Пока молчит сталь. Том первый
- -
- 100%
- +
— Бри́н до́м джу́ш…— Мальчишка нервно потер наморщенный лоб, пытаясь вспомнить последнее слово. Наконец лицо его озарилось улыбкой, и он победоносно воскликнул: — …та́гу!
Висея схватилась за живот и, захохотав, повалилась на скамью. Хорт улыбнулся, но развеселила его не столько ошибка Инбера, сколько заразительный смех способной ученицы.
— Что? Что я сказал? — Щеки Инбера налились краской. Обиженный и одновременно растерянный взгляд переходил с Хорта на сестру и обратно.
Сквозь смех Висея выдавила:
— Собрался выпить дом, братик?
— Дом? Какой дом?
— Та́гу— это дом, Инбер, — подсказал Хорт, сам едва сдерживаясь от смеха. — Но стоит отдать должное, ты был близок. Эль на силуитском звучит похоже: да́гу.
— Ну все, хватит с меня этого дурацкого языка! — Инбер вскочил со скамьи и ненароком опрокинул ковш. Эль растекся по дубовому столу темным пятном.
Висея поймала брата за руку, снова ущипнула, на этот раз за бок, и принялась дразнить:
— Большой мальчик испугался силуитских слов!
Терпению Инбера пришел конец.
— Ах ты! Ну держись!
Висея взвизгнула, когда брат обхватил ее за талию и осторожно повалил на теплую шкуру, постеленную на полу. Пальцы мальчишки проникли под шерстяную тунику и защекотали живот сестры. Висея извивалась, визжала и сдавленным от хохота голосом умоляла прекратить. Веснушчатые щеки силуитки сверкнули влагой слез. Рыжие волосы волнами разукрасили белоснежный мех.
Наблюдая за девушкой, Хорт внезапно подумал:
«Как она выросла! А ведь еще недавно я и Хальда помогали ее матери разрешиться от бремени в паре сотен шагов отсюда…»
Висея прибыла в Нордхаль в утробе своей матери, когда ту схватили в одном из налетов на северную часть Кса́хко. Хорт помнил эту женщину, помнил ее красоту и огненно-рыжие волосы, сияющие среди белых волос райданцев, как оранжевый закат над заснеженным лесом. Внешность Арны — так ее звали — стала ее избавлением от тяжкого труда в каменоломнях, позволив занять место служанки возле Хальды.
Сталкиваясь в те времена с Арной, Хорт постоянно слышал жалобы на непривычный для нее холод. Тогда еще никто не подозревал, что таким образом она скрывала под несколькими слоями рубах и туник постепенно растущий живот. Длительный обман вскрылся, лишь когда во время подачи обеда, прямо на глазах Хальды и всей собравшейся за столом семьи, включая правящего в те годы конунга Драгию, у Арны начались схватки.
С полудня до самой ночи Арна мучалась от невыносимой боли, подбадриваемая лишь своей хозяйкой Хальдой, которая и сама лишь несколько лун назад в третий раз испытала муки деторождения, произведя на свет Инбера. И лишь когда в иссиня-черном небе загорелись первые звезды, девочка совершила свой первый вздох. А ее мать — последний. Но прежде чем умереть, сквозь рыдания Арна молила Хальду сохранить малышке жизнь и назвать ее Висеей.
Хальда не только исполнила предсмертное желание матери, но и нечто большее. Она сделала из чужеземки воспитанницу, дала ей крышу над головой и разделила с несчастной сиротой хлеб.
С тех пор прошло уже шестнадцать лет, но до сего дня немногие остаются довольны ее решением.
В зал зашла Хальда.
— Что здесь происходит? — рявкнул Рейгард, появившийся следом за ней. Глаза райданца сузились в свирепые щелки.
Инбер отпрянул от Висеи, как от прокаженной, и незамедлительно поднялся на ноги.
— Отец, я…
— Все в порядке, сын, — оборвала его Хальда. — Хорт, как я понимаю, урок окончен?
— Да, мой конунг. — «Хоть и преждевременно». — Висея делает значительные успехи, а вот Инберу не помешает больше практики.
Рейгард фыркнул. Ни для кого не было секретом, что затея Хальды тратить время мальчишки на изучение силуитского претила ему с самого первого урока три зимы назад.
Конунг одобрительно погладила Висею по плечу. Когда же ее рука потянулась к сыну, тот неловко качнулся в сторону, избегая касания матери.
Взгляд его обратился к Хорту:
— Я могу идти?
— Наши занятия окончены, — ответил Хорт. — Ты можешь идти, если твоя мать не возражает.
— Не возражаю. — По лицу конунга скользнула мимолетная печаль. — Ступай, Инбер. И ты тоже иди, Висея. Нам с Хортом нужно поговорить.
— Как скажете, матушка, — ответила девушка.
Инбер промолчал.
Дети поспешили к выходу. Когда Висея прошла мимо Рейгарда, поклонившись ему в знак вежливости, тот поморщился так, словно надкусил яблоко и обнаружил, что оно червивое. Едва дверь закрылась за ними, в коридоре послышался быстрый топот и тихие смешки.
Рейгард что-то пробубнил себе под нос.
— Неужели Инбер никогда мне этого не простит?.. — проводив взглядом детей, полушепотом произнесла Хальда.
— Дайте мальчику время, мой конунг, — сказал Хорт, подбирая опрокинутый ковш, — и он поймет, какую великую услугу оказывает всему райданскому народу, соглашаясь на брак с силуитской принцессой. — На дне еще осталось немного эля, и он выпил его одним глотком.
— Я совершенно не в восторге от этого брака, но, вынужден признать, Хальда, внести брачный союз как одно из условий мирного договора — блестящая идея! — Рейгард сел на скамью и широко расставил ноги. — Если силуитский король ненароком вздумает его нарушить…
— Во-первых, договор между нашими народами еще не заключен. — Хальда бросила строгий взгляд на супруга. — А во-вторых, силуитская принцесса будет пребывать в нашем замке в роли хозяйки, а не заложницы, Рейгард.
Рейгард не успел добавить и слова, как Хальда обернулась к Хорту, ставя точку в обсуждении брака их младшего сына.
— Драширы готовы к отплытию?
— Утром погрузили последние припасы, — ответил Хорт. Он лично распоряжался наполнить трюм мешками с зерном белоярки, вяленой козлятиной и сушеной ягодой.
— Я намереваюсь покинуть Йорствар в течение следующих трех дней, — объявила конунг. — Сообщи об этом всем командирам дружин, пусть будут готовы.
— Будет сделано, мой…
Дверь за спиной Рейгарда приоткрылась, и в проеме показалась Атла.
— Мой конунг, — робко произнесла девушка, — простите за беспокойство. Вестник Кьольд велел мне передать, что слышит Голос.
Кьольд являлся одним из немногих обладателей Хладного Голоса — способности общаться на расстоянии с другими райданцами с тем же даром. Такие рождались один на десять тысяч и немедленно оказывались в замке конунга или усадьбах ярлов, получая ответственную должность Вестника между северными правителями. Помимо Кьольда Хорт знал лично еще двух Вестников: один из них прямо сейчас пребывал в роли посла в сердце силуитской столицы, поддерживая связь между королем и конунгом, а второй же был его, Хорта, учеником и сейчас на далеком севере исполнял важное поручение.
Именно его упомянула Хальда, как только Вестник Кьольд, сидевший на койке, вышел из глубокого транса.
— Бейнер говорил с тобой, Кьольд? — с тихой надеждой обратилась она к Вестнику, опустившись напротив него.
— Нет, мой конунг. — Тыльной стороной ладони он вытер вытекшую из носа стручку крови. — То было послание от вашего сына Ивара. Он сообщает, что пленник доставлен в оговоренное место.
— Хорошо… — ответила Хальда с едва слышным сожалением. — Передай моему сыну, чтобы он оберегал нашего пленника и относился к нему с почтением. От этого зависит мир в Варталионе… Но прежде отдохни.
Ценой Хладного Голоса всегда были головокружение и головная боль. И чем длиннее было расстояние, тем сильнее проявляли себя эти два недуга.
— Благодарю вас, мой конунг, — сказал Кьольд и немедля плюхнул голову на подушку.
Хальда обернулась к мужу и Хорту.
— Я беспокоюсь… — прошептала конунг. — Бейнер не пользовался даром с тех самых пор, как внедрился в караван. Не нравится мне все это…
— Тяжело воспользоваться даром Хладного Голоса в подобных обстоятельствах, оставаясь при этом незамеченным, — подсказал Хорт.
— Сколько прошло уже? Недели три? — Рейгард скрестил руки на груди. — Такими темпами он уже наверняка в Белесом Краю. Может, Кьольд все же попробует связаться с ним?
— Как я говорил конунгу прежде, это слишком рискованно, — отринул предложенное Хорт. — Принимая голос другого Вестника, он впадет в транс, и если в этот миг кто-нибудь будет с ним рядом и увидит его в таком состоянии, то наверняка заподозрит неладное. Ради собственной безопасности Бейнер должен связаться с нами только сам.
Наполненные тревогой глаза Хальды обратились к Хорту:
— А что если его уже нет в живых?
Хорт постарался смягчить обеспокоенность конунга улыбкой:
— Тогда, боюсь, мой друг, обучавший Бейнера искусству скрытого убийства, сильно ошибался, нахваливая таланты своего ученика.
4. Найяту
— Смотри куда прешь, грязномазый!
Патрульный толкнул ксахкианца, и сбитая с его плеча связка соболиных шкур упала в лужу.
— Ну что за нерасторопность! — хохотнул патрульный, плюнув ему под ноги. — Пошустрее надо!
Найяту было не привыкать к дерзкими выходками силуитов, прозванных его народом ниитами — чужаками. Он, как и его спутник Вичитту, не проронил ни слова в ответ на оскорбление. Стараясь не пересекаться взглядом с задирой, Найяту подобрал шкуры. Мездра промокла едва не насквозь, часть грязи попала и на белый мех.
— Не награждай этого ниита своим гневом, брат, — прошептал на родном языке аакси брат по охоте Вичитту, помогая ему. — Он только того и добивается.
Найяту потушил вспыхнувший было огонек гнева в груди и вместе с Вичитту спешно зашагал по лесной тропе, не оборачиваясь на оскорбительные выкрики за спиной.
Пройдя сотню шагов, они вышли из рощи и очутились на небольшой лужайке. Яркий солнечный свет позволил Найяту лучше разглядеть его ношу и прийти к неутешительному выводу:
— Теперь эти шкурки ни на что не годны. Как я их продам?
— Дай-ка взглянуть. — Вичитту взял из его рук шкурку и пощупал мездру. — Эту грязь вполне можно убрать настоем из белых лепестков ромашки, а потом хорошенько просушить. Придется немного повозиться, но если сделаешь как надо, будет чище прежнего.
— У меня на это нет времени. Наша охота и без того затянулась — я обещал принести господину Ладмеру шкуры еще два дня назад! Но теперь… — Ком злости подступил к горлу, мешая Найяту договорить.
Вичитту внимательнее осмотрел соболиные шкурки и сказал:
— Вот что, Найяту, я дам тебе часть своих чистых шкурок взамен твоих особенно грязных. Моего господина не гонит спешка. Скажу ему, что принесу остальные на будущей неделе, а ты к тому времени почистишь эти и отдашь мне.
— Я не могу пойти на это, Вичитту. Шкуры за твоей спиной — твоя добыча, не моя.
— Мы с тобой охотились плечом к плечу, брат. — Вичитту стиснул его плечо сильными пальцами. — Без твоего собачьего слуха и кошачьего зрения я бы так и плутал в лесу, выискивая соболя.
Найяту не сдержал улыбки от охватившего его облегчения и благодарности к Вичитту.
— Я не забуду твоей доброты, брат. — Найяту сжал и его плечо, ответив согласием на предложение.
Они обменялись шкурами и продолжили путь.
Тропа от деревни их племени до силуитской столицы пролегала вдоль окраины Волчьего леса. Вытоптанная сотнями прошедших здесь путников дорога блеклой полосой поднималась на лысый холм, спускалась зигзагом по крутому спуску и приводила к реке Змеиной. Двое охотников пересекли ее по узкому деревянному мосту и окунулись в чащу. Шаг за шагом деревья редели, сменясь гниющими пнями и пожухлой травой. Прошедшим летом здесь орудовала огромными топорами и пилами армия силуитских дровосеков. Срубленные пихты и буки погружали на большие телеги и отвозили на верфь, где превращали в корабли для войны.
Пока охотники шли по вырубке, Найяту вспоминал густые заросли, некогда царившие здесь.
И вот на горизонте появилась сама Вальдерия, огромный город, воздвигнутый на широком мысе и окруженный высокой стеной из белого камня. Отсюда казалось, что силуитскую столицу держала широкая ладонь, усыпанная множеством узеньких улочек и домов с черепичными крышами. На скале возвышался королевский замок, увенчанный несколькими башнями.
Найяту помнил, как впервые увидел город, будучи совсем маленьким. Уже тогда он казался ему огромным: сотни деревянных бараков, десятки еще только прокладываемых улиц, первые каменные дома вокруг замка и гигантская площадь в самом его сердце. Там, не покладая рук, тысячи ниитов возводили храм своему Единому. А в гавани у мыса было не протолкнуться от военных кораблей.
С тех пор дух Сидох, под жарким бдением которого родился Найяту, возвращался двадцать семь раз. За это время столица ниитов разрослась вдвое, а может, и втрое. На мысе становилось тесно, городским стенам уже не удавалось сдерживать ее рост. Новые дома один за другим появлялись снаружи, и владения ниитов ползли все дальше на запад.
Охотники подошли к главным воротам и показали стражникам бумаги с доверительной печатью. Те пробежались глазами по написанному, вернули пергамент и дали им пройти.
Каждый раз, когда после тишины родного леса Найяту оказывался в Вальдерии, его ушам приходилось привыкать к непрекращающемуся гвалту и возне. Улицы утопали в бесконечных разговорах: тут кто-то пытается сбить цену, там устроили небольшое выступление, играя на лютне, где-то кричит стража, приказывая остановиться несущемуся во всю прыть мальчонке с краюхой хлеба в руке.
В царившей в городе суматохе встречались и другие аак'си — как из родного Найяту и Вичитту племени Вакави, так и живущие чуть севернее, из племен Шунка и Такони. Все они выполняли самую грязную и неблагодарную работу: таскали поклажу, сгибающую их спины в три погибели, убирали лошадиный навоз с брусчатки, стирали грязное белье за своими хозяевами. Лишь малая часть коренного народа Ксахко могла похвастаться не унизительным положением среди силуитов. К примеру, Найяту слышал, что несколько аак'си из племени Шунка удостоились чести примкнуть к королевской страже, заплатив за это отказом от учения Матери Иккси и приняв веру силуитского бога. Так же случалось, что девушки его народа, которых природа одарила милым личиком и стройной фигурой, попадали в служанки при королевском дворе. Девушки аакси славились своей исполнительностью и хозяйственностью.
Найяту не принадлежал к тем, кто выполнял примитивную тяжелую работу, но и привилегированным положением похвастаться не мог. Всю жизнь он проводил в лесу на охоте, добывая шкуры для силуитских господ. Многие его соплеменники, умаянные грубым трудом, могли лишь втайне завидовать его ремеслу.
— Здесь наши пути расходятся, брат — сообщил Вичитту, кивнув на улицу, ведущую к восточному кварталу.
— Спасибо за шкуры, — поблагодарил его Найяту, — я не забуду твоей доброты.
Вичитту улыбнулся ему, пожелал благословения Матери и отправился своей дорогой. Найяту проводил его взглядом, поправил связку шкур на плече и двинулся дальше.
Пройдя мимо булочных, от которых сладко пахло сдобой и сиропом, он добрался до конца улицы и свернул в квартал кожевников. Ноздри пронзил столь отрадный ему запах дубильных растворов и кожи.
Найяту прошел вдоль приземистых зданий с вывесками мастеров, обходя выставленные снаружи рамы для растягивания и сушки кожи, соседствующие с бочками для ее вымачивания, пока не дошел до дверей лавки Ладмера. Перед тем как зайти внутрь, он еще раз осмотрел часть испорченных шкур, с досадой вздохнул и, понадеявшись на лучшее, открыл дверь.
— Закрыто! — раздался из-за прилавка хриплый голос, стоило Найяту переступить порог. — Там же висит табличка! Или… не висит?
Табличка не висела.
— Это я, господин Ладмер.
Голова хозяина лавки показалась из-под стола.
— А, Найяту, пришел наконец! — добродушно улыбнулся он. — А я все гадал, когда ты наконец воротишься. Принес шкуры?
— Да, господин Ладмер.
— Прекрасно. — Он отряхнул ладони. — Ты не стесняйся, пока присядь, а я тут... — Его голова снова нырнула под прилавок. — Да где этот деготь, объятий Единого ему не видать!
Найяту предпочел остаться стоять. Он не раз бывал в этой лавке и все не переставал удивляться, как ее хозяин содержит здесь все в чистоте и порядке. Пласты обработанной кожи лежали стопкой. Плащи, отороченные мехом, висели на крючках, ожидая своих хозяев. А какой у него был изумительный стол для работы с кожей!
Рассматривая все и представляя, как эта сыромятная кожа, эти ремни и плащи когда-нибудь будут висеть и в его лавке, Найяту заметил баночку с коричневым веществом на одной из полок.
— Долго ты что-то! — буркнул Ладмер. — Я ждал тебя еще два днях назад!
— Пришлось уйти глубже на юг Волчьего леса, господин Ладмер.
— Зачем так далеко? Разве ты не охотился на другом берегу залива Быстрый?
— Так и было, до тех пор пока в те леса не заявились охотники из Шерхуда и Щучьей Пасти. Они не пропускают аак'си в лес.
Кожевенник поднял голову из-за прилавка, ударившись при этом затылком.
— Ах ты… Объятий им Единого… — Он взглянул на Найяту, потирая ушиб. — То есть как это не пропускают?! Кем себя возомнили эти шерхудские и щучьи с головы до ног провонявшие рыбой сукины дети?
Найяту подошел к полке и взял баночку с дегтем.
— Мы пытались расспросить у них, почему не пропускают, но нас прогнали и пообещали убить, если появимся снова. — Он поставил баночку на стол.
Ладмер с недоумением взглянул на деготь, затем на Найяту.
— Бандиты, вот они кто! — немедленно сделал вывод кожевенник. — Бандиты и воры! А знаешь почему? Потому что через несколько дней они придут ко мне с дырявыми шкурами и захотят продать их в два, а то и в три раза дороже добытой тобой.
В голосе Ладмера соседствовали горячий гнев и тихое отчаяние.
— Да, спасибо за деготь, — поблагодарил он и, сев на стул, ненадолго погрузился в размышления. Затем тряхнул головой, словно очищая от тяжелых мыслей, и чуть бодрее произнес: — Ладно, показывай, что ты мне принес.
Найяту положил связку на прилавок. Ладмер вынул из кармана монокль, зажал кругляшок стекла между бровью и щекой и развернул одну из шкур.
— Что стряслось?.. — спросил он, заметив пятна грязи.
— Упал по дороге сюда.
— Упал? — недоверчиво проговорил Ладмер, убрал монокль и впился в Найяту изучающим взглядом. — Ты, друг мой, хоть и прекрасный охотник, но лжец из тебя, как охранник для зерна из мыши. Твою ложь выдают глаза, ты это знаешь? Что, опять кто-то из моего народа возомнил о себе много и решил отыграться на тебе?
Найяту опустил взгляд в пол.
— Ясно... — Ладмер погладил шкуры, пробуя их на ощупь. — Когда-нибудь этому наступит конец, Найяту, и грехи этих злодеев обязательно учтет Единый: они предстанут перед ним и со слезами на глазах узнают, что лишились его теплых объятий.
Найяту ничего не ответил. Слова Ладмера, при всем уважении к нему как к исключительно добропорядочному нииту, не значили для него ничего, особенно когда речь шла про их бога.
— Я буду с тобой честен, — вздохнул кожевник, и Найяту сразу уловил в этом вздохе предвестие дурных новостей. — Дела в лавке сейчас совсем плохи из-за этой проклятой блокады. Народ предпочитает тратить последние деньги на еду, им нет дела до старика, делающего ремни и камзолы. Полагаю, ты и сам это понимаешь. — Его пальцы забарабанили по столу. — Знаю, я обещал тебе хорошую цену за эти шкуры, но последние несколько дней дела идут хуже некуда. Увы, я не смогу заплатить тебе столько, будь они даже все до единой чистые.
В лавке воцарилось неловкое молчание. Последние слова, сказанные стариком, для Найяту были как стрела, пронзившая голову.
— Господин Ладмер, близится сбор подати...
— Да, я понимаю. Мне, как и тебе, предстоит бросить немалую долю кровно заработанных деньжат в счет оплаты этой проклятой войны нашему королю-недоноску. Но что поделать?..
Ладмер залез под прилавок. Раздался звон монет, и на столе перед Найяту оказались двадцать серебряных ливаров — крошечная часть от суммы, что ему предстояло выплатить сборщикам дани.
— Прости, Найяту, я знаю, этим и курицу не накормишь. Но это все, что я могу дать сейчас с учетом собственных налогов. Но я не настаиваю! — Он подвинул шкуры обратно к Найяту. — Ты можешь попробовать предложить их другим мастерам, но, уверяю тебя, больше моего они тебе не дадут.
И с этим Найяту был согласен. Из всех мастеров квартала кожевенников лишь господин Ладмер честно оплачивал добытые шкуры. Остальные же, как и многие нииты, питали к коренным жителям Ксахко одну лишь неприязнь. Понимая это, Найяту, не сказав ни слова, сгреб монеты в мошну и туго затянул бечевку.
— Благодарю вас, господин Ладмер, — выдавил Найяту и поплелся к выходу.
— Скажи, а этот твой плащ… — В воздухе раздались щелчки пальцев.
— Ква́викхол, — подсказал Найяту название повседневной одежды его народа — шерстяной накидки, перекинутой через плечо и стянутой у горла простой костяной застежкой.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, друг мой, — Ладмер вышел из-за прилавка и подошел к Найяту, — но это не шерсть редкого белогривого волка?
— Да, она самая, господин Ладмер.
Кожевенник протянул руку, спрашивая разрешения коснуться накидки. Найяту не возразил.
— Добротная вещица, — пальцы погладили ровные швы. — Знаешь, если я распорю эти орнаменты и проверну пару трюков с моим знакомым портным, то смогу предать этой шерсти совсем новехонький вид. Знаю я одного высокопоставленного силуита, который сможет заплатить очень высокую цену за столь редкий материал. — В глазах Ладмера заблестели яркие огоньки выгоды. — Что скажешь? Доход поделим поровну.
Найяту слышал в голосе старика искреннее желание помочь.
— При все уважении к вам, господин, — ответил он, — но я не могу этого сделать.
— Почему?
— Потому что это подарок моей жены. — Найяту взялся за конец квавикхола и с нежностью прикоснулся к полоске повторяющегося с поразительной точностью изображения кинжала, лука и пораженной стрелой в сердце косули. — Богиня-Мать Иккси направляла пальцы моей Шимы, даруя ее вышивкой благословление на все предстоящие охоты. Она трудилось много дней, уколов множества раз пальцы костяной иглой.
— Вот как? А что если я скажу тебе… — Ладмер привстал на цыпочки, приложил раскрытую ладонь ко рту и прошептал: — что упомянутый мною силуит отвалит за изделие из этой шерсти сто, а может, и все сто пятьдесят сур? — Он слегка ткнул пальцем Найяту в грудь: — Половина из которых будут твоими!
Такая сумма с лихвой покрыла бы всю подать, оставив сверху еще добрую часть монет. И все же…
— Даже будь это сотня золотых роалей, господин Ладмер. Квавикхол, над которым трудилась моя жена, останется со мной.
Ладмер засмеялся.
— Слишком уж ты правильный, Найяту. Это тебя погубит, помяни мое слово! В нашем мире, где правят подонки, нет места чести. Тут кругом все норовят друг друга обмануть и ограбить. — Ладмер произнес это с придыханием, словно сам ежедневно имел дело с озвученными бедами. — Ну хорошо, мой друг, так и быть!
Найяту вопросительно посмотрел на Ладмера, чье полноватое лицо засияло от улыбки. Жестом он поманил его обратно к прилавку, приглашая для личной беседы.
— Вот что, на следующей неделе я должен уехать в Сторград навестить мою сестру Лину. Эта позорная битва при Шелковом заливе сделала ее вдовой, оставив одну-одинешеньку с четырьмя детишками.
— Сожалею, господин Ладмер, — ответил Найяту, вспомнив, как нииты обыкновенно отвечают в подобных случаях.
Старик небрежно отмахнулся:
— Нечего тут сожалеть. Муженек ее получил по заслугам. В последнем письме Лина призналась, как он последние несколько лет нещадно ее колотил прямо при детях. Напивался в стельку и распускал ручищи. И эта дурочка, моя сестра, боялась мне написать и все выложить как есть, представляешь? Думала, я приехал бы и прикончил бы его.
Ладмер наморщился и фыркнул носом, словно взявший след пес.
— А вы прикончили бы?
— Прикончил? Нет, куда уж там! Я поступил бы изящнее: порвал бы его на куски и скормил бы свиньям. — Он ударил себя кулаком по груди: — Я хоть уже и немолод, Найяту, но в морду дать способен не хуже этих сопляков из королевской стражи, а уж в особенности констеблей, этих жалких немощей…
Кожевник почесал мясистый нос желтым ногтем и прочистил горло.
— Ко всему прочим бедам Лина еще и написала, что тяжело больна. Поэтому и хочу поскорее ее привезти сюда, в Вальдерию. Здесь лекари всяко лучше, чем в тамошней дыре… Ай, ладно! — Он взял тряпку со стола и протер руки. — Много я слишком болтаю! На старости лет все вроде молчаливее становятся, а я наоборот полюбил языком трепаться. Короче, друг мой, такое у меня предложение к тебе: сможешь ли ты приглядеть за лавкой, пока я в отъезде? Не за даром, разумеется. Обещаю, что заплачу тебе необходимую для подати сумму. Для этого, конечно, придется продать несколько вещичек моей сестры… Но такая вот будет с нее плата за переезд!