- -
- 100%
- +
Сегодня дядя Миша отдал мои документы. Я, любопытствуя, сразу же глянула. Удивительно! Не знай я заранее, что цифра должна быть другой, ни за что бы не догадалась. Вовсе не заметно. Это же надо так уметь! И вот здесь еще. Дата выдачи тоже сдвинулась на два года назад. – Спасибо, дядь Миш! – Глупая ты, Нюрань, – не разделил моей радости пожилой, уже очень мудрый мужчина. – Но что с тобой поделать, с настырной? Молодежь, она во все века такова была: сначала делают, потом думают. Но в том ваша азартная сила и есть. На молодых плечах атака стремительней. Пока сама, собственной шкуркой не прочувствуешь, всё равно ничего не поймешь.
Он вздохнул, натужно закашлялся, помолчал. Я тоже молчала возле него, прижимая к груди свои старые-новые документы. Комар носа не подточит.
Потом он поинтересовался: – Когда собралась? – А вот завтра в райком комсомола за характеристикой и пойду, – решительно заявила я.
В райкоме комсомола не удивились. Нас, таких, наверное, много приходило к ним: так же, как и я, робко, бочком, входивших в тяжелую, красивого темно-вишневого цвета дверь со старинной ручкой. В этом двухэтажном здании я уже была один раз, когда нас в комсомол принимали. Сегодня я волновалась не меньше.
Из школы рекомендация у меня была. Комсорг нашего класса, а заодно и школы, Димка Семенов, помог. С него я предварительно взяла нерушимую в наших кругах клятву на крови. А уже потом рассказала о своих намерениях, естественно, умолчав о подделанных документах. Он сначала удивился, почесал в затылке. А потом размашисто подписал мной самой на себя сочиненную рекомендацию. И глаза у него при этом загорелись завистью и решительностью. Вот ни разу не удивлюсь, если он за мной следом пойдет штурмовать военкомат.
А поход в тот самый военкомат пришлось отложить до среды. По добытым мной сведениям, именно на эту среду туда вызывали очень многих. Что и медкомиссия сразу там будет. Это мне тихонько проболталась соседка по парте Манька, мать которой эти извещения и разносила. Она, очень устав кружить по улицам нашего не такого и маленького Рощинска, вечером пожаловалась дочери. Вызывают народ неспроста. Значит, в среду и нужно идти.
Собиралась я тщательно. Сняла с вешалки и примерила мамин коричневый пиджачок от костюма. Он мне был великоват, но, если на последнюю, нарочно горячим шилом прожженную дырочку затянуть широкий матерчатый пояс с большой прямоугольной пряжкой, выглядело всё почти сносно и солидно. Да и клетчатая моя юбка к нему подходила. А вот все мамины юбки были мне велики. Зато ее кожаные ботиночки на каблуке – почти впору. Шнурки только потуже затянуть.
На лацкан того парадного пиджачка я прицепила сразу два значка, которыми очень гордилась. Комсомольский и ГТО, причем, не какой-нибудь, а Золотой. Еще весной нормативы сдала, кстати, взрослую норму, которая с шестнадцати лет. А ведь шестнадцать мне исполнилось только в сентябре. Но хотела я тогда всем мальчишкам доказать, что не хуже их всё могу и умею. И доказала. Хоть и выложилась тогда полностью – еле-еле в себя пришла потом.
Все свои документы и направления я сложила в мамин же блестящий черным лаком ридикюль: «Прости, мамочка, но мне нужно выглядеть представительно. Я потом всё на место положу. Ты и не узнаешь».
В таком парадном виде я и нагрянула к Фирочке с просьбой по-взрослому, красиво уложить мне волосы, забрав их назад и вверх сразу несколькими заколками.
– Какая ты взрослая, Анечка! – всплеснула она руками, взглянув на результат своих стараний.
И заплакала.
А мне и нужно было выглядеть как можно взрослее и хоть немного, за счет каблуков и прически, повыше.
Я подошла к зеркалу. Оттуда на меня глянула мелкая, тощая, но уже вполне себе барышня. Светло-русые, так-то до плеч, волосы уложены красиво. Дети так не носят. Голубые глаза из-под светлых бровей горят азартом. Узкое лицо с высокими скулами. Я потерла щеки ладошками – румянец нагнать.
« Щурёнок натуральный. Не совсем солидно смотрюсь, как хотелось бы, но, может, сойдет»?
В коридоре военкомата было тесно от народу. В основном – мужчины разного возраста, хотя встречались и девушки. И все они были старше меня. Значительно. А фигурки эти девушки имели очень даже округлые и хорошо так выпуклые, где нужно.
Я попыталась еще больше выпрямиться до состояния звенящей струнки, старательно отводя плечи назад. Зря. Грудь у меня от этого совсем не увеличилась, увы. Осторожно прижимаясь к стенке, я крутила головой, приглядывалась и прислушивалась, пытаясь определиться, что к чему.
Я еще не знала, как мне быть. Насколько я поняла, принимали сразу в трех кабинетах кроме сотрудников военкомата, специально приехавшие к нам в Рощинск военные.
С самого начала я обречённо поняла, что быстро мне через такую толпу никак не пробиться. Тем более что, у всех были эти бумажки, по которым их вызывали, а у меня – нет. Добыть бы такую!
Я вздохнула в очередной раз, после чего прижалась к стене и всерьез взгрустнула. Драгоценное время шло и шло, а я так и не придумала ничего умного и победоносного. Выходит, зря школу прогуляла? Труба отопления, которой я коснулась вспотевшими от беспокойства ладошками, оказалась уже почти горячей. В военкомате топили, не жалея. Та труба шла вдоль всего коридора, поворачивала под прямым углом и скрывалась в стене, за которой в ряд и находились вожделенные кабинеты – все три. В какой именно мне нужно попасть, я не знала. Стояла расстроенная и растерянная. Спросить бы тех, кто уже там побывал. Нельзя мне уйти отсюда ни с чем!
Пришлось достаточно долго самой себя успокаивать. И вдруг меня осенило.
«Да! Это – то самое, что мне нужно! Это шанс! Мой шанс!»
Я зашарила в сумочке и добыла из бокового кармашка пятикопеечную монетку. Вдохнула. Выдохнула. И решительно стукнула монеткой по трубе отопления, начав отбивать сообщение: «Всем, кто меня слышит. Я здесь. Я готова. Возьмите меня на фронт радистом. Я всё умею». Отбила последнее завершающее «СК» то есть – «связь кончаю». Еще раз вдохнула-выдохнула. И начала передавать сообщение по новой. Если среди тех военных есть радист, он меня поймет. Если, конечно, он там есть…
Я не торопилась, не гнала передачу даже до половины моей привычной скорости, не знала же, насколько быстро может вести прием незнакомый мне, возможно присутствовавший здесь радист.
По трубе морзянку слышно далеко. На меня оглядывались окружающие. И даже угрожающе шикали. Мне было на всех пофигу. Я вела уверенную передачу. Меня должны были услышать! И они обязательно услышат мою просьбу!
После моего четвертого захода, дверь одного из кабинетов распахнулась, оттуда вышел высокий военный с седыми висками и внимательно оглядел собравшихся в коридоре. Меня за спинами мужчин он отыскал не сразу. А обнаружив, поманил за собой в кабинет. «Ура! Он меня услышал! Теперь я с них с живых не слезу, пока своего не добьюсь».
–Ну, – он внимательно, изучающе и вроде бы даже не сердито осмотрел меня, – рассказывай, откуда ты здесь такая изобретательная взялась? И я рассказала. И еще раз показала, как могу, теперь уже скорость не сдерживая.
Домой я возвращалась вприпрыжку, дважды чуть не подвернув ногу на маминых каблуках. Дядя Миша, увидев меня из окна, постучал изнутри в стекло и махнул рукой, приглашая зайти. – Если судить по твоим горящим глазам, добилась-таки своего? Я утвердительно покивала, счастливо улыбаясь. – Завтра вечером, в семь, к московскому поезду с вещами. Сначала, сказали, на курсы радистов, доучиться, а потом на фронт. – Бабушке скажешь? – Скажу: учиться поехала. Не совру ведь. А остальное ей знать зачем? – В чем едешь? – А в этом пальто и поеду. Оно красивое и теплое. Только ботинки свои надену. Эти – мамины, они на каблуках, не подойдут. – Завтра утром зайди ко мне. Какой размер обуви носишь? –Тридцать восьмой, – не совсем понимая для чего это нужно соседу, ответила я.
– Попробую сапоги тебе раздобыть. Дело к холодам. Околеешь ты в своих ботиночках. Портянки умеешь мотать?
– Умею. Папа учил.
– Ну и хорошо. А теперь ступай. Я лягу, отдохну. Знобит меня сегодня что-то.
– Может, лекарства какого нужно? Давайте, сбегаю, – забеспокоилась я.
– Нет, Нюраська, не беспокойся. Это уже не лечится. Отлежусь и буду завтра как новенький.
Дел было много. Собрать вещмешок. Напечь сама себе лепешек-подорожников. «На половине у тети Фиры печь буду, чтоб у бабушки вопросов не возникало. Ни разу сама не пекла, но бабушке помогала часто. Значит, испортить продукты не должна. Всё получится. Наверное».
Полезла в папин дорожный сундучок. Почти со дна добыла две пары зимних портянок из темно-синей фланели.
Страшно ехать. Одной. С незнакомыми людьми. А надо.
«Всё правильно. Надо. Ведь настоящие герои никогда не трусят? Я постараюсь не трусить. Не подвести папу».
Еще смену белья. В вещмешок. Старый очень, штопаный уже не раз, совсем небольшой, папин. Из экспедиций. С большим и новым он сам на фронт ушел. Я помогала ему собираться и помнила, что он брал в дорогу. Это же положила и себе: кружку, ложку, небольшой ножик-складничок, портянки и теплые бабушкины носки. И варежки еще. Зима скоро.
«Лепешечек целый противень возьму и яиц наварю в дорогу».
Сапоги, что спроворил мне дядя Миша были шикарными! Черные, хромовые, пахнущие ваксой. Они были мне немного велики, но с портянками сели на ногу идеально. Красотища!
– Ой, дядя Миша, а сколько я денег должна буду тебе? – спохватилась я.
– Выдумала тоже! Давай, сейчас начнем долги считать. Кто, кому, сколько должен. Может статься, что я тебе. Сам-то я уже давно не вояка, а отпор этим гадам дать нужно обязательно. Будь, девочка, хоть еще одним малым камешком на их дороге.
Онвздохнул и спросил:
– Что с собой берешь?
Я перечислила.
– Понял. – сказал дядя Миша.
Когда ходики сдвинули стрелки к нужному времени, я была уже полностью одета и обута. Завязывая вокруг шеи темно-коричневый шерстяной полушалок, окликнула бабушку, вновь сидящую за пряжей.
– Баб, я поехала.
Она только головой мне покивала. Даже обидно немного стало. А Фирочка обняла меня на крыльце, расплакалась и велела писать чаще и подробнее. Провожать не пошла – детей не с кем оставить. Плакать – это она зря взялась. Потому что и у меня в носу сразу защипало, губы задрожали. Пришлось побыстрее отвернуться, и я, придерживая лямки вещмешка, зашагала к вокзалу, всё прибавляя шаг.
На мое удивление, ко второй платформе был подан не пассажирский, а товарный поезд – вагоны-теплушки с тесовыми нарами внутри вдоль стенок, с дымящими над крышами железными трубами печек-буржуек. Я показала военному в начале перрона свои бумаги. Он сверился со списками и махнул рукой куда-то вдоль перрона:
– Шестой вагон. Поторапливайся.
Я и поторапливалась, одиноко пробираясь сквозь плачущую, поющую и обнимающуюся толпу к нужному вагону. Меня не провожал никто. Я уже почти дошла – передо мной был седьмой вагон, если верить намалеванной большой кривоватой цифре на его боку. Мой – следующий.
– Куда прешь? Эй, ты! – послышалось сзади.
Кого-то пытались остановить.
– А ну, пропустите, ироды! – взвился сзади нахальный, знакомый голос, – мне племяшку проводить надобно.
Я обернулась. Хромая больше обычного, меня догонял дядь Мишин знакомец, Валет.
–А ну, стой! – крикнул он уже мне. – Анютка, стой.
Я остановилась. Валет как-то очень быстро оказался рядом. Подмигнул мне своим прохиндейским темным глазом и сразу потянул с плеча новехонький, приличных размеров вещмешок.
– Еле догнал, – рукавом пиджака вытер он пот со лба. – Вот, дядя Миша передать тебе велел.
– Так у меня же есть.
– И шо то за сидор у тебя?! – возмутился Валет. – Слезы кошачьи! – и дернул мой вещмешок за лямку, стаскивая. Потом он решительно затолкал мою неказистую поклажу внутрь своего и подал, надевая мне на плечи. Я даже охнула невольно. Груз оказался весьма увесист.
– Вот так. Так правильно будет. Ну, будь, племяшка! – коротко и весело хохотнул Валет, выделяя последнее слово. Он вновь хитро подмигнул, хлопнул меня по вещмешку и ловко так, несмотря на хромоту, ввинтился в толпу.
В теплушке мне удалось занять место на втором ярусе, но зато недалеко от буржуйки. Значит, будет не холодно. Меня позвала туда к себе настоящая красавица: фигуристая, пухлая брюнетка, которая представилась Машей. Уже проще. Теперь мы ехали в эту таинственную радиошколу, по крайней мере, вдвоем. Из вещей у Маши – только большой узел из шали. Она развязала свой багаж, как только мы тронулись. Внутри лежала смена белья, каравай ржаного домашнего хлеба, те же вареные яйца, тетрадка со вложенным в нее карандашом. «А я тетрадку не взяла»!
– Будешь? – предложила она мне своей еды.
– Не, у меня есть, – отказалась я.
Вытащив собственный вещмешок из большого дареного, заглянула в недра доставшегося мне подарка. Вот это да! Дядя Миша постарался. Две палки твердой копченой колбасы, большой шмат сала, завернутый в шершавую от соли холстинку, большая фляга. Открыла, понюхала: вода. Сама-то, не догадалась воды в дорогу взять. Вот, растяпа! Жестяная коробочка с чаем. Кулек с конфетами-подушечками. Баночка с солью. Коробок спичек, три толстые свечи. Пачка махорки… (Ее-то зачем? Я же не курю! Вредно это.) Синий сатиновый мешочек с сахаром. Три банки свиной тушенки. Две банки рыбных консервов. А еще – большой мешочек с аптечкой: йод, зеленка, три бинта, большая упаковка ваты. «Где они столько всего достали? Ведь карточки же! Кружка, миска, ложка. У меня и свои есть! Ладно, Маше отдам, у нее нет.»
Немного подумав, я переложила свои вещи в большой вещмешок, а маленький отдала Маше. Удобнее же, чем с узлом ходить.
Мы вскипятили себе чаю сразу в кружках на буржуйке. Мужчины нас похвалили: молодцы, девчата – запасливые. Потом перекусили яйцами с хлебом, потому что они меньше всего лежат, попили чаю. И я завалилась спать. За прошедший день так устала, что с ног валилась, к тому же разморили еда и тепло.
В нашем вагоне оказались еще трое парней, направленных туда же, куда и мы. Маша отправилась с ними балагурить и знакомства наводить. Мне было не до того. Под их разговоры и хихиканье я укрылась своим пальтишком, сунула вещмешок подальше к стенке, намотала на руку лямку, чтоб не сперли (хотя здесь вряд ли, но все же…) Я проспала на голых досках всю ночь беспробудно.
Утром, только чуть рассвело, меня разбудил мужчина снизу. Поезд стоял, и дверь вагона была открыта.
– Дочка, ты проснись, – аккуратно потряс он меня за плечо, – станция большая, стоять долго будем. Может оправиться хочешь, так беги, пока можно.
Мы с Машей и побежали – вчерашний чаек уже просился наружу. Побегали-побегали вдоль путей – везде народ. В конце концов, плюнув на все приличия, присели на рельсах между вагонами.
Стоял наш поезд и в самом деле долго, больше получаса. Кто-то принес ведро воды, и все, у кого были кружки, вычерпали его почти досуха.
На соседний путь встал пассажирский поезд, следовавший в том же направлении, что и наш – на запад. Его-то мы и пропускали. Суета высадки-посадки пролетела быстро. Народ поразбежался. Поезд все еще стоял. И вдоль вагонов, внимательно тот состав осматривая, мимо нас прошел военный патруль. Я уже собралась забраться обратно в теплушку, когда мое внимание привлек звонкий, отчаянный мальчишеский крик. Я посмотрела. Через вагон от нас патруль вытаскивал из ящика, что под вагоном, мальчишку, а тот упирался, тщетно цеплялся руками и кричал:
– Отпустите, гады! Отпустите!
Его сопротивление смяли довольно быстро и, взяв за шиворот грязного ватника, повели в мою сторону. Один держал, двое шагали по бокам, конвоируя. А мальчишка продолжал кричать:
– Пустите! Пустите! Мне на фронт надо! Неужели не понимаете? Мне обязательно нужно! На вид ему было лет двенадцать-тринадцать, вряд ли больше. Грязный, отчаянный, он то и дело пытался вырваться. Я увидела, как он быстро расстегивал одной рукой пуговицы ватника – еще чуть и рванет, оставив одежку в руках конвоя. Я уже это явно представила. Вот сейчас! Но в последний момент конвоир, видимо, почувствовав неладное, другой рукой сгреб мальчишку за темные растрепанные волосы. Будь тот покороче пострижен, фокус бы не удался. Но не повезло. Мальчишка уже понял, что не вырвется, взвыл надсадно, отчаянно…и расплакался. Совсем по-детски. В два ручья. Зажмурившись и открыв обиженно перекошенный рот.
Я услышала, как ему выговаривали:
– Отправим в детдом. Рано еще тебе воевать. Слишком рано. Развелось вас, таких зайцев безбилетных! Чуть не с каждого эшелона снимаем. Не дергайся!
Я полностью была на его стороне. Я сама так же рвалась на фронт. Вздохнув, я вернулась в теплушку и, печальная, залегла на своем месте. Вот так. Бедный мальчишка!
Позавтракали, и я снова завалилась спать.
– Вот глядите: правильная деваха. Знает, что нужно впрок спать, пока можно, – заметил опять же он, усатый мужчина снизу.
Ему-то я и отдала свою махорку. Как же он обрадовался! А мне-то она зачем?
Глава 3 Радиошкола
октябрь 42 – январь 43г.
г. Горький, Сормово,
ул. Коминтерна 175
40 ОЗРБ
На место мы приехали уже почти в сумерках. Поезд остановился на большой станции.
– Кому до Горького – выгружайтесь! – зычно кричали снаружи.
Мы и сошли. На перроне эшелон встречал похожий на жердь, нестарый еще военный в шинели. Всего нас выгрузилось восемнадцать человек: и парни, и девушки. И я среди них – самая невзрачная. Этот военный увел нас с перрона к глухой кирпичной стене какого-то здания и велел там подождать: – Скоро еще один эшелон придет, через полчаса примерно. Вот вместе вас соберу и отправимся. При этом он в словах так отчетливо наворачивал на «о», что многие девушки засмеялись.
А он и обиделся:
– Чего зубоскальничаете? Чай, не в цирке?
И ушел, а мы остались ждать. Не было его гораздо дольше, чем полчаса, но в конце концов он вернулся и привел с собой еще одну группу молодежи. В итоге нас получилось человек под сорок или чуть больше. Я не считала, но, словом, много. С грехом пополам, ругаясь от нашей непонятливости, он построил нас в колонну по четыре и повёл с вокзала.
Двигались мы на запад, а вернее на северо-запад. Это я знала точно. Потому что умела направление навскидку определять. Меня папа учил. Еще маленькую. Говорил закрыть глаза и вёл куда-то за руку. Потом несколько раз крутил и опять вёл. А потом велел открыть глаза и сказать, где какая сторона света. Сначала солнечным днем, а потом и по ночам, и в пасмурную погоду. Папа меня хвалил. Он говорил, что компас в моей голове присутствует и настроен правильно.
Какой, оказывается, большой город – Горький! Мы идём-идём, а он все не кончается. И дома высокие. Нас то и дело обгоняли машины: грузовики и легковые, а мы всё топали вдоль обочины. И никому нет дела, устал ты или нет. Не отставай и строй не путай!
Наконец мы остановились перед большим красивым зданием из красного кирпича с белой отделкой. Оно было угловым – сразу на две улицы раскинулось. И я никак не могла определиться: четыре этажа считается, если один полуподвальный или три? Решила считать, что четыре, потому что окна нижнего этажа, большие такие, с полукруглым верхом, смотрятся очень солидно.
– Вот и прибыли! – объявил наш провожатый.
При оформлении нас, девчат, отделили от парней, но Маша уже успела познакомиться с одним, таким же, как она – смуглым и улыбчивым.
А потом была баня. Сначала парни мылись, а после них мы. Перед баней нас всех проверили на вшивость. Я не боялась проверки. У нас дома никогда такой живности не водилось. Ну, как никогда, приносила я несколько раз из школы, и мама немедленно их истребляла. Но здесь нам сказали, что мы могли подцепить их в поезде. Вот тут-то у меня голова и зачесалась! Как представила, что чужие насекомые по мне голодным табуном бегают – жуть!
У четырех девушек оных квартирантов обнаружили и сразу же остригли их под машинку наголо. А волосы в ведро собрали и сказали, что сожгут. И они, все четверо, тихо плакали по своим драгоценным косам. Многие девочки в общей бане не мылись никогда и очень стеснялись раздеваться при посторонних.
После бани выдали нам военную форму. И шинель. Вот ужас! Велико же всё. Только сапоги я свои оставила – внаглую. Они были значительно лучше. И по ноге. Про форму-то сказали: не без рук, ушьете по себе сами.
Казарма оказалась очень большой и то ли какой-то необжитой, то ли слишком казенной. По крайней мере там, куда нас поселили, вместо кроватей просто двухярусные тесовые нары. Хорошо, хоть струганые. И никаких постельных принадлежностей – голые доски. Вот это да! Сказали:
– Всё потом, а пока ночуйте так.
Я долго возилась на своем втором ярусе, подложив под голову вещмешок, укрылась недавно выданной шинелью, ее же под себя подстелив. А рука сама собой все равно то и дело лезла в волосы. Мне до сих пор казалось, что там ползают не найденные при проверке вши.
Другие девушки тоже возились, вздыхали. Кое-кто тихонечко плакал, наверное, думали, что никто не слышит. Сказали: две недели карантина, и с посторонними, кроме нашей группы, не общаться.
На зарядку нас подняли затемно. Я проснулась сразу, потому что всегда спала очень чутко, а некоторых девушек будили. Верхнюю одежду нам не велели надевать.
Поначалу показалось, что холодно. А когда пробежали несколько кругов, наприседались, руками-ногами намахались, и жарко стало.
Потом я два дня температурила и еле двигалась. Да и остальные наши девушки чувствовали себя не лучше. Это из-за прививки, которую нам, вновь прибывшим, закатили под лопатку. Но всё проходит, прошло и это.
Нашу группу назвали взводом, и началась учеба. К моему стыду, я совершенно не разбиралась в военных званиях. Хорошо, что нам повесили плакат, и можно было всё выучить. А учились мы много и интенсивно. До двенадцати часов ежедневно. Мы привыкали к дисциплине, к здешним порядкам, спотыкаясь на незнакомых правилах и получая взыскания.
Кстати, наряд вне очереди я получила одной из первых. От инструктора по радиоделу. Он стоял перед нами весь такой тонкий, того гляди переломится. У него все черты были тонкими: тонкие ниточки темных бровей вразлет, тонкая полоска усов над тонкими же губами, и нос тоже тонкий, острый, и пальцы длинные и тонкие.
Первое его занятие я высидела нормально. Инструктор вещал нам об истории возникновения радиосвязи. О Самюэле Морзе и о том, что прошло уже почти сто лет с момента отправления первой радиограммы, а вернее, без двух лет сто. На следующих занятиях я уже откровенно заскучала, как и некоторые другие – я же видела. Группу почему-то не разделили по уровню знаний. Просто начали всё с нуля, даже для тех, кто умел работать на ключе.