- -
- 100%
- +
Я сидела и с интересом смотрела в окно. Там две вороны дрались за какую-то добычу, и побеждала одна, у которой в хвосте не хватало перьев. – Курсант Ермолаева, – услышала я грозное над своей головой и подскочила, вставая. – Повторите, пожалуйста, о чем я сейчас говорил. Если бы я слышала, о чем он говорил! Знала, что алфавит изучали, как звучит и соответствующий ей напев, чтоб легче запомнить. Вторую группу, кажется. А на какой букве они остановились, бог весть…
Поэтому я попыталась ответить завуалированно: – Об алфавите говорили, как какая буква пишется и напев.
– Курсант Ермолаева, вас сюда собрали, чтоб учиться радиоделу или ворон пересчитывать за окном? – Учиться. – тихим эхом повторила я.
– И как, я вас спрашиваю, вы собираетесь работать, если не будете знать элементарных азов?
– Но я давно помню азбуку Морзе, товарищ инструктор. Мне быстрее на фронт нужно. И многому еще научиться надо. А мы тут как первоклашки на буквах топчемся. Только время зря теряем. Я же умею работать на ключе. Я передаю без ошибок до тридцати...
– Вот! – сразу же зацепился он, обрывая меня. – Тридцать! Всего! А нужно по крайней мере сто! Слышишь, Ермолаева! Сто! А не тридцать. Есть разница?!
Я как представила такую скорость – сто групп, а в каждой группе пять букв, со всхлипом вдохнула и немедленно ужаснулась вслух: – Но это же нереально, товарищ инструктор! Совсем никак. Еще пятьдесят, может, чуть больше при хороших тренировках, куда ни шло. Но сто! Это… – мне дыхания не хватило, и я осеклась.
–Так! – зло отчеканил инструктор . – Курсант Ермолаева, за нарушение дисциплины занятия и пререкания с преподавателем – наряд вне очереди. На кухню! Немедленно! Марш! Я вскинула подбородок и вышла из класса ровным шагом, прямая, словно палку проглотила, обиженная и гордая.
На кухне было горячо в прямом и переносном смысле. Мало того, что готовили на всю радиошколу, так еще и квасили на зиму капусту. Сколько бочек нужно было заполнить той рубленой капустой, не знаю, много, короче. А сделано еще меньше половины, если пустую тару считать. И вилков, тугих и увесистых, в углу целая гора высилась.
К одному из таких деревянных корыт меня и поставили с острой сечкой на длинной деревянной ручке. Работа привычная. Мы дома тоже каждую осень рубили капусту, секли в мелкое крошево хрусткие, вкусно пахнущие вилки. Я тяпала и тяпала, вкладывая в удары всю свою обиду и злость, про себя, в такт, непрестанно приговаривая:
– Вот гад! Так же нечестно! Я только правду сказала. Я же умею! Я умею! Гад он, гад тонкогубый!
И, сама не осознавая, интуитивно переводила ритм ударов в морзянку, дублируя сказанное. Не все ли равно в каком ритме рубить эту нескончаемую капусту? В глазах стояли горькие слезы обиды и капали в корыто. Я шмыгала носом и все повторяла свои мысли в знакомом ритме ударов. Это не ключ, конечно, но пусть так, пусть! И вдруг услышала за спиной насмешливый низкий голос.
–Так-так… Интересно.
Я обернулась. В дверях пристройки стоял сам начальник школы – я его видела один раз на вводном занятии, но запомнила. Память у меня зрительная тоже хорошая, не только слуховая. Его сопровождал незнакомый мне командир с картонной папкой под мышкой.
– Курсант Ермолаева. Выполняю наряд вне очереди.
– И кому предназначено сообщение?
– Не было никакого сообщения, товарищ начальник школы. Может быть, случайно само что отбилось?
– Случайно? С таким чётким повтором? Ну-ну. И плачешь ты тоже случайно? За что наряд?
Я пересказала, закончив с обидой, непослушно подрагивающим голосом:
– Я ведь с десяти лет на ключе работаю. Умею свою волну находить, и принимать радиограммы, и передавать.
Я старалась держаться, очень старалась. Голос сам меня подвел. Сам.
– Я тридцать групп свободно передаю, а он заставляет меня опять алфавит учить!
– Сколько? – явно не поверил мне начальник. – Тридцать, если совсем без ошибок. Быстрее уже ошибаюсь. Но если мне дадут потренироваться, то смогу и быстрее.
– А ну-ка пошли со мной.
– А капуста?
– Закончат и без тебя, – он сгреб меня за плечи. – Кружок ОСОАВИАХИМовский посещала?
– Нет. Мы дома, с папой. Он радиолюбитель и еще радист в геологической экспедиции, – и с трудом, со вздохом выдавила: – Был. Вот я вместо него на фронт хочу быстрее.
Пока мы шли, он приказал тому незнакомому командиру.
– Пригласи-ка нам сюда Ламину.
Он завел меня в один из незнакомых мне кабинетов. Первым подошел к столу, оборудованному для ведения радиосеанса, быстро сгреб в одну кучу всё, что на нем было: разные карандаши, ручки, тетради, бумаги всякие, и перемешал их.
Потом отошел и предложил мне:
– Садись. Готовься к радиосеансу.
«Значит проверка? Не поверил на слово? Ну, ладно. Пусть будет проверка».
Я для начала отодвинула в сторону весь беспорядок на столе, расчищая себе рабочее место, чтоб ничего под руками не мешалось. Дотянулась и взяла один из карандашей, который мне понравился больше всего: заточенный с двух сторон, не очень длинный, но и не очень короткий. Разметила под запись лист бумаги, отчертив по линейке его верхнюю часть, а остальное поделила на пять колонок.
Ключ здесь был стандартным, привычным. К нему я только прикоснулась кончиками пальцев, пока мимолетно. Взяла головные телефоны, отрегулировала их по себе и надела, привычно сдвинув на виски. За мной внимательно наблюдали.
«Вроде бы я все правильно сделала? Ведь правильно! Чего ж он так смотрит-то на меня?»
Вошла круглолицая, рыженькая, вся в россыпи крупных веснушек, девушка. Доложила о прибытии. Села за стол напротив и вскоре обозначила свою готовность. Я еще раз глянула на стол перед собой. Все вроде нормально.
И тоже подняла руку:
– Курсант Ермолаева к работе готова.
– Приступить к работе. Курсант Ламина, передача на полную скорость. Курсант Ермолаева – на прием. И сам тоже сел за стол, послушать.
Рыженькая вела передачу ровно, четко, вполне уловимо. Цифровыми группами. А потом открытым текстом. Но куда ей по скорости до моего папы! Поэтому я приняла радиограмму играючи. Отстучала о приеме. И отдала листок проверяющему. Он остался доволен. И теперь уже передо мной лег листок с текстом, который нужно было передать.
«Ха! Рыженькая за мной не успевала! Совсем не успевала. Уже три раза она просила повторить.»
И я, жалея ее, понизила скорость.
Пока я вела передачу, число наблюдателей прибавилось. Теперь военных было уже четверо. Даже наш тонкогубый инструктор присутствовал.
Интересно, сам пришел? Или его вызвали?
Я была уверена, что все они самым внимательным образом следили за каждым моим движением: как сижу, как пишу, как пальцы на ключе держу, какие эмоции на лице читаются. Ну и пусть! Пусть смотрят.
А меня заставили сесть в пару с тем самым нашим инструктором. И я, злорадствуя в душе, выдала ему такую скорость передачи, что он сдался уже на третьей группе, запросил пощады. Так ему и надо! А то он здесь алфавиту меня учить собрался!
Затем мне предложили передать радиограмму на максимуме моей скорости. И время собрались засекать.
«Ой, только бы не сбиться! Только бы не сбиться!»
Как потом выяснилось, выдала я им сто шестьдесят пять знаков на смешанном тексте с одной ошибкой. Это 33 группы, если что. Сама не особо ожидала такого результата.
– И что нам с тобой теперь делать? – спросил меня начальник школы.
– Доучить, чего не знаю, и быстрее на фронт! – нисколько не сомневаясь в себе, четко выдала я.
– Как у тебя с шифрованием?
– Почти никак, – погрустнела я, – Папа общие фразы говорил только. Что есть определенные таблицы, на которые накладывается текст сообщения. А потом всё высчитывается сложением или вычитанием. И переводится в цифровые группы.
– А папа у нас…? – вкрадчиво поинтересовался начальник.
– Я же говорила. Радист-геолог, радиолюбитель-коротковолновик. – вздохнув, добавила горько. – В сентябре похоронка пришла. Вот, я теперь за него. Я с десяти лет ему радиограммы передавала, когда он в экспедиции уходил на весь сезон. Я умею немного. И как волну нужную искать, и на прием работать, и на передачу. Но только открытым текстом. Вот. – Нужно подумать, что с тобой делать. – Посадить ее против выпускников, гонор с них согнать немного, – весело предложил один из преподавателей.
И меня отпустили.
Я вышла, держась как натянутая струна. Сделала несколько ровных и четких шагов от двери и… поскакала по коридору веселым козликом. Да! Я им всем показала!
На лестнице я почти налетела на нашего завхоза. Ойкнула, извиняясь, отстранилась, уступая дорогу. И ссыпалась вниз по ступенькам таким же радостным прискоком.
А вечером стояла около высокого подоконника и писала письмо домой: «Здравствуйте, бабушка, тетя Фира, Сарочка и Яша. И дядя Миша тоже. Как вы там живете? Как бабушка? Наладилось ли у нее здоровье? Теть Фира, справляешься ли с хозяйством? Теперь новости. У меня все хорошо, доехала нормально. Кормят хорошо. Занимаемся, занимаемся и занимаемся. Мозги в разнос. Но мне всё это нужно будет очень. Оказывается, я очень много еще не знаю. Поэтому стараюсь как могу. Вспоминала тебя, тетя Фира. Нам форму выдали, и всё не по размеру. Девушки помогли подогнать, мне же вовсе велико всё было. Но теперь более-менее приемлемо. Если бы не строевая подготовка, учиться было бы вообще отлично. Но армия, она такая, шагаем и маршируем. В воскресенье занятия только до обеда. Ходили в увольнительную в город. Здесь очень красиво. Дома большие. Волга очень широкая. Хочется съездить на Стрелку. Это место такое, где Ока с Волгой сливаются. А у них, рассказывали, у двух рек, вода разного цвета, и не сразу смешивается. И это явственно видно, особенно в солнечную погоду. Это, говорили, очень красиво. Успеть бы увидеть до ледостава! И еще там, говорят, красивое большое здание Нижегородской ярмарки. И виден на том, другом, высоком берегу старинный Кремль. Там я еще не была нигде. Но я обязательно посмотрю. Я должна успеть всё это увидеть перед отъездом. Дяде Мише передай спасибо за всё, и особо за сапоги. Мне все девочки завидуют. И парни тоже. У них кирзачи у всех или ботинки с обмотками. Такие, как у меня, сапоги только у преподавателей. И то не у всех. За меня не переживайте. Девушки у нас хорошие, все меня старше. Нам еще долго учиться. Скучаю немного по дому. Пишите мне, буду ждать. Маме, если будешь писать, смотри, не проболтайся в письмах про меня. И про папу тоже. Пусть он хоть для нее пока живым будет. А может, и врут? Бывает, похоронки зря приходят, по ошибке. Нужно просто подождать. Время придет, я сама ей напишу. Если она писала мне, перешли ее письмо сюда. С горячим курсантским приветом, обнимаю всех. Анна».
Вот! Пусть летит мое первое военное письмо. Пусть побыстрее вернется с ответом!
Наша группа, то есть взвод, выдвинулась с занятий в столовую. Я отделилась, забежала в казарму, чтобы забрать последнюю банку тушенки. Дважды уже проделывала этот номер: вскрывала банку и плюхала ее в кастрюлю с жидковатым супом, что ставили на стол для нашего взвода. Тушенку тщательно там разбалтывали. Получалось очень даже вкусно. Не буду же я в коллективе тушенку в одиночку жрать. Не по-людски получится.
Колбасу мы разделили на всех на третий день. Вышло по толстенькому кусочку. Вкуснятина! Спасибо тебе, дядя Миша. От всех наших девчонок спасибо.
Я заскочила на свой второй ярус, дёрнула на себя вещмешок. Он подался слишком легко. Что такое? Сунула внутрь руку. Пусто… Как же так? Остался сверток с бельем и портянками, и аптечка. А продуктов не было: ни тушенки, ни рыбных консервов, ни мешочка с сахаром. Спёрли! Сегодня и спёрли, пока мы на занятиях были. Утром всё на месте было. Но как же так?!
В столовую я вернулась грустная. Когда рассказывала нашим о краже, голос заметно подрагивал. Лишь бы не разреветься. Обидно же! Но военным плакать не положено. Я бы сама жаловаться ни за что не пошла. Так бы досаду и проглотила. Но Маша, вечная наша поборница справедливости, немедленно подняла на уши преподавателей.
Нас, всю женскую казарму в полном составе, выстроили сразу после обеда. Для начала нам прочитали короткую, но гневную лекцию о недопустимости подобного поведения для комсомолок и курсантов. А потом предложили виновнице, а никто даже не сомневался, что она среди нас, добровольно сдать украденное. Естественно, все стояли, перешептывались и никто не сознавался.
Тогда нам объявили, что мы будем стоять здесь до тех пор, пока не приедет милиционер с собакой-ищейкой. А так как к мешку прикасались только я и вор, то найти последнего не составит труда. Но тогда вор сядет в тюрьму. И надолго. И еще раз предложили сознаться добровольно. Чтоб без тюрьмы обошлось.
И она вышла. Красная, как свёклина, полненькая девушка из третьего взвода, что всегда сидела за соседним столом. Она вместе с их инструктором отправились доставать захоронку. А мы стояли и ждали, недоумевая. – Но как же так? Как можно? Жить вместе, обедать рядом и украсть?
Я пыталась вспомнить ее имя и не могла. Я знала только, что она спала на противоположном ряду от меня, чуть ближе к дверям. Визуально это помнила, но и только.
Внесли стол, поставили посередине и вытряхнули на него содержимое вещмешка, спрятанного, как выяснилось под лестницей. И предложили всем, у кого что пропало за последнее время, подойти и посмотреть наличие своих вещей.
Как оказалось, пострадала не одна я. Воровка тащила всё: зеркальце, красивую расческу, мыло, носочки… Мешочек с сахаром оказался значительно больше, чем у меня, значит, она ссыпала туда добычу и с других краж. Мне было не по себе – так стыдно, что оказалась замешана в таком отвратительном деле.
Виновницу исключили из комсомола и отчислили из школы. А консервы мы съели всей группой тем же вечером. Я велела всем принести с ужина по куску хлеба, вскрыла обе банки, размяла содержимое ложкой и выложила каждой поровну на кусок. Нет больше консервов и прочей еды, значит, нет и соблазна.
И потянулась учеба наша дальше. Шесть часов занятий до обеда, шесть – после. Мы изучали разные рации: «Белку», «РБ», даже немецкие модели фирмы «Телефункен»: «Торны» разные. Основной упор в изучении был на рацию «Север» и «Север-бис». Они немного отличались друг от друга диапазоном частот, выходной мощностью передатчика (у «Биса» она чуть больше), – и возможностью работы на фиксированных частотах. Именно на этой рации скорее всего придется работать тем, кто попадет в партизанские отряды и за линию фронта.
И мы учились. Каждый проводок или лампу внутри знали наизусть. Я по крайней мере выучила: где, что, откуда и как починить, если что сломается. Даже паяльничком попользоваться дали, попробовать, как его в руке держать – маленький такой, который даже в углях костра нагреть можно или на спиртовке. Удобный. Только бы всерьез не потребовалось его применять! А здесь можно и нужно научиться всему, чтоб сама смогла все сделать.
Два раза в неделю с утра проводились политинформации. Рассказывали о положении на фронтах. Серьезное положение. Немцы всё пёрли и пёрли. Зачитывали нам статьи из газет. Проводили отдельные тематические занятия.
Мы, комсомольцы, отзывались на эти новости горячим желанием поскорее закончить с учебой и отправиться на фронт.
А пока разное оружие в наших руках оказывалось только на уроках, где учили его разбирать и обратно собирать. А еще, тяжелое и грозное, в виде заряженной винтовки со штыком, когда вставали в караул.
Да, мы еще и охраняли военные объекты, коих недалеко от нашей школы насчитывалось немало. Город же не просто тыловым был. Здесь выпускали много чего для фронта. И фашисты об этом знали – старались эти производства уничтожить бомбежками.
На время авианалетов нас будили и бегом отправляли в бомбоубежище. На территорию нашей школы бомбы не попадали, но все равно было страшно. Это я тогда так думала, что страшно, даже сидя внизу, в бомбоубежище, когда все вместе. Ага!
А потом случилось то самое, мое по-настоящему боевое дежурство. В ночь с пятого на шестое ноября. Как раз перед Октябрьскими праздниками. Я заступила в караул у какого-то длинного кирпичного здания, похожего на склад. Что там внутри – неизвестно, мне не сообщали. Но видимо что-то важное, если караул полагался.
Я стояла с тяжелой винтовкой на плече и думала:
«А вдруг какой гад сейчас полезет к складу? Это мне что, стрелять? В живого человека стрелять? Вот так, прицелиться и убить? Неужели я смогу? Страшно. А надо будет. А может, никто и не придет. Хоть бы никто не пришел!»
Вот так стояла и сама себя накручивала, напряженно прислушиваясь к каждому шороху.
А перед самой полночью начался авианалет. Тут мне стало не просто страшно, а жутчайше жутко. Это когда в небе невиданными мной ранее и такими красивыми люстрами повисли, озаряя мертвенным светом всё под собой, медленно спускавшиеся осветительные бомбы. Или как их там правильно? Чтобы немецкие летчики видели, что там под ними внизу и знали, куда конкретно нужно бомбить. И звучал зловещий пробиравший до печёнок вой пикирующих самолетов. А еще мельтешение в ночном небе ярких скрещений прожекторных лучей и следов от частых зенитных выстрелов.
Защитники города не спали. Но немецких самолетов было так много! И всех сразу их было не сбить. Стоял грохот от взрывов. Недалеко где-то бомбы падали. Даже земля под ногами вздрагивала. Наверное, ей тоже страшно было. Вспыхнувшее слева, очень даже близкое зарево от попадания, становилось всё ярче.
А вдруг следующая бомба упадет прямо на меня, на этот самый склад? Или сразу много бомб? И от меня ничего не останется. А я ведь даже повоевать не успела! Мамочка! Как жутко! И не уйдешь. Не убежишь. Даже в комочек не сожмешься. Часовому нельзя. Только и остается: по кирпичной стене распластаться, прижаться к ледяному камню спиной и, задрав голову, смотреть в это, смертью дышащее, воюющее небо.
Неужели так бывает: страшно очень и красиво одновременно? Как это может так совместиться? Красота смерти? Ведь там, куда упадет бомба – смерть всему живому… Наверное, все вдрызг? Бомбят уже не Автозавод. Бомбы ложатся где-то рядом, в Сормове. Куда они метят? В какое предприятие?
Как фашисты сумели долететь? Ведь до фронта еще далеко. А они долетели, и их много. Очень много вражьих самолетов в нашем ночном небе.
А вдруг какой злоумышленник под прикрытием этого налета уже лезет вредить? Успею ли я его заметить, прежде чем он меня убьет?
Кажется, я даже тихонечко поскуливала от ужаса, и губы у меня дрожали. А пальцы на винтовке окончательно занемели. Но я не жмурилась, смотрела всё-таки. По всему вверенному мне участку напряженным взглядом непрерывно шарила. Как я тогда смену отстояла, до сих пор не знаю...
***
В конце ноября случилось то, чего я никак не могла предвидеть, даже во сне.
В воскресенье, когда мы учились только до обеда, Маша пошла в увольнение. И пошла не одна, с тем самым парнем из мужского отделения сорокового ОЗРБ – это наш Отдельный Запасной РадиоБатальон, если что. И к назначенному времени они не вернулись. Пришли, говорят, уже после отбоя.
Больше я Машу не видела. Сначала их отправили под арест на 10 суток. А потом отчислили за нарушение дисциплины. Даже попрощаться не получилось. Не пустили меня. Как мне потом удалось узнать, они просто заблудились в городе. Сели не на тот трамвай и уехали совсем в другую сторону. А где садились, не запомнили название остановки. Поехали обратно и не узнали места – опять уехали не туда. Затем просто пошли пешком, спрашивая прохожих, где находится Сормово. Вот и получилось то, что получилось.
Обидно за Машу. У нее только-только начало выходить с азбукой Морзе! Она так долго мучилась, запоминая напевы звучащего алфавита. Я ей по вечерам повторяла эти напевы, мною с раннего детства до автоматизма вызубренные. Напоминала, что если в напеве «а» или «о» звучит, то это точно тире, а остальные гласные, это – точки. Например: Д – Доо-ми-ки – тире и две точки. Или М совсем просто – Маа-маа – два тире. И по доскам нар, теперь уже с постельными принадлежностями, не раз, очень медленно пальцем ей все это отстукивала. И вот на тебе! Осталась я без подружки.
Так близко, как с Машей, я уже ни с кем и не сошлась. И грустила о ней, даже когда нам показывали кино или своими силами подготовленный концерт, как на Октябрьскую, когда мы еще были вместе. Или Новый год, который пришлось встречала уже одной.
На праздники нам устраивали танцы под патефон. Я это мероприятие категорически не любила, потому что совершенно терялась на фоне наших девушек-красавиц, фигуристых и представительных. Не то что я, мелкая, серая, плоская фитюлька. Меня и не приглашали почти. Обидно.
Тетя Фира переслала мне два письма от мамы сразу.
Бедная моя мамочка! Она же, пребывая в полном неведении, интересовалась как я учусь, тепло ли одеваюсь? Поменяла ли осеннюю обувь на зимнюю? ( Да, мамочка, да. Я учусь хорошо. Мне никак нельзя, чтобы плохо. )
Мне было проще, я в школе с физикой дружила, поэтому не плавала в полном неведении, когда нам рассказывали о принципе прохождения радиоволн. Почему короткие волны короткими называются, а длинные – длинными. Я, действительно, всё понимала. Могла внятно пересказать. И даже нарисовать. Сама удивлялась, как в моей голове успевал откладываться такой большой объем знаний, что в нас скоростным образом пытались вложить. Одеваюсь, мама, я тепло.( Шинель, она теплая и длинная. Когда в карауле стоишь, колени не мерзнут.) А варежки у меня домашние, хорошие, темно-бурые. С козы нашей, которая Буся, зимний пух начесан. Бабушка вязала.
После Нового года мы уже считались опытными курсантами. Осталось нас из первоначального состава на восемь человек меньше. Четверых отчислили за неприспособленность к ведению высокоскоростной передачи. Одну за воровство. Двоих по болезни. Машу – за нарушение дисциплины.
Мы уже успели изучить и рации, и ремонт, и оружие разное, включая гранаты и мины. И даже прыжки с парашютом. Правда, только теоретически, но вызубрили всю последовательность действий так, что от зубов отскакивало – хоть осередь ночи спросите.
Меня в середине января неожиданно вызвал к себе начальник школы. Шла и беспокоилась: зачем вызвали? Вроде бы я ничего такого в последнее время не вытворяла, чтоб на разбор попасть?
В кабинете, кроме начальника, сидел такой же как он, седой командир. Плотно сбитый, с резкими, будто вырубленными чертами смугловатого лица. Вроде бы капитан? И оба внимательно смотрели, как я докладываю о прибытии.
Я увидела, как незнакомый командир удивленно поднял брови и возмутился: – Я просил лучшего радиста с выпуска, а ты мне кого предлагаешь? – Она лучшая, поверь. От сердца отрываю. У меня на нее были совсем другие планы. Но там документы на нее уже для тебя оформляют. Поздно назад откатывать.
Мне было и обидно, и лестно одновременно. Я стояла по стойке «смирно» и ждала, не совсем понимая сути происходящего. Ведь у нас до выпуска еще недели две, как минимум.