Карл подъезжал к Пскову, как раз на Рождественские святки и под всемирный колокольный звон.

Не было никаких молодых девушек, организованно встречавших кортеж посланника герцога, не было весёлых девиц, кидавших свои чепчики в небо, не было цветов, поднесённых молодому воину, а было много снега, холод, полосатый шлагбаум за воротами с полосатой же будкой, сколоченной из досок, рядом с которой стоял солдат с ружьём. Вот он как раз и удостоился чести первым лицезреть, въезжающего на санях Карла. То, что это солдат можно было догадаться только по ружью, стоявшему у правой ноги. В остальном, этот солдат был похож на самого барона, закутанный в овчинный тулуп, с высоким воротником, полностью закрыв служивого от пронизывающего мороза и колючего ветра. Из под тулупа солдата, торчали носки необъемных серых валенок. Завершал образ бравого воина надвинутая на самые брови солдатская треуголка и мясистый красный нос с щербинками, и усталыми глазами, смотревшие на Карла с изучающим прищуром.

В момент созерцания бравого воина, незаметно, не скрепя снегом со спины к саням барона подошёл офицер поста, немного покашлял для приличия, и прямо смотря в спину привставшего в санях Карла произнес: — Попрошу Вас представиться и предъявить подорожную грамоту. – Карл обернулся на немного простуженный тихий голос, развёл руки в стороны, показывая, что не понимает о чём речь.

— Предъявите бумаги на проезд по территории Российской империи, пожалуйста. – Повторил офицер, немного более строгим голосом.

Будучи сообразительным молодым человеком, и догадавшись, что с него требует офицер, Карл слез с саней, запутавшись в полах необъятного тулупа, и чуть не упал обратно в сено и выругавшись на немецком языке, полез в кожаную сумку, висевшую на поясе.

— Мой папирен, гер офицер, — и Карл протянул офицеру сложенную в несколько раз потертую бумагу.

— Пройдёмте со мной с караулку, там и разберемся, битте, — с этими словами, офицер взял у Карла бумагу, и развернувшись махнул ему рукой показывая, что ему необходимо следовать за ним.

В теплом караульном помещении, разделенным на две части тонкой перегородкой, топилась обыкновенная голландская печь, над которой сушились портянки, перчатки и ещё какие-то предметы солдатского обмундирования. Запахи стояли, кислые, казарменные, включающие в себя перемешанные благовония сырых портянок, крепкого табака, жира, кожи сапог и ещё какой-то кислятины, которые длинный нос Карла не смог определить. В общем, как во всех казармах, всех армий мира. Вдоль стены стояли пирамиды с оружием, ружьями и тесаками нижних чинов, а сами нижние чины, расположившись на полатях в составе трёх лиц подремывали, привалившись к стене. И что самое интересное, когда вошёл офицер, никто даже не проснулся и не попытался встать и поприветствовать своего начальника воинским приветствием или коротким докладом.

Но офицер никакого внимания на это злостное нарушение дисциплины и устава не обратил и, пройдя вперед, пригласил Карла в другой отсек, где стоял колченогий стул, топчан с суконным одеялом и стол с подсвечником на две свечи, освещавших, только небольшой пятачок вокруг подсвечника.

— Поручик Псковского гренадёрского полка, Поддубный Сергий Всеславович, начальник пограничного поста в городе Пскове, — представился поручик и, сняв треуголку, повесил её на гвоздь в стене.

— Барон Карл Мюнхгаузен, — представился Карл и козырнул двумя пальцами к правому полю своей треуголки.

— Располагайтесь ваше благородие, присаживайтесь, а я пока изучу ваши бумаги, занесу в книгу и вы свободны.

— Да, да, гер поручик, орднунг прежде всего.

— Снимайте свой тулупчик, ваше благородие, а то упаритесь, — и поручик Поддубный кивнул на гвоздь в стене.

Тулупчик отправился висеть на гвоздь, треуголка туда же, и перед поручиком оказался офицер в немецкой форме, правда немного помятой, но свежей и выстиранной.

— Так, так, так, — забубнил, читая бумагу поручик, — значит вы барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен?

— Да гер поручик.

— Вы следуете в Санкт-Петербург?

— Да, гер поручик.

Вот в принципе и всё, весь опрос не занял и более пловины минуты, но порядок надо соблюдать. Получив ответы, поручик обмакнул перо в чернильницу и стал в толстой, наполовину заполненной книге писать то, что было указано в подорожной грамоте, выданной Карлу в Риге на русском языке, ибо его грамота на немецком языке согласно законам Российской империи на территории той же империи не действовали.

— Где вы будете ночевать господин барон?

— Я не знаю, может в гостинице или на постоялом дворе, — с удовольствием вспомнил Изборский постоялый двор Карл. – А может кто примет на постой, я заплачу.

— Постоялые дворы сейчас все заняты из-за метели и мороза, да и мало их осталось после пожара, гостиниц тут никогда и не было, а в монастырь, в паломнические покои, как еретика, вас и на порог не пустят, уж больно у них отец настоятель строг. Можно конечно на постой определить, но я боюсь как бы наши блохи и клопы не бросились бы на Вас, попробовать немецкой кровушки. В городе много приезжих, у нас сейчас Рождественские гуляния, и пока они не окончатся, никто не поедет в столицу, да и путь надо новый проложить, всё замело, даже вешек не видать.

— Но что же мне делать, не ночевать же на улице в такой холод.

— Вот, барон, я как дворянин дворянину, вам и предлагаю погостить у меня в доме, пока мороз не спадёт и не про тропят новый санный путь на север. Как вам такое предложение?

— Мне как-то неудобно, гер поручик, вы же меня видите в первый раз в жизни. Ну, только если из дворянского гостеприимства.