- -
- 100%
- +
Пролог
Я считаю шаги, потому что если считать - значит быть. Один. Два… Семь. Числа сбиваются на подъёме, и я начинаю заново, и это единственное, что держит меня: пока я считаю, меня не поглотили.
Я бегу от того, чьего имени не знаю. Страх не даёт оглянуться потому, что я понимаю: посмотрю - и всё закончится. Тело не слушается. Ноги словно налиты свинцом, колени подламываются, а земля под ними отзывается мягко, как топкий берег, и от каждого шага вверх по нему уходит больше сил, чем должно.
Вокруг - город. Улицы похожи на русла высохших рек, а дома - на остовы кораблей, севших на мель столетия назад. Развалины истлели под тяжестью времени, и корявые деревья, как искалеченные скелеты, протягивают к небу обрубки ветвей - просят, тянутся, не дотягиваются.
Небо - багровое полотно, похожее на разорванную рану. Воздух пропитан смрадом гнили. Каждый вдох режет горло и рождает желание вырваться - отсюда, из себя, из бега, из всего. Дыхание мне не принадлежит. Оно берётся откуда-то со стороны, как чужая мысль в чужой голове.
Позади - тишина. Это самое страшное. За мной не топают шаги, не хрустят камни. Тишина догоняет без звука, и поэтому я не останавливаюсь, хотя ноги уже не мои.
Впереди, среди мёртвых улиц, серые валы - площадь. На площади стоят люди. Много людей. Они не бегут, не кричат, не смотрят на меня. Они стоят так спокойно, как спят, - и я знаю, со смутной, неудобной уверенностью, что если подойду и загляну в лицо хоть одному, мне станет плохо от того, кого я увижу. Я не подхожу. Я не смотрю. Я иду мимо них, и мне кажется, что они дышат мне вслед.
А потом - голос. Он приходит не через уши, а сразу в костях:
— Ария.
Я не оборачиваюсь. Это не моё имя. Оно чужое и родное одновременно, как слово из сна, которое утром не вспомнить, а до утра - невозможно забыть.
— Ария. Продолжай считать.
Храм встаёт над площадью. Он высечен из серого камня, он величав и ужасен, как хранитель забытых тайн. Чем ближе я подхожу, тем гуще воздух: он искрится пылью, волосы встают дыбом, а колючий холод на шее заставляет сердце биться чаще. Холод этот исходит от моей тени - зловещей и пустой, как предвестник беды.
Я останавливаюсь перед вратами. Огромные, во весь склон, они переливаются, как смутное отражение, - и я понимаю с последней ясностью спящего: они не закрыты. Они приоткрыты, и в щели лежит свет, тёплый, как тот, которого я никогда не видела. Мне осталось сделать один шаг.
— Ария, — говорит голос. Теперь он близко. Теперь он мне знаком.
Тень догоняет меня на пороге. Она не бросается - она окутывает. Холодная, безжалостная, терпеливая, как долг, она смыкается вокруг, поглощая целиком, - и в последний миг, когда я ещё могу, я изо всех сил кричу в тёмное:
— Я вспомню!
И просыпаюсь.
Прелюдия. Журнал канцеляра.
Служебный журнал башни Аксерона. доступ: протокол-канцелярия. гриф: личная. составитель: не указан
Сборник вечерних записей, ведущийся в соответствии с регламентом башни (п. 12, «личные журналы первых лиц»), не подлежит огласке, уничтожению и пересмотру. Записи делаются по желанию составителя. Составитель настоящей записи пожеланий не имеет.
Запись первая.
Сегодня гвардия доложила о женщине на мосту. Обычное дело: мел на асфальте, круг, человек внутри круга. Такие случаются раз в месяц. Гвардия их приводит, канцелярия оформляет, публикация - в вечернем своде, строка между «прорвало трубу на втором уровне» и «собака укусила мальчика у хлебного киоска».
Но эту женщину я знаю.
Я знаю её с той зимы, когда мы с ней чертили шов на кальке - три ночи подряд, потому что у нас не сходились расчёты и потому что смеялись мы громко, и её сосед по комнате жаловался в реестр на шум. Она погибла - при официальном происшествии, по официальной версии, с официальным списком на похоронах, из которых я помню троих по делам.
А теперь она пишет мелом на мосту.
Рациональное объяснение у меня есть: ошибка опознания. Сходство. Плохой свет, усталый глаз, похожая осанка. Я занимаюсь городом двадцать лет - я умею объяснять.
Объяснение не работает. Я пересмотрел протокол задержания четыре раза. На фотографии - она.
Запись вторая.
Женщину с моста выпустили. Это не решение - это недоразумение. Гвардия привела, канцелярия не успела, смена закончилась, начальник смены не захотел оформлять лишний протокол в непогоду. Она ушла со своими мелками, глянув на дежурного так, как смотрят не на людей, а на счёт, который не сходится, - и я, читая свод, понял, что дежурному стало страшно, а он не смог бы объяснить почему.
Я знаю, почему.
Потому что она писала не требование. Не лозунг. Не имя, которое ищет. Она писала число.
Я его помню. Я его чертил. На кальке, в комнате с плохой звукоизоляцией, человек, который теперь ходит по мосту с мелом, вычислил это число - и мы вдвоём решили, что город его не должен увидеть. Я закрыл расчёты. Я сам закрывал: печать, канцелярия, «проект закрыт в связи с нереализуемостью».
А теперь оно мелом на асфальте, и его топчут босоножки.
Запись третья.
Я помню, как она смеялась над своими расчётами. Это не манера - это диагноз. Инженеры, которые смеются над собственными ошибками до того, как их найдут другие, - редкость; они проверяют себя жесточайше, потому что знают, где искать. Она не допускала ошибок. Она их вычисляла заранее - и хохотала, показывая мне: «Смотри, вот тут я чуть не уморила город. Смешно?»
Смешно. Я смеялся. Я никогда потом не смеялся так, как в той комнате с кальками.
Я не смеюсь уже много лет. Я не умею смеяться уже много лет - это другая формулировка, и она точнее: смех требует, чтобы рядом стоял человек, над ошибками которого смеются вместе. Я стоял один.
Запись четвёртая.
Сегодня я подписал приказ, о котором буду помнить, пока меня помнят. Гвардия докладывает: женщина с моста снова писала. Число - то же самое. Плюс круг. Плюс - теперь это зафиксировано - имя.
Не своё.
Врат.
Она исследует Шов. Я не знаю, как она нашла следы - архивы закрыты мною лично, лаборатория - двенадцать уровней допуска, реактор под тремя бетона. Но она нашла. И она не остановится: я знаю эту породу. Мы чертили Шов на кальках - я знаю, что останавливает эта порода, и она не останавливается.
Приказ подписан.
«Наблюдение без задержания». Пока - наблюдение. Не потому, что я колеблюсь. Я ставлю наблюдение, потому что мне нужен срок, чтобы понять, что она нашла и как. Если следы Шва открылись сами - реактор врёт мне в отчётах, а это худшая из возможных новостей. Если следы нашёл человек - значит, человек умнее моей канцелярии, а это вторая худшая новость.
И третья причина, о которой я не напишу ни в одном приказе, а напишу только здесь:
Я хочу, чтобы она написала всё до конца. Число. Расчёт. Имя. Всё то, что мы вдвоём похоронили в закрытых папках. Я ждал, что кто-то из нас двоих напишет это до конца. Она писала первой всегда.
Запись пятая.
Гвардеец доложил о визите. Молодой, из внутренней охраны, - тот, что не пьёт, не смеётся и держит в комнате фикус, поливая его по регламенту.
Он спросил меня - в лоб, как задают вопрос не подчинённые, а разведчики: «Кто такая Лина Аскот?»
Я спросил, откуда он знает это имя.
Он ответил, что никому не скажет.
Я понял: сказал тот, кто мог сказать. Значит, следы ведут к моему прошлому, а не только к Шву. Значит, тайна Шва - не тайна бумаги, тайна людей, а людей я умею только стирать.
Я не ответил стражу. Он вышел - ровно, не дожидаясь отказа, как выходят те, кто получил то, за чем пришёл: моё молчание. Молчание - тоже ответ, и в нашем городе по нему читают лучше, чем по протоколам.
Я не знаю, кто из нас двоих - я или он - будет стоять рядом с этой женщиной, когда всё дойдёт до конца. Я знаю только то, что должен был сказать ему и не сказал. То, что не умею сказать.
Я умею стирать. Я не умею держать.
- вот здесь, на этой строке, я обнаружил, что ручка стоит на месте и не пишет. В журнале, по регламенту, не бывает пустых строк. Впрочем, регламент писали не про такие ночи.
Запись шестая.
Сегодня я получил отчёт о наблюдениях. Женщина на мосту - не Лина Аскот. Это другая. Молодая. С такими же руками, как у Лины - исписанными формулами. С такой же походкой - как будто считает шаги. Она ищет то же, что искала Лина.
Я знаю, кто она. Я видел её лицо в записях. Видел её имя в реестрах. Видел, как она росла в руинах, считая каждый камень.
Она — продолжение того, что мы с Линой не закончили. Она - ответ на расчёт, который мы не довели до конца.
Запись последняя.
Если эти записи когда-нибудь прочтёт человек, ради которого они ведутся, - что маловероятно, потому что журнал заперт в столе, а стол заперт в кабинете, а кабинет - во мне, - то прочтёт их в том мире, где мы проиграли.
Это не пессимизм. Это бухгалтерия.
Проигрыш в нашем деле выглядит так: Шов раскроется, врата откроются, и всё, что мы строили, окажется меньше того, что мы недостроили. Проигравший не пишет посланий - проигравший не выходит из кабинета, потому что кабинета больше нет.
Но существует вероятность - малая, я оцениваю её в доли процента, - что эти записи прочтёт не проигравший. А тот, кто придёт после. Тот, кто разберётся, почему число было на мосту, а имя - в вратах. Тот, кто дойдёт до конца расчёта, который мы с ней не закончили.
Тогда - тебе, читающий эту запись в кабинете, которого у меня больше нет:
Не повторяй нашей ошибки. Мы думали, что держим Шов. Шов держал нас. Мы думали, что строим реактор. Реактор строил нас - под себя, под свою старость, под свою смерть, о которой мы не написали ни строки.
И ещё.
Если ты её встретишь - женщину, которая пишет мелом на мосту, - скажи ей, что я не стёр её число. Я его переписал. В почерк, который ты читаешь.
Я не умею держать.
Но я умею хранить.
Записи прекращены. Журнал закрыт по факту ухода канцеляра. Причина ухода: не указана. В протоколе ухода - «без причины». Составитель предсказал бы такой протокол со смехом - громким, как в комнате с кальками.
Канцелярия башни Аксерона. Исполнительный лист #1. Передать по принадлежности.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.