Архив спящих

Шум старой пленки

Алексей стоял у окна нотариальной конторы и смотрел, как вода стекает по жестяному откосу. В руке он держал конверт из плотной желтой бумаги. Внутри было тяжелое. Ключи.Дед умер во вторник. В среду утром пошел дождь. Дождь в этом городе всегда шел некстати. Он смывал пыль с тротуаров и загонял людей под козырьки подъездов, заставляя их вжимать головы в плечи.

— Бухгалтером, — сказал Алексей.Нотариус, женщина в очках с толстыми линзами, говорила долго и скучно. О том, что Иван Степанович Тихонов, 1932 года рождения, не оставил завещания на имущество, кроме одного пункта. Пункт касался квартиры. Не той, где он жил последние тридцать лет с бабушкой, пока она была жива, а старой, довоенной, в доме на Петровке. — Там, кажется, кладовка или архив какой-то, — сказала нотариус, протирая очки замшевой тряпочкой. — Ваш дед был бухгалтером, верно? У них всегда архивы.

Он мало знал деда. Знал, что тот носил серые костюмы и курил «Беломор». Что он никогда не повышал голоса. Что он мог сидеть на кухне час, глядя в одну точку, и бабушка говорила: «Не мешай, Ваня отдыхает». Отдыхал он странно. Алексей помнил: в детстве он зашел к деду в комнату, когда тот спал. Глаза деда были открыты. Он смотрел в потолок и молчал. Алексей тогда испугался и выбежал. Потом бабушка сказала, что у деда «такая работа, нервы».

Подъезд пах мокрой штукатуркой и старыми газетами. Лифт не работал. Он поднялся на четвертый этаж пешком. Ступени стерлись посередине, образуя плавные впадины. Миллионы шагов.В четверг дождь кончился. Стало холодно и ясно. Алексей приехал на Петровку. Дом стоял во дворе, спрятанный за фасадом сталинской высотки. Кирпичная кладка потемнела от времени, водосточная труба отошла от стены и при порыве ветра постукивала по жести. Звук был мерный, как метроном.

В квартире было темно. Окна выходили во двор-колодец, и свет с трудом пробивался сквозь немытые стекла и плотный тюль, пожелтевший, как прокуренные зубы. Мебель была накрыта простынями. Простыни посерели и затвердели. В углу гостиной стоял книжный шкаф, пустой. Только на средней полке лежала одна книга — «Уголовный кодекс РСФСР» 1961 года издания. Алексей взял ее в руки. Книга пахла не пылью, а табаком. Казбеком. Дед курил только «Беломор».Ключ вошел в скважину туго, со скрежетом. Дверь была обита черным дерматином, порванным у ручки. На пороге лежал слой пыли толщиной в палец. Алексей толкнул дверь плечом.

Алексей попробовал связку ключей, что дал нотариус. Три от входной двери. Один маленький, плоский. Он вставил плоский в замочную скважину. Не подошел. Он сел на корточки и посмотрел на замок. Замок был новый. Слишком новый для этой убитой квартиры. Английский, с бронзовой накладкой. Врезан аккуратно, заподлицо. Так ставят, когда хотят, чтобы никто не вошел.Он обошел квартиру. Кухня. Ванная с ржавым бойлером. Спальня с железной кроватью, сетка провисла почти до пола. И еще одна дверь. Она была в коридоре, сразу за вешалкой. Дверь была заперта.

В связке оставался еще один ключ. Длинный, с двойной бородкой, стальной, без пластмассовой головки. Алексей вставил его. Повернулся мягко, без звука. Дед смазал замок перед смертью. Дед знал, что он придет.

Он понял: дед курил «Беломор» при людях. А «Казбек» — здесь.Он открыл дверь. Пахнуло сухим холодом и старой изолентой. Это была не кладовка. Это была комната. Метров двенадцать. Без окна. Под потолком горела тусклая лампа под жестяным абажуром, но свет не включался. Видимо, перегорела. Алексей включил фонарик на телефоне. Луч выхватил стеллажи. От пола до потолка. Деревянные, грубо сколоченные, но крепкие. На них стояли коробки. Картонные, из-под обуви фабрики «Скороход», из-под папирос «Казбек», из-под импортного печенья. Все коробки были пронумерованы черным фломастером. Без дат. Только номера: 17-А, 42-Б, 101-В. И кассеты. Они лежали штабелями. Бобины для катушечного магнитофона. Сотни бобин. Пластмасса желтая и серая. На каждой бобине была наклейка с номером и коротким шифром. Например: «Об. С-12. Аудио. 1». Алексей подошел к столу. Стол был письменный, дубовый, залитый чернилами. На столе — печатная машинка. «Оптима Элит 3». Чехословацкая. В каретку заправлен лист. Лист чистый, но пробитый точечными ударами насквозь. Слишком много раз стирали и печатали заново. Рядом стояла пепельница. Полная бычков. «Беломор». И пустая пачка «Казбека».

В углу стоял магнитофон. «Тембр-2М». Тяжелый, черный, с никелированными рычагами. На левую катушку была намотана пленка. Правая катушка была пуста. Рядом лежала коробка с надписью «Последнее». Буквы дрожащие, выведенные рукой, которой уже трудно держать перо.

Он развернул лист.Алексей снял пальто. Повесил на спинку стула. Стул был жесткий, венский. Он сел. Положил телефон экраном вверх, чтобы свет фонарика падал на магнитофон. Взял коробку «Последнее». Открыл. Внутри лежала одна-единственная бобина. И сложенный вчетверо лист бумаги.

Почерк деда. Мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Чернила синие, но выцветшие до бледно-голубого.

Дед».«Леша. Если ты читаешь это, значит, я уже не могу говорить сам. Значит, болезнь победила, или они нашли меня раньше времени. Не ходи на кладбище часто. Там нет меня. Я там, где эти катушки. Ты думаешь, я считал цифры. Я их стирал. В головах. Я был чистильщиком. В этой комнате — сон. Архив спящих людей. Они не помнят того, что видели. Потому что я сделал так, чтобы они забыли. Но один человек должен был помнить всегда. Женщина. Имя ты найдешь на пленке. Прости, что оставляю это тебе. У тебя начнутся провалы. Это не болезнь. Это наследство. Слушай пленку № 1. И никому не говори, что умеешь слышать то, что скрыто между словами. Осторожно. Твоя мать не знает. И не должна.

Он воткнул вилку. Лампочка индикатора сети загорелась тусклым оранжевым накалом. Магнитофон тихо загудел трансформатором. Этот звук был знаком с детства. Дед давал ему слушать сказки на таком же аппарате, только в другом корпусе. «Аленький цветочек» и «Конек-Горбунок».Алексей перечитал трижды. Слова не менялись. Он положил лист на стол и посмотрел на магнитофон. Провод был смотан, вилка лежала на полу. Розетка старая, советская, с трещиной.

Алексей снял пустую приемную катушку, поставил бобину из коробки «Последнее». Пленка была старая, тип 6. Коричневая основа, ацетат. Если порвется, склеить будет трудно. Он продел ленту через головки, прижимной ролик, закрепил конец на пустой катушке. Пальцы делали это сами, тело помнило навык тридцатилетней давности, когда он сидел у деда на коленях и крутил ручку перемотки.

И голос деда.Он нажал клавишу «Пуск». Динамик зашипел. Шипение было густым, как шум далекого водопада. Потом щелчок. Тишина. Еще щелчок.

Цель сеанса: купирование острой травматической фазы с последующей реконструкцией ложного воспоминания. Код внедрения: «Вы шли через парк Горького. Был дождь. Вы споткнулись и упали. Ударились головой. Поэтому вы ничего не помните о вчерашнем вечере». Повторить трижды в дельта-фазе сна».«Запись номер один. Контрольная. Объект: Сомова Вера Андреевна, 1943 г.р. Дата: 15 мая 1976 года. Место: закрытый стационар МВД № 4, палата 12. Время: 22:15 по Москве.

Голос был не деда. То есть это был его голос, его тембр, его манера растягивать гласные. Но интонация была чужая. Так говорят врачи в операционной, когда просят скальпель. Холодно. Четко. Без сомнений.

«Вы очень устали. Вы спите, но слышите меня. Дышите ровно. Вдох. Выдох. Хорошо. Сейчас вы пойдете гулять в парк Горького. Там идет дождь. Теплый летний дождь. Вы идете по аллее...»Пленка шуршала. Слышно было, как в палате гудит вентиляция. Потом женский стон. Скрип кроватных пружин. «Вера Андреевна, вы меня слышите?» — голос деда стал мягче, в нем появилась вязкость, тягучесть. «Слышу...» — голос женский, слабый, испуганный.

«Нет. Не упала. Я видела его. Глаза. У него были мертвые глаза. Он держал нож. И кровь на рукаве. Я не могла закричать».Алексей слушал, как дед рисует голосом картинку. Листья. Мокрый асфальт. Мороженое в киоске. Он делал это мастерски. Он не просто приказывал забыть. Он строил новый мир. Прошло минут пятнадцать записи. Внезапно женский голос прервал монотонный речитатив деда:

«Да... парк...»В динамике раздался резкий шорох. Стук. Что-то упало. Голос деда изменился мгновенно. Ушла вязкость. Осталась сталь. «Вера, замри. Слушай меня. Ты не видела нож. Ты видела ветку дерева. Кленовую ветку. Она была мокрая. И сок на ней был красный. Это сок клена. Ты упала. Ты сильно ударилась головой о корень. Поэтому мир плывет. Повторяй за мной. Кленовая ветка. Дождь. Падение. Боль в затылке». «Кленовая... ветка...» — голос женщины затихал. «Спи. Сейчас ты уснешь глубоко. Когда ты проснешься, вчерашнего вечера не будет. Будет прогулка в парке. Ты слышишь меня?»

Щелчок. Запись оборвалась.

«Чистильщик». Дед не считал чужие деньги. Он чистил чужие мозги. Он был тем человеком, которого присылали, когда свидетель видел слишком много. Или не то, что нужно. Он не убивал людей. Он убивал их прошлое. Это было даже страшнее.Алексей остановил магнитофон. В комнате повисла ватная тишина. Слышно было только, как на улице, за кирпичными стенами, ветер треплет отставший лист железа на крыше. Он смотрел на вращающийся диск бобины. Она остановилась не сразу. По инерции сделала еще четверть оборота.

И подпись. Размашистая, чернильная. Рядом еще одна. Врача. И печать треугольная.Алексей почувствовал холод в кончиках пальцев. Он поднес руку к лампе на столе, хотел включить, но вспомнил, что она не горит. Света фонарика телефона хватало только на стол и бобины. Углы комнаты тонули в густой, почти осязаемой тьме. Там, в темноте, лежали папки. «Секретно». «Хранить вечно». «Снять копию запрещено». Он встал. Ноги затекли. Он подошел к стеллажу с папками. Провел пальцем по корешкам. Пыли не было. Дед убирался здесь перед смертью. Знал, что уходит. Папка под номером 1. Год 1965. Он вытащил ее. Внутри — машинописные листы на папиросной бумаге. Слепой шрифт, буквы прыгают. «Акт о проведении сеанса психокоррекции... Объект: Беляев П. С., машинист электродепо... Увидел транспортировку спецгруза в тоннеле метро в неустановленное расписанием время... Рекомендовано: полное замещение эпизода воспоминанием о поломке состава и длительном ожидании в темноте... Исполнитель: Тихонов И. С. Подпись».

Он жив еще? Наверное, уже нет. Ему тогда было сорок. Сейчас было бы сто. Но дело не в нем. Дело в том, что делал дед.Алексей перевернул страницу. Внутри лежала фотография. Маленькая, черно-белая, с волнистыми краями. Мужчина лет сорока, в ватнике, стоит на фоне кирпичной стены. Лицо спокойное. Глаза пустые. Сзади надпись карандашом: «Беляев П. С. После сеанса. 12.02.65».

Под столом, приклеенная скотчем к нижней стороне столешницы, висела записная книжка. И пистолет.Алексей вернул папку на место. Рука дрогнула, и он задел соседнюю коробку с бобинами. Коробка упала. Пленка размоталась, коричневой змеей выскользнув на пол. Алексей чертыхнулся, нагнулся. И замер.

Адреса. Телефоны. Шифры. На последней странице, выведенное каллиграфическим почерком деда, стихотворение. Или инструкция:Он оторвал скотч. Книжка была в коленкоровом переплете, с замусоленными уголками. Алексей раскрыл ее.

Не верь тому, кто помнит всё».«Кто в дом войдет без стука, Тому не слышать звука. Кто старый сон встревожит, Тот спать уже не сможет. Смотри на свет сквозь воду, Узнаешь всю погоду. Ищи не там, где слышно, А там, где вовсе тихо. Вера. Нить. Внук. Обрыв.

Он не взял пистолет. Он положил его обратно под стол и приклеил скотчем. Но записную книжку сунул во внутренний карман пальто.Пистолет был старый. «ТТ». Вороненый ствол, накладки на рукояти потерты до желтизны. Магазин полный. Восемь патронов. Маслянистые, тяжелые.

Алексей стоял в темноте, слушая, как стучит сердце. Стучало оно гулко, отдавая в виски. Провалы. Дед написал про провалы. Он вспомнил утро вторника. Он проснулся, пошел на кухню варить кофе. А потом оказался в метро, на станции «Киевская», и не помнил, как проехал семь остановок. Списал на усталость. На смерть деда. На стресс.Он выключил магнитофон. Лампа индикатора погасла. Комната погрузилась в абсолютный мрак. Только прямоугольник двери в коридор серел далеким светом с лестничной клетки.

Теперь он понял. Это началось. Наследство.

Он закрыл дверь на ключ. Долго возился с замком, потому что руки слушались плохо. Вышел из квартиры, проверил, заперта ли входная дверь. Три оборота. Спустился по лестнице. Во дворе было пусто. Мусорные баки переполнены. Ветер гонял обрывок газеты.

За рулем сидел человек. В шляпе. Он не смотрел на Алексея. Он курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Но Алексей знал, что человек его видит. Краем глаза. Как видят охотники дичь, не поворачивая головы.Алексей поднял воротник пальто. Пошел к арке, ведущей на Петровку. У выхода из арки стояла машина. «Волга» ГАЗ-24. Темно-синяя, почти черная. Номер грязный, заляпанный намеренно. Двигатель работал. Из выхлопной трубы в холодный воздух поднимался белый пар.

Он знал, что вернется в ту комнату завтра. Ему нужно было найти пленку номер два. Ему нужно было узнать, кто такая Вера. И почему дед, который умел стирать память всем, не смог стереть её себе.Он прошел мимо. Не ускоряя шаг. Руку в кармане сжал на записной книжке деда. Угол коленкора врезался в ладонь. «Волга» не тронулась с места. Она осталась стоять у арки, урча мотором. Алексей свернул за угол, к шумной улице. Только там он выдохнул. Пар изо рта смешался с выхлопными газами троллейбусов.

Он не мог ей сказать. Пока не мог.Над городом висел низкий, свинцовый закат. Такой бывает только в ноябре, когда снег еще не выпал, но уже обещает. Он сел в троллейбус. В салоне пахло мокрой одеждой и перегаром. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от матери: «Ты где? Поминали в 4. Тебя нет». Он написал: «Был у нотариуса. Еду».

Алексей подумал о людях, лежащих в «Архиве» на катушках. Они тоже думают, что помнят свою жизнь. Но их жизнь — это кленовая ветка вместо ножа, дождь в парке вместо выстрела, поломка поезда вместо спецгруза в тоннеле. Они спят с открытыми глазами всю жизнь. И даже не знают об этом.Троллейбус дернулся и поехал в сторону Садового кольца. За окном мелькали витрины и мокрые лица прохожих. Все они помнили сегодняшний день. Вчерашний. Свои долги, свои обиды, свои радости.

«Это не болезнь. Это наследство», — вспомнил он строку из письма.Он снова почувствовал, как внутри черепа что-то сдвигается. Легкое, почти неуловимое головокружение. Словно кто-то взял и вырезал кусочек реальности лезвием, склеив края пленки скотчем. Мир стал на секунду плоским и серым. Потом краски вернулись. Троллейбус стоял на светофоре. Он не помнил, как они проехали Тверскую. Пять минут жизни исчезли.

Он должен был узнать все. Иначе в один прекрасный день он проснется в незнакомом городе и не вспомнит, кто он такой. Или еще хуже — вспомнит чужую жизнь, которую вложили ему в голову, пока он спал.Рука в кармане сильнее сжала записную книжку.

Где-то там, в лабиринтах Петровки, в замурованной комнате без окон, тихо гудел остывающий трансформатор магнитофона «Тембр-2М», ожидая, когда внук чистильщика вернется, чтобы нажать на «Пуск» во второй раз.За окном троллейбуса зажглись первые фонари. Их желтый свет отражался в лужах на асфальте. Город готовился к ночи.

Молоко на пленке

Алексей проснулся в пять утра. Сам. Без будильника. В голове звенела пустота, какая бывает после долгой бессонницы, хотя спал он часов шесть. Сны не помнил. Вообще. Будто выключили свет и снова включили.На следующий день пошел снег. Он падал крупными, тяжелыми хлопьями, оседал на проводах и карнизах, глушил звуки. Город стал тише. Только шины машин шуршали по мокрой каше на асфальте.

На столе лежала записная книжка деда. Коленкоровая обложка чуть намокла от вчерашнего снега, уголки загнулись. Алексей раскрыл ее на первой странице.Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина шла от люстры к окну, как русло пересохшей реки. Он смотрел на нее каждое утро уже семь лет. Но сегодня она показалась ему другой. Более резкой. Более темной. Он встал. Прошел на кухню. Включил чайник. Налил воды из-под крана. Вода была холодная, пахла хлоркой.

И снова записи. Но уже другой рукой. Женской. Буквы круглые, старательные, с наклоном влево. Так пишут левши, которых переучивали в школе.Почерк был разный. Не только деда. Первые десять страниц — адреса и телефоны. Написано четко, с нажимом. «Склад № 4. Петровка, 17. Семеныч». «Аптека. Круглосуточно. Врач Соколова». «Гараж. Смена шин. Дядя Коля». Дальше шли шифры. «Объект 12-Г. Сеанс 4. Сопротивление высокое». «Объект 19-Д. Регрессия до 1943 года. Опасно». Потом пустые страницы.

«Ваня. Молоко купила. Хлеб тоже. Буду ждать у Киевского в шесть. Вера».

Это было не «объект». Это было что-то другое.Алексей перечитал трижды. Вера. Та самая. Объект Сомова Вера Андреевна. 1943 года рождения. Женщина, которой дед стирал память в 1976-м. И она ждала его у Киевского вокзала. Покупала ему молоко и хлеб.

Он пил чай и смотрел в окно. Во дворе дворник в оранжевом жилете скреб лопатой асфальт. Снег все падал и падал, и работа его была бессмысленной. Через час снова наметет.Чайник закипел и выключился с громким щелчком. Алексей вздрогнул. Налил кипяток в кружку с пакетиком чая. Чай был дешевый, пыльный, сразу окрасил воду в темно-коричневый.

Нужно было ехать на Петровку. Нужно было слушать вторую пленку. Но сначала — мать. Вчера он соврал ей про поминки. Сегодня она позвонит снова.

Он положил трубку.Он набрал ее номер. Гудки шли долго. Потом щелчок. — Да, Леш. — Мам, привет. Прости за вчера. Задержался у нотариуса. Дед оставил... бумаги кое-какие. Квартиру старую на Петровке. Надо разобрать. — Какую квартиру? — голос у матери стал острым. — У него не было квартиры на Петровке. Он всю жизнь на Кутузовском прожил. Сначала с нами, потом один. — Была. Довоенная. Он ее не продавал. Мам, ты знала, что дед работал не бухгалтером? Пауза. Длинная. Слышно было, как на заднем плане у матери шипит радио. Старая «Спидола» на кухне. Она не выключала ее никогда. — Он был бухгалтером. В тресте столовых. Потом в ЖЭКе. Пенсия у него была восемьдесят два рубля. Я сама документы на похороны оформляла, видела трудовую. — Трудовая книжка может врать. — Леша, что ты несешь? Какая трудовая? Дед был тихий человек. Всю жизнь в цифрах. Ты сам знаешь. Он тебя учил считать на счетах. — На счетах, — повторил Алексей. — Да. На счетах. Он помнил. Деревянные костяшки, потемневшие от времени. Дед сажал его на колени и говорил: «Смотри, Лешка. Это единицы. Это десятки. Это сотни. А это — ноль. Ноль — самое важное. Ноль — это пустота. С нее все начинается». — Ты какой-то дерганый, — сказала мать. — Смерть деда на тебя так подействовала? Ты с ним и виделся-то раз в год. — Нормально все. Я просто устал. Разберу квартиру и успокоюсь. — Там осторожно. Дома старые, проводка гнилая. Смотри не суйся куда не надо. — Хорошо, мам.

Мать не знала. Или знала, но молчала. Второе было вероятнее. Она всегда молчала, когда речь заходила о работе отца. «Папа много работал, Лешенька. Папа уставал. Не приставай к нему с вопросами». Он и не приставал. Дети чувствуют, когда не надо спрашивать. Они просто перестают заходить в комнату, где сидит взрослый с пустыми глазами.

Он вышел из дома в восемь утра. Снег уже лег плотным слоем, скрыв грязь и окурки на тротуаре. Мир стал чище. Ненадолго.Алексей оделся. Старое пальто, шарф, шапка. Сунул в карман записную книжку. Проверил ключи. Они были на месте. Тяжелая связка с длинным стальным ключом от замурованной комнаты.

Человек не смотрел на Алексея. Он читал газету. Но Алексей почувствовал холод между лопаток. Тот самый холод, какой был вчера, когда он проходил мимо темно-синей «Волги» у арки.На Петровку он поехал на метро. Вагон был полупустой. Люди дремали, привалившись к окнам, или смотрели в телефоны. На станции «Тверская» в вагон вошел человек в сером пальто и шляпе. Алексей не сразу его заметил. Человек сел напротив, раскрыл газету. «Вечерняя Москва». Старая, мятая, словно ее читали уже раз десять. Алексей скользнул по нему взглядом. Лицо обычное. Никаких примет. Лет пятьдесят. Усы. Очки в тонкой металлической оправе. Шляпа низко надвинута на лоб.

Может, показалось. Может, обычный пассажир с обычной газетой. Но в «Вечерней Москве» не пишут ничего интересного уже лет двадцать.Поезд затормозил на «Чеховской». Человек в шляпе не вышел. Алексей тоже. Они ехали дальше. «Цветной бульвар». Человек перевернул страницу. «Менделеевская». Человек сложил газету и сунул ее в карман пальто. Алексей решил проверить. На «Савеловской» он резко встал и вышел в последний момент, когда двери уже закрывались. Человек в шляпе остался в вагоне. Поезд уехал. Алексей стоял на платформе и смотрел вслед составу. Человек даже не обернулся.

Он пересел на встречный поезд и доехал до «Пушкинской». Дальше пешком. Снег скрипел под ногами. Двор на Петровке был пуст. «Волги» у арки не было. Только старый «Москвич» с провалившимися колесами, занесенный снегом по самые окна. Стоял тут, наверное, с прошлой зимы.

Алексей прошел в коридор. Дверь в замурованную комнату была закрыта. Он вставил длинный ключ. Отпер.Он поднялся на четвертый этаж. Ключ повернулся в замке. В квартире было холодно. Так холодно, что пар изо рта висел в воздухе белым облаком. Батареи чуть теплые, едва живые. Дед, видимо, не платил за отопление. Или система старая, чугунная, забитая ржавчиной.

Он замер на пороге. Кто-то был здесь. Кто-то вкрутил новую лампочку. Или починил проводку. Или просто вкрутил старую обратно, но она заработала. Так не бывает.В комнате горел свет. Лампа под жестяным абажуром. Тусклая, сорокаваттная, но горела. Вчера она не работала. Алексей точно помнил — он щелкал выключателем, света не было. Он светил фонариком телефона.

Кто-то был здесь ночью. Кто-то убрал окурки. Кто-то переставил пачку.Он медленно вошел. Осмотрелся. Все на местах. Стеллажи с папками. Коробки с бобинами. Магнитофон «Тембр-2М» на столе. Пепельница с бычками. Но что-то изменилось. Пепельница была чистая. Вчера она была полна окурков «Беломара». Он запомнил это точно. Пустая пачка «Казбека» лежала на столе. Сейчас пачка стояла вертикально, прислоненная к корпусу печатной машинки.

Он точно помнил. Женский голос: «У него были мертвые глаза». Щелчок. Конец записи. Он сам нажал «Стоп».Алексей сел на венский стул. Стул скрипнул. Он положил руки на стол. Ладони легли на холодное дерево. Следов на пыли не было. Никаких. Пол был чисто выметен. Он посмотрел на магнитофон. Бобина «Последнее» стояла на месте. Пленка была перемотана на начало. Вчера он оставил ее на середине.

Теперь пленка была отмотана к началу. К словам: «Запись номер один. Контрольная. Объект: Сомова Вера Андреевна...»

Он резко встал, подошел к двери. Осмотрел замок. Царапин нет. Смазка свежая. Ключ у него один. Второй был у деда. Где второй ключ? Он не подумал об этом вчера. Дед умер в больнице. Вещи отдали матери. Мать сказала, что в карманах пальто были только носовой платок и мелочь на проезд. Ключей не было.Алексей почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Не от страха. От злости. Кто-то трогал его наследство. Кто-то знал о комнате. Кто-то ждал, пока он уйдет, чтобы войти и навести порядок.

Он развернул лист.Он вернулся к столу. Сел. Взял коробку с надписью «Последнее». Под бобиной, на дне коробки, лежал сложенный лист бумаги. Вчера он его не заметил. Или его там не было.

Тот же дрожащий почерк деда. Но чернила другие. Не синие, а черные. И строчки прыгали сильнее. Рука дрожала.

Дед».«Леша. Если ты нашел эту записку, значит, ты вернулся. Это хорошо. Значит, ты не испугался. Или испугался, но пришел снова. Это тоже хорошо. Страх — это просто информация. Она говорит тебе, что ты жив. Ты заметил, что в комнате порядок. Не бойся. Это не враги. Это друг. Он приходит раз в неделю. Протирает пыль. Меняет лампочки. Он не читает папки. Он не слушает пленки. Он просто хранит место. Я платил ему двадцать лет. Теперь платить некому. Но он придет еще пару раз. По привычке. Не пугай его. Он глухонемой. Зовут Степан. Фамилию не знаю. Он был уборщиком в том институте. В том самом. Слушай пленку № 2. Она под столом, в коробке из-под обуви. Там же лежит конверт с деньгами. Это тебе. На первое время. Не трать все сразу. И еще. Ты видел «Волгу» у арки. Не смотри в ее сторону. Не ищи тех, кто в ней сидит. Они сами тебя найдут, когда будет нужно. А пока — слушай пленки. В них ответы.