Шесть правил для мёртвого человека

Шесть правил для мёртвого человека

Алексей Корнелюк

Глава 1. Свобода по четвергам

Свободу я продавал по четвергам. В остальные дни она тоже расходилась неплохо, но по четвергам у людей почему-то особенно чесались цепи. Видимо, к концу недели даже самые терпеливые сотрудники банков, маркетологи, жёны успешных мужчин, мужья усталых женщин, взрослые дети живых родителей и родители ещё не испорченных детей начинали подозревать, что жизнь пошла куда-то не туда, а виноватых, как обычно, нет. Есть только календарь, ипотека, усталость и человек в зеркале, который утром чистит зубы с таким лицом, будто просто обслуживает тело до конца гарантийного срока.

Я выходил на сцену в восемь ноль семь. Не в восемь ровно — это выглядело бы слишком честно. Семь минут задержки давали залу возможность немного проголодаться. Люди начинали ёрзать, проверять телефоны, шептаться, раздражаться, и к моменту моего появления были уже достаточно живыми, чтобы принять за правду почти всё, что я скажу. Хороший лектор отличается от плохого не умом, а знанием, сколько минут нужно опоздать, чтобы тебя ждали, но ещё не ненавидели.

В тот вечер зал был полный. Две тысячи человек, если верить Рубену. Две тысячи сто сорок, если верить его отчёту для спонсоров. Тысяча девятьсот восемьдесят, если считать стулья и людей, которые сидели в проходах, прижимая к груди мои книги, как справки о том, что они ещё могут спастись. В первом ряду сидели женщины с одинаковыми лицами тех, кто уже всё понял, но пока не знает, как объяснить это мужу. За ними — мужчины, пришедшие «просто послушать», то есть тайно проверить, почему их жёны после моих видео стали чаще говорить слово «границы» и реже — «ужин». Где-то в середине зала скучали несколько молодых парней в чёрных худи. Они смотрели на меня так, будто хотели поймать на лжи, но пока не нашли, куда поставить капкан.

За кулисами пахло пылью, дешёвым кофе и перегретыми проводами. Ника подала мне бутылку воды без газа и две таблетки. Она всегда подавала их молча, как хирург инструмент. У Ники были тонкие запястья, вечная бледность человека, который спит рядом с чужими дедлайнами, и привычка держать лицо так, будто внутри неё идёт пожар, но она обещала никого не беспокоить дымом. Двадцать семь лет. Ассистентка, координатор, буфер между мной и миром, человек, который знал, где лежат мои паспорта, какие вопросы нельзя давать журналистам и после какой фразы из зала я начинаю злиться.

— После лекции автографы двадцать минут, потом интервью для «Практики жизни», потом ужин с партнёрами, — сказала она.

— Ужин с партнёрами можно заменить смертью?

— Смерть не согласована с Рубеном.

— А если я умру без согласования?

— Он выставит это как эксклюзивный формат.

Я усмехнулся. Ника не улыбнулась. Она редко тратила улыбку на шутки, которые слышала в разных вариациях уже третий год. На её телефоне мигали сообщения, расписание, чьи-то просьбы, чужая паника. У меня мигала только собственная голова. За пятнадцать минут до выхода она обычно начинала гудеть, как старый холодильник в съёмной квартире: вроде работает, но ты каждую ночь ждёшь, что он загорится.

Рубен появился за минуту до моего выхода. Это была его любимая театральность — приходить в момент, когда уже поздно что-то менять, но ещё можно сделать вид, что всё держится на нём. На нём был дорогой пиджак цвета мокрого асфальта, белые кроссовки и выражение лица человека, который двадцать лет назад хотел быть режиссёром, а стал продавать чужие прозрения оптом. Он жевал мятную резинку. Всегда мятную. Всегда так, будто пытался заглушить запах собственной тревоги.

— Зал огонь, — сказал он. — Сегодня надо дать мясо. Люди пришли за мясом.

— Я психолог, Рубен.

— Ты бренд, Герман. Психолог — это когда человек сидит в кабинете, кивает и зарабатывает на ипотеку. А ты — событие. Событию нужно мясо.

— Свобода medium rare?

— Не умничай перед выходом. У тебя от этого лицо становится, как у преподавателя философии, которого бросили за бариста.

Он похлопал меня по плечу. Рубен всегда хлопал людей так, будто проверял товар на плотность. Его жена уже второй год лечилась от чего-то, что он называл «женскими проблемами», когда хотел казаться крепким, и «онкологией», когда надо было выбить из партнёров деньги раньше срока. Я не знал, любил ли он её. Подозреваю, любил. Просто у некоторых любовь выглядит как таблица расходов и злость на весь мир за то, что мир не даёт скидку на боль.

— Там в третьем блоке вопрос про родителей, — сказал он. — Дай жёстче. У нас после родительских тем лучше всего продаётся курс.

— Ты когда-нибудь слышишь себя со стороны?

— Конечно. Поэтому и продаю тебя, а не себя.

Он ушёл, оставив после себя запах мяты и коммерческой безнадёжности. Я посмотрел на Нику.

— Как я выгляжу?

Она подняла глаза.

— Дорого и недолеченно.

— Идеально.

Зал встретил меня аплодисментами. Есть люди, которые говорят, что не любят аплодисменты. Не верьте им. Аплодисменты — это самый короткий способ почувствовать, что ты существуешь не зря. Они бьют по телу мягко, но точно, как хорошая доза. В этот момент можно быть кем угодно: мудрецом, отцом, спасителем, человеком, который наконец знает, куда всем идти. Особенно если сам ты давно идёшь кругами.

Я вышел к центру сцены, подождал, пока зал стихнет, и улыбнулся. Не слишком широко. Широкая улыбка у мужчин моего возраста выглядит или продажно, или стоматологически. Я давно нашёл правильную дозу: немного усталости, немного иронии, немного «я вижу вас насквозь, но сегодня добрый».

— Добрый вечер, — сказал я. — Хотя, судя по вашим лицам, у многих из вас вечер начался ещё лет пятнадцать назад и с тех пор не закончился.

Зал засмеялся. Первый смех всегда важен. Он открывает людей лучше, чем приветствие. Пока человек смеётся, он уже согласен подпустить тебя ближе. Ему кажется, что ты шутишь про всех, но попадаешь лично в него. Это и называется профессия.

— Сегодня мы будем говорить о желании, — продолжил я. — О простом слове «хочу», которое почему-то половина взрослых людей произносит тише, чем пароль от банковской карты. Вы заметили? «Надо» мы говорим уверенно. «Должен» — громко. «Правильно» — с выражением лица, будто нас сейчас сфотографируют для семейного альбома. А «хочу» многие произносят так, будто их сейчас ударят по рукам.

В зале стало тише. Я видел, как люди начинали слушать не ушами, а местом, где у них лежала старая обида. Женщина в первом ряду перестала крутить кольцо. Мужчина в пятом скрестил руки. Две девушки в середине синхронно открыли заметки в телефонах. Я знал эти движения. Тело всегда выдаёт человека раньше, чем он успевает сделать умное лицо.

— Нас с детства учили быть удобными, — сказал я. — Хороший мальчик не мешает. Хорошая девочка не злится. Хороший сын приезжает, когда мама просит. Хорошая жена понимает. Хороший муж обеспечивает. Хороший сотрудник остаётся после шести. Хороший человек не говорит: «Я не хочу». Он говорит: «Ладно». И вот из этого «ладно» потом строится целая жизнь. Дом из «ладно». Брак из «ладно». Карьера из «ладно». Родительские воскресенья, корпоративы, отпуска с людьми, которых вы терпите, секс из вежливости, дружба по инерции, звонки, на которые вы отвечаете только потому, что не умеете не ответить. А потом человек приходит к психологу и говорит: «Я ничего не чувствую». Конечно не чувствуете. Вы же всю жизнь тренировались не чувствовать.

На слове «секс» зал чуть ожил. Люди всегда оживают, когда в приличном месте произносят слово, которое они сами произносят дома шёпотом или матом. Я сделал паузу, выпил воды, дал им немного посидеть в собственных браках.

— Ваше желание — не каприз. Это навигатор. Плохой, старый, иногда сломанный, с хриплым голосом, но навигатор. Если вы годами едете не туда, он начинает сначала пищать, потом орать, потом ломает вам двигатель. Панические атаки, депрессия, раздражение, измены, алкоголь, бесконечные простуды, внезапная ненависть к людям, которых вы вроде бы любите. Тело не умеет писать заявления на увольнение. Оно увольняет вас из жизни симптомами.

Я говорил это сотни раз. В разных городах, в разных залах, под разным светом. Фразы менялись, смысл оставался. Люди должны были уйти с ощущением, что у них есть право. Не обязательно понимание. Право продаётся лучше понимания. Понимание требует времени, боли и скучных уточнений. Право можно положить в карман сразу. Когда дошли до вопросов, зал уже был тёплым. Опасно тёплым. В таком состоянии люди начинают путать публичный микрофон с исповедальней.

Первой встала женщина лет сорока пяти. У неё была аккуратная стрижка, дорогой шарф и лицо человека, который устал быть разумным. Она сказала, что мать звонит ей каждый день, требует внимания, обижается, если дочь не приезжает, и вообще «мама же одна».

— Вы хотите ездить? — спросил я.

Женщина замолчала. Зал тоже. Самый тяжёлый вопрос почти всегда самый короткий.

— Не знаю, — сказала она.

— Знаете.

— Наверное, нет.

— Не наверное.

Она нервно улыбнулась.

— Нет. Не хочу.

— Тогда не ездите.

По залу прошла волна. Кто-то облегчённо выдохнул. Кто-то напрягся. Где-то справа мужчина тихо сказал: «Ну охренеть». Я услышал. Я всегда слышал такие вещи. Они лучше аплодисментов показывали, что фраза попала куда надо.

— Но она будет страдать, — сказала женщина.

— Возможно.

— Она скажет, что я плохая дочь.

— Скорее всего.

— И что мне делать?

— Быть плохой дочерью.

Зал засмеялся, но смех был нервный. Женщина тоже засмеялась, потом вдруг заплакала. Я видел, как она закрыла лицо шарфом, будто слёзы были пятном, которое надо срочно спрятать. У меня внутри что-то привычно сжалось. Я не любил, когда люди плачут. Плач требует от тебя либо живого участия, либо качественной имитации. С имитацией я справлялся лучше.

— Послушайте, — сказал я мягче. — Быть хорошим для человека, который питается вашей виной, — это не любовь. Это обслуживание чужой тревоги. Вы можете любить мать и не отдавать ей свою жизнь. Это разные вещи.

Она кивала. Плакала. Записывала. Люди вокруг смотрели на неё с благодарностью: она заплатила своим лицом за их внутренний вопрос. В зале всегда есть такие люди. Они встают, дрожат, говорят, а остальные потом делают вид, что просто слушали лекцию, хотя на самом деле тихо примеряли чужую боль на себя.

Потом был мужчина с вопросом про жену, которая «перестала его уважать». После двух уточнений выяснилось, что уважение в его понимании означало ужин, секс, молчание и отсутствие претензий. Я сказал ему, что он скучает не по уважению, а по бесплатному обслуживанию. Зал аплодировал. Мужчина покраснел. Я почти пожалел его, но не успел: следующая девушка уже спрашивала, как понять, чего она хочет, если всю жизнь хотела только не расстраивать родителей.

Я работал. Да, именно так. Не вдохновлял, не спасал, не нёс свет. Работал. Срезал лишнее, шутил, давил, отпускал, снова давил. В правильном месте говорил грубо. В правильном — тихо. Люди любят, когда с ними говорят жёстко, если перед этим достаточно долго гладили их по голове интонацией. Тогда жесткость кажется правдой, а не насилием. В какой-то момент я сказал фразу, которая потом будет лежать в чужой кухне рядом с мёртвым телом:

— Никто никому ничего не должен. Запомните. Не должен. Ни счастья, ни брака, ни воскресений, ни оправданий, ни пожизненного доступа к вашему телу, времени и нервной системе. Всё, что вы даёте из страха, однажды превращается в ненависть. Всё, что вы даёте из вины, однажды выставляет счёт. Хотите быть рядом — будьте. Не хотите — уходите. Но перестаньте называть любовью то, что давно стало тюрьмой с семейными фотографиями на стенах.

Аплодисменты были длинные. Приятные. Почти неприличные. Я стоял под светом и чувствовал, как они входят в меня через кожу. В такие минуты я мог поверить, что всё это правда. Не слова — они и так были правдой. Хуже. Я мог поверить, что правдой был я. После лекции люди выстроились за автографами. Это самая странная часть любой публичной помощи: человек два часа слушает, что ему не нужен внешний авторитет, а потом приносит книгу, чтобы внешний авторитет написал ему на первой странице: «Выбирайте себя». Я писал. Рука двигалась автоматически. «Для Анны — смелости быть собой». «Игорю — не предавайте себя». «Марии — вы имеете право». Иногда мне хотелось написать честнее: «Не знаю, поможет ли это вам, но спасибо за покупку». Но честность надо дозировать. В больших количествах она плохо влияет на продажи и личную жизнь.

Люди подходили по одному. Женщина в красном пиджаке сказала, что после моей книги развелась и теперь счастлива. Мужчина с мокрыми глазами пожал мне руку двумя руками и сообщил, что перестал общаться с отцом. Девушка попросила написать «Я выбираю себя», потому что собиралась набить это татуировкой. Я спросил, где. Она сказала: «На ребре». Я сказал, что ребро хотя бы не виновато. Она засмеялась, не поняв.

Ника стояла рядом и следила за временем. Рубен чуть дальше разговаривал с партнёрами, улыбаясь так, будто только что продал им не курс, а участок на Луне с видом на смысл жизни. В какой-то момент я увидел, как Ника смотрит на очередь и чуть морщится. Не от усталости. От боли. Мигрень. Она всегда начиналась у неё с правого глаза. Я знал это и всё равно продолжал подписывать книги. Чужая боль бывает удобной, когда она не требует от тебя немедленного решения.

— Последние пять человек, — сказала Ника.

Очередь недовольно зашевелилась. У людей, которые пришли за свободой, почему-то всегда очень болезненные отношения с чужими границами. И тогда я увидел её. Женщина в сером пуховике стояла не в очереди, а чуть сбоку, у стены. Лет сорок, может, сорок пять. Возраст у уставших женщин определить трудно: у них лицо не стареет, а стирается. На ней был простой пуховик, такие носят люди, которые покупают вещи не для образа, а чтобы не замёрзнуть. Волосы убраны в хвост. В руках — плотный бумажный пакет без логотипа. Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. Плачущих, злых, восторженных, растерянных я умел читать. Спокойные меня раздражали. Спокойный человек всегда принёс не эмоцию, а факт. Когда последний мужчина попросил подписать книгу для жены, «которая пока не понимает, но потом оценит», Ника шагнула ко мне.

— Всё, Герман. Интервью ждёт.

— Скажи интервью, что я умер.

— Они обрадуются эксклюзиву.

Я хотел уйти, но женщина в сером пуховике уже стояла передо мной. Ника попыталась мягко её остановить.

— Простите, автограф-сессия закончена.

— Мне не нужен автограф, — сказала женщина.

Голос у неё был ровный. Не громкий. Без металла. Так говорят люди, которые повторили фразу внутри себя столько раз, что она потеряла температуру. Я посмотрел на неё. Вблизи она казалась моложе и старше одновременно. У неё были светлые глаза, потрескавшиеся губы и рука, которая держала пакет слишком крепко. На безымянном пальце — кольцо. Она большим пальцем чуть сдвигала его вверх-вниз, будто проверяла, на месте ли оно.

— Тогда что вам нужно? — спросил я.

Она посмотрела на Нику, потом на меня.

— Пять минут.

— У меня интервью.

— У меня муж умер.

Ника замерла. Рубен, кажется, услышал слово «умер» и повернул голову с тем выражением, с каким продюсеры смотрят на пожар рядом с аппаратурой: вроде трагедия, но главное — чтобы не пострадовал проект. Я кивнул Нике. Она отошла на пару шагов, но не ушла. Хорошая ассистентка знает: иногда человека надо оставить наедине, но не настолько, чтобы он успел разрушить расписание.

— Мне жаль, — сказал я.

Фраза вышла гладко. У меня были хорошие фразы для смерти. Смерть часто приходила в вопросы: умерла мать, умер ребёнок, умер муж, умер смысл, умерло что-то внутри, но тело зачем-то продолжило ходить на работу. Я умел делать лицо, которое не обещает спасения, но создаёт ощущение, что рядом есть взрослый. Сам я рядом с собой взрослого обычно не находил.

— Не надо, — сказала женщина.

— Что не надо?

— Чтобы вам было жаль. Вы его не знали.

— Тогда почему вы здесь?

Она чуть улыбнулась. Улыбка была плохая. Не злая, нет. Просто улыбка человека, который давно не пользовался этой мышцей по назначению.

— Потому что он знал вас.

Она протянула мне пакет. Я не взял.

— Как его звали?

— Илья Серов.

Имя ничего мне не сказало. Это было неприятно. Когда тебе сообщают о мёртвом человеке, который якобы связан с тобой, хочется хотя бы узнать в имени намёк. Но Илья Серов был одним из тысяч лиц, которые могли сидеть в зале, смотреть видео, покупать книги, писать комментарии, ждать ответа, не получать его и продолжать думать, что между нами есть связь.

— Он был моим читателем? — спросил я.

— Читателем. Слушателем. Учеником. Не знаю, как вы это называете, когда человек берёт ваши слова и начинает жить так, будто они написаны не в книге, а в инструкции к кислородному баллону.

Рубен подошёл ближе.

— Простите, мы можем как-то помочь организационно? У Германа сейчас плотный график, но если вы напишете в поддержку...

Женщина повернулась к нему.

— В поддержку я уже писала.

Рубен моргнул.

— Когда?

— Когда он был жив.

На секунду стало тихо даже в той части зала, где уборщики уже начали собирать пластиковые стаканчики. Я посмотрел на Нику. Она побледнела сильнее обычного. Рубен перестал жевать.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

Женщина снова посмотрела на меня. Кольцо на её пальце сдвинулось вверх, потом вниз.

— Он пытался попасть к вам на консультацию. Ему отказали. Потом он ходил на ваши лекции. Слушал записи. Читал книгу. Подчёркивал. Выписывал правила. Сначала стало лучше. Я даже думала, может, правда помогает. Он начал говорить, что хочет. Представляете? Мужчина после двенадцати лет брака обнаружил, что у него есть желания. Почти праздник. Только потом оказалось, что у него есть желания, но нет тормозов.

— Я не отвечаю за то, как люди интерпретируют...

— Конечно, — сказала она. — Я знала, что вы это скажете.

Мне стало жарко. Не стыдно ещё. До стыда далеко. Сначала всегда идёт раздражение. Стыд — это когда раздражение уже не на кого повесить.

— Послушайте, Марина...

— Я не называла вам своего имени.

Я замолчал.

— Вы назвали?

— Нет.

Она сказала это без торжества. Просто положила маленький камень на стол между нами. Я понял, что сам достроил её имя из воздуха, потому что хотел управлять разговором. Людям легче сочувствовать, когда они уже присвоили собеседнику имя.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Марина. Вы угадали. Или у вас все вдовы Марины?

Рубен тихо выдохнул носом. Ника смотрела в пол.

— Марина, — сказал я осторожно, — смерть вашего мужа — трагедия. Но если вы пришли обвинить меня...

— Я не знаю, пришла ли обвинить.

— Тогда зачем?

Она протянула пакет ещё раз.

— Чтобы вы прочитали.

— Что там?

— Его дневник. Ваша книга. Распечатки. Письма, которые он вам писал и не отправлял. Некоторые отправлял. Ответов, как я понимаю, не получил. Ещё флешка. Аудио. Видео. Всё, что осталось от человека, который очень старался стать собой.

Я посмотрел на пакет. Самый обычный пакет. Крафтовая бумага, слегка замятый угол, ручки перетянуты пальцами Марины. В таких пакетах дарят вино учителям, несут документы в МФЦ, передают вещи в больницу. Теперь в нём лежала чья-то попытка объяснить, почему он умер.

— Вы могли отнести это в полицию, — сказал я.

— Относила. Они сказали, состава нет.

— Психиатру.

— Он мёртв, Герман. Ему уже не нужен психиатр.

Она впервые произнесла моё имя. Без отчества, без уважения, без злости. Как будто мы давно знакомы, просто я об этом забыл.

— Чего вы ждёте от меня? — спросил я.

Марина посмотрела мимо меня, на сцену. Там ещё стоял высокий стул, на котором я сидел во второй части лекции. Рядом — столик с бутылкой воды. Свет уже приглушили, и сцена выглядела жалко, как лицо актёра после снятого грима.

— Не знаю, — сказала она. — Сначала я хотела, чтобы вы почувствовали то же, что чувствовала я, когда нашла его на кухне. Потом поняла, что это невозможно. Люди вроде вас чувствуют только то, что могут потом сформулировать.

Я хотел ответить резко. Даже нашёл несколько хороших вариантов. Один смешной, один умный, один такой точный, что она бы наверняка замолчала. Но в этот момент увидел на её руке маленькую царапину у костяшки. Свежую. Как будто она недавно ударилась или ударила. Глупая деталь. Ненужная. Но почему-то именно она не дала мне превратить разговор в сцену. Я взял пакет. Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

— Я прочитаю, — сказал я.

Марина кивнула.

— Нет. Вы сначала захотите выкинуть. Потом решите, что прочитаете пару страниц, чтобы иметь моральное право не читать остальное. Потом найдёте место, где он написал о вас, и дочитаете до конца. Не потому что вы хороший человек. Потому что вы тщеславный.

Рубен шагнул вперёд.

— Послушайте, это уже...

— Всё нормально, — сказал я.

Марина застегнула пуховик. Пальцы у неё дрожали. Совсем чуть-чуть. Спокойствие, значит, было не природным. Собранным вручную.

— Там есть одна запись, — сказала она. — Последняя. Я долго думала, положить её или нет.

— Положили?

— Да.

— Почему?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Потому что в ней он вас благодарит.

После этого она ушла. Не хлопнула дверью, не обернулась, не оставила красивой фразы. Просто пошла к выходу, женщина в сером пуховике, одна из тех, кто утром покупает хлеб, помнит, где лежат детские справки, стирает полотенца, выносит мусор и однажды находит мужа на кухне рядом с книгой человека, который обещал научить всех жить.

Рубен сразу начал говорить. Что это опасно. Что надо передать юристам. Что не стоит реагировать эмоционально. Что люди нестабильны. Что известность всегда притягивает чужую беду. Что если история выйдет наружу, надо подготовить позицию. «Позицию» — прекрасное слово. В нём нет ни крови, ни кухни, ни ребёнка, который спрашивает, почему папа не просыпается. Только позиция. Ника молчала. Потом тихо сказала:

— Я проверю заявки по фамилии Серов.

Рубен резко посмотрел на неё.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Она ушла быстрее, чем обычно. Я остался с пакетом в руке и с ощущением, что держу не бумаги, а чужой орган, ещё тёплый, завёрнутый в крафт. Интервью я дал плохо. Журналистка из «Практики жизни» спросила, как научиться слышать свои желания, и я ответил что-то настолько правильное, что самому стало тошно. Рубен потом сказал, что получилось глубоко. Когда продюсер говорит «глубоко», обычно это значит «не понял, но звучало дорого».

В гостиницу я вернулся около полуночи. Номер был стандартный: кровать, стол, зеркало, мини-бар, вид на соседнее здание, где в трёх окнах ещё горел свет. Я всегда любил гостиницы за честность. Они сразу сообщают: ты здесь временно, никому не нужен, утром тебя заменят. Дом делает вид, что любит тебя. Гостиница не врёт.

Пакет я поставил на стол. Потом перенёс на кресло. Потом снова на стол. Потом открыл мини-бар, достал маленькую бутылку виски, посмотрел на неё и поставил обратно. Я не был алкоголиком. Алкоголики так не говорят, знаю. Но я правда не был. Я просто любил иногда налить себе немного тишины. В тот вечер тишина не наливалась.

Я включил телефон. Сообщения, отметки, отзывы. Женщина из первого ряда уже написала пост: «Сегодня я поняла, что имею право быть плохой дочерью». Три тысячи лайков. Кто-то процитировал мою фразу про тюрьму с семейными фотографиями. Рубен прислал статистику продаж курса за вечер. Ника ничего не прислала.

Я открыл поиск по фамилии: «Илья Серов». Слишком много людей. Фотографии, профили, какие-то однофамильцы. Я закрыл. Сел на кровать. Снова встал. Подошёл к пакету. Сначала я действительно хотел его выкинуть. Марина была права. Я даже взял пакет за ручки и дошёл до мусорной корзины у стола. Маленькая гостиничная корзина с чёрным пакетом внутри. Смешно. Туда едва помещалась упаковка от сэндвича, не то что чужая смерть. Я постоял так несколько секунд, чувствуя себя идиотом, который пытается выбросить не пакет, а связь между собой и тем, что уже случилось. Потом вернулся к столу и развязал ручки.

Сверху лежала моя книга. Обложка затёртая, углы мягкие, страницы распухли от чтения или влаги. На первой странице была моя подпись. Я не сразу узнал почерк. Потом узнал.

«Илье — смелости выбрать себя. Герман Ланской».

Дата. Полтора года назад. Я сел. Под подписью чужой рукой было написано:

«Я выбрал. Почему не стало легче?»

Дальше лежал блокнот. Серый, на резинке. На первой странице аккуратным почерком: