Апостазия

Ему вспомнился день, когда Лена подарила ему этот кулон. Она работала искусствоведом, писала рецензии для городского журнала и пришла на его концерт с блокнотом и скептическим выражением лица. После третьей части подошла к нему в фойе — высокая, в красном берете, — и сказала: «У вас в третьей части доминантсептаккорд вышел мимо, но в целом — гениально». Он влюбился мгновенно. Не в слова, а в интонацию: Лена говорила о музыке так, как говорят о живом существе, с которым давно и близко знакомы. Через месяц подарила ему серебряную ноту. «Это чтобы ты никогда не забывал, кто ты», — сказала она. «Я композитор», — ответил он. «Нет, это слишком просто. Ты — музыка, а это совсем другое».

При этом воспоминании Игнат сжал в руке кулон. Лена ошиблась. Он не музыка. Он — диагноз. Музыка — лишь способ выжить, сублимация, социально приемлемый выплеск аффекта. То, что Марк Аронович называл «единственным терапевтическим выходом». Игнат ненавидел эту формулировку за ее клиническую точность.

Он надел кулон на шею и подошел к пианино. Руки легли на клавиши сами — по привычке, потребности, голоду, не имевшему к еде никакого отношения.

Мелодия родилась мгновенно, без подготовки, словно ждала его пробуждения. Музыка лилась минут двадцать, он записывал ноты в тетрадь урывками, между пассажами. Когда закончил, понял, что это продолжение вчерашней. «Стекло», часть вторая. Более темная, более тревожная, с басовым тремоло, напоминающим учащенное сердцебиение. В ней звучали вопросы, на которые он не знал ответов. И главный среди них: что делать с женщиной, которая стоит по ту сторону стекла и говорит «ты мне тоже нравишься»?

Он подписал ноты: «Стекло. Adagio. Для нее» и закрыл тетрадь.

Утром, когда небо окончательно просветлело и первые солнечные лучи легли на подоконник, Игнат услышал стук. Ее стук — он уже отличал его от других. Саныч колотил громко и требовательно, как человек, имеющий право войти в любой момент. Лева тарабанил часто, по-птичьи, точно дятел в сухое дерево. Марк Аронович не стучал вовсе — открывал дверь своим ключом, обозначая свой визит коротким покашливанием. А Рада стучала мягко, но уверенно: три удара костяшками пальцев, пауза, еще один. Она не врывалась, а спрашивала разрешения и одновременно обещала, что не отступит, если разрешения не получит.

— Кто?

— Рада.

Игнат открыл дверь. Рада стояла на пороге в том же сером пальто, что и вчера, с влажными после утреннего тумана волосами, которые прилипали к вискам и шее. Она даже не переоделась в халат, а сразу пришла к нему. В одной руке — бумажный стаканчик с кофе, в другой — сложенный вчетверо листок.

— Я написала тебе, — ей сделалось страшно и неловко от своего поступка.

— Я тоже.

Они обменялись записками молча, почти торжественно, как вручают подарки, ценность которых еще предстоит осознать. Пальцы его дрожали, когда он передавал ей свой листок. Или ей показалось? Нет. Дрожали.

Игнат отошел к своей стороне стеклянной перегородки, она осталась на своей. Они развернули листки одновременно, и на несколько минут в комнате повисла тишина — та особенная, в которой слышно только дыхание и шелест бумаги.

Его почерк — неровный, с сильным наклоном влево: так пишут левши или люди, которые всегда спешат записать мысль, пока она не исчезла. Буквы прыгали, некоторые слова он зачеркивал, но не сильно, так что прочесть зачеркнутое не составляло труда.

«Рада. Я не спал. Когда ты ушла вчера, сидел у стекла еще час и хотел, чтобы ты вернулась. Я знал, что это глупо — ты ушла домой, — но я все равно ждал. Ты первая, кому я это говорю. Ты первая, с кем я говорю так много вот уже год. Спасибо, что пришла. Игнат».

Рада дочитала и подняла на него глаза. Он стоял по ту сторону стекла и читал ее записку — четвертую версию, самую короткую, но честную. Глаза его жадно скользили по строчкам, губы дрогнули — не улыбка, а ее тень, неуверенный и давно забытый жест.

Игнат перечитал последнюю фразу. Потом еще раз и еще. Затем поднял голову и устремил взгляд сквозь желтоватое стекло.

— Ты мне тоже, — сказал он вслух, и голос его звучал глухо, как всегда, но теперь в нем появилась новая нота — та самая, которую она искала в его музыке. — Очень нравишься.